Девушка, которая взрывала воздушные замки Ларссон Стиг
— Я считаю это утверждение абсурдом. У нас имеются ежемесячные отчеты адвоката Бьюрмана, и я неоднократно лично обсуждала с ним данное дело.
— Адвокат Джаннини выдвинула требование незамедлительно освободить Лисбет Саландер от опекунства.
— Никто не радуется больше нашего комитета, когда появляется возможность отменить опекунство. Но, к сожалению, на нас лежит ответственность, означающая, что мы должны следовать действующим правилам. Со стороны комитета мы требуем, чтобы Лисбет Саландер сначала в обычном порядке признала здоровой психиатрическая экспертиза, а потом уже можно ставить вопрос об изменении формы опекунства.
— Понятно.
— Это означает, что ей необходимо пройти психиатрическое обследование, от которого она, как известно, наотрез отказывается.
Допрос Ульрики фон Либенсталь продолжался чуть более сорока минут и сопровождался изучением ежемесячных отчетов Бьюрмана.
Под самый конец допроса Анника Джаннини задала один-единственный вопрос.
— Вы находились в спальне адвоката Бьюрмана в ночь с седьмого на восьмое марта две тысячи третьего года?
— Разумеется, нет.
— Значит, вы не имеете ни малейшего представления о том, правдивы сведения моей подзащитной или нет?
— Выдвинутое против адвоката Бьюрмана обвинение нелепо.
— Это ваша точка зрения. Вы можете составить ему алиби или каким-то иным образом документально подтвердить, что он не насиловал мою подзащитную?
— Естественно, не могу. Но правдоподобность…
— Спасибо. Это все, — сказала Анника Джаннини.
Около семи часов вечера Микаэль Блумквист встретился с сестрой в офисе «Милтон секьюрити» возле Шлюза, чтобы подвести итоги дня.
— Все было примерно так, как мы и предполагали, — сказала Анника. — Экстрём купился на автобиографию Саландер.
— Отлично. Как она держится?
Анника вдруг рассмеялась.
— Она держится замечательно и предстает законченной психопаткой. Ведет себя совершенно естественно.
— Хм.
— Сегодня речь в основном шла о Сталлархольме. Завтра очередь Госсеберги — допрос сотрудников из технического отдела и тому подобное. Экстрём будет пытаться доказать, что Саландер поехала туда с целью убить отца.
— О'кей.
— Но у нас может возникнуть техническая проблема. Сегодня после обеда Экстрём вызывал Ульрику фон Либенсталь из комитета по надзору за органами опеки и попечительства, и та завела речь о том, что я не имею права представлять Лисбет.
— Как это?
— Она считает, что, поскольку Лисбет объявлена недееспособной, она не имеет права сама выбирать себе адвоката.
— Вот как?
— То есть чисто технически я не могу быть ее адвокатом без одобрения комитета по надзору за органами опеки и попечительства.
— И?
— Судья Иверсен должен завтра утром объявить о своей позиции по данному вопросу. Я с ним наскоро переговорила после окончания судебного заседания. Думаю, он разрешит мне продолжать ее представлять. Я аргументировала тем, что для протестов у комитета имелось три месяца и что несколько самонадеянно выступать с подобным заявлением, когда процесс уже начался.
— На пятницу в качестве свидетеля вызван Телеборьян. Помни, его допрашивать должна ты.
В четверг, изучив калибры и фотографии и выслушав многословные выводы технической экспертизы по поводу произошедшего в Госсеберге, прокурор Экстрём твердо заявил, что все доказательства указывают на намерение Лисбет Саландер разыскать отца с целью его убить. Главный акцент в цепочке доказательств делался на то, что она привезла с собой в Госсебергу стрелковое оружие — польский пистолет «Р-83 ванад».
Тот факт, что Александр Залаченко (согласно рассказу Лисбет Саландер) или, возможно, убийца полицейского Рональд Нидерман (согласно свидетельству, оставленному Залаченко до того, как его убили в Сальгренской больнице), в свою очередь, пытался убить Лисбет Саландер и закопал ее в яме посреди леса, ни в коей мере не смягчал того обстоятельства, что она, выследив отца в Госсеберге, направилась туда с целью лишить его жизни. Ей к тому же почти удалось воплотить замысел в жизнь, когда она ударила его топором по лицу. Экстрём настаивал на том, чтобы Лисбет Саландер судили за попытку убийства или его подготовку, а также — в любом случае — за нанесение тяжких телесных повреждений.
По словам самой Лисбет Саландер, она поехала в Госсебергу с целью встретиться с отцом и заставить его признаться в убийстве Дага Свенссона и Миа Бергман. Это заявление имело чрезвычайную важность для определения умысла.
Когда Экстрём закончил допрос свидетеля Мелкера Ханссона из технического отдела полиции Гётеборга, адвокат Анника Джаннини задала тому несколько коротких вопросов.
— Господин Ханссон, среди всех полученных вами данных есть ли хоть один факт, опираясь на который вы могли бы уличить Лисбет Саландер во лжи относительно цели ее поездки в Госсебергу? Вы можете доказать, что она отправилась туда с целью убить отца?
Мелкер Ханссон немного подумал.
— Нет, — ответил он под конец.
— Следовательно, вы не можете ничего сказать по поводу ее умысла?
— Не могу.
— Значит, вывод прокурора Экстрёма, пусть красноречивый и многословный, является лишь предположением?
— Думаю, да.
— Лисбет Саландер заявила, что привезла с собой польский пистолет «Р-83 ванад» чисто случайно, поскольку просто не знала, как ей поступить с оружием, отобранным накануне в Сталлархольме у Сонни Ниеминена, и держала его в сумке. Имеется ли среди технических доказательств что-либо, опровергающее это заявление?
— Нет.
— Спасибо, — сказала Анника Джаннини, садясь. За тот час, пока допрашивали Ханссона, она не произнесла больше ни слова.
Биргер Ваденшё покинул квартиру «Секции» на Артиллеригатан около шести часов вечера в четверг. У него было ощущение, что над ним сгущаются грозовые тучи и близится катастрофа. Он уже несколько недель сознавал, что должность директора, то есть руководителя «Секции спецанализов», он занимает лишь по виду, но на деле никто не обращает внимания на его взгляды, протесты и мольбы. Решения принимает исключительно Фредрик Клинтон. Будь «Секция» открытой и публичной структурой, он обратился бы к вышестоящему начальнику и изложил свои претензии. Но в сложившейся ситуации жаловаться было некому. Он оказался в одиночестве, отданным на милость человека, которого считал психически больным. Самое ужасное, что Клинтон пользовался непререкаемым авторитетом. И сопливые щенки вроде Юнаса Сандберга, и верные работники вроде Георга Нюстрёма — все, казалось, дружно подстроились и подчиняются любому слову этого смертельно больного психа.
Ваденшё признавал, что Клинтон — человек скромный, работающий не ради собственной выгоды, а во благо «Секции», таким, как оно ему представляется. Однако Ваденшё казалось, что вся организация пребывает в свободном падении, под воздействием массового гипноза, при котором бывалые сотрудники отказываются понимать, что каждое их движение, каждое принятое и воплощенное в жизнь решение только приближают к преисподней.
По дороге к Линнегатан, где ему удалось в тот день припарковаться, Ваденшё чувствовал тяжесть в груди. Он отключил сигнализацию, вытащил ключи и уже собирался открыть дверцу машины, когда услышал позади себя какое-то движение и обернулся. Щурясь против света, он несколько секунд вглядывался в стоявшего на тротуаре рослого мужчину, прежде чем сумел его узнать.
— Добрый вечер, господин Ваденшё, — поздоровался Торстен Эдклинт, начальник отдела охраны конституции. — Давненько я не работал на земле, но сегодня мое присутствие показалось мне необходимым.
Ваденшё растерянно посмотрел на стоявших по обеим сторонам Эдклинта полицейских в штатском. Это были Ян Бублански и Маркус Эрландер.
Внезапно он понял, что сейчас произойдет.
— Мне выпала печальная обязанность сообщить вам, что генеральный прокурор решил арестовать вас за целый ряд преступлений, на составление точного перечня которых, вероятно, потребуются недели.
— Что происходит? — возмущенно спросил Ваденшё.
— Происходит то, что вас, с вескими основаниями, арестовывают по подозрению в причастности к убийствам. Вы также подозреваетесь в шантаже, даче взяток, незаконном прослушивании телефонов, в неоднократной грубой подделке документов, в растратах с отягчающими обстоятельствами, в соучастии в проникновении в чужое жилище, в превышении должностных полномочий, в шпионаже и ряде других хороших вещей. Сейчас мы с вами поедем в полицейское управление, где нам никто не помешает, и проведем долгую и серьезную беседу.
— Я никаких убийств не совершал, — задыхаясь, выговорил Ваденшё.
— Следствие разберется.
— Это Клинтон. Это все дело его рук, — сказал Ваденшё.
Торстен Эдклинт удовлетворенно кивнул.
Каждому полицейскому известно, что существуют два классических способа ведения допроса подозреваемого. Злой полицейский и добрый полицейский. Злой полицейский угрожает, ругается, бьет кулаком по столу и ведет себя крайне грубо, чтобы запугать арестованного и таким путем добиться раскаяния и признания. Добрый полицейский — лучше всего этакий седеющий дядя — угощает сигаретами и кофе, ласково кивает и использует рассудительный тон.
Большинству полицейских — но не всем — известно также, что техника допроса доброго полицейского приводит к значительно лучшим результатам. Нахальному закоренелому вору злой полицейский отнюдь не импонирует, а неуверенный в себе любитель, от которого злой полицейский добивается признания запугиванием, скорее всего, сознался бы в любом случае, независимо от техники ведения допроса.
Микаэль Блумквист слушал допрос Биргера Ваденшё из соседней комнаты. Его присутствие стало поначалу предметом споров, но потом Эдклинт решил, что, вероятно, сможет извлечь из наблюдений Микаэля кое-какую пользу.
Микаэль констатировал, что Торстен Эдклинт использовал третий вариант ведения допроса — незаинтересованный полицейский, что в данном случае, похоже, подходило лучше всего. Эдклинт вошел в помещение, разлил в казенные кружки кофе, включил магнитофон и откинулся на спинку кресла.
— Дело в том, что у нас уже имеется против вас весь мыслимый технический арсенал доказательств. Ваши показания интересуют нас лишь в качестве подтверждения того, что нам уже и так известно. Вопрос, на который нам, пожалуй, любопытно было бы получить ответ, — почему? Как вы дошли до такого безумия, что решились начать ликвидировать людей в Швеции так, будто мы находимся в Чили во времена диктатуры Пиночета? Магнитофон работает. Если вы хотите что-нибудь сказать, то сейчас самое время. Если вы откажетесь говорить, я выключу магнитофон, а потом мы снимем с вас галстук, выдернем из ботинок шнурки и поместим вас в следственный изолятор дожидаться адвоката, суда и приговора.
Затем Эдклинт сделал глоток кофе и замолчал. Через две минуты абсолютной тишины он протянул руку и выключил магнитофон. Потом встал.
— Я прослежу за тем, чтобы вас увели в течение пары минут. До свидания.
— Я никого не убивал, — сказал Ваденшё, когда Эдклинт уже открыл дверь.
Эдклинт остановился на пороге.
— Я не заинтересован в том, чтобы вести с вами какие-либо разговоры общего характера. Если вы хотите дать показания, я сяду и включу магнитофон. Все властные структуры Швеции — и особенно премьер-министр — с нетерпением ждут ваших объяснений. Если вы будете говорить, я смогу уже сегодня вечером поехать к премьер-министру и изложить ему вашу версию развития событий. Если же вы рассказывать не станете, то все равно пойдете под суд.
— Садитесь, — сказал Ваденшё.
Все поняли, что он уже сломался. Микаэль вздохнул с облегчением. Вместе с ним здесь находились Моника Фигуэрола, прокурор Рагнхильд Густавссон, анонимный сотрудник СЭПО Стефан и еще двое совершенно неизвестных ему людей. Микаэль подозревал, что по крайней мере один из них представляет министра юстиции.
— Я не имею к убийствам никакого отношения, — повторил Ваденшё, когда Эдклинт снова включил магнитофон.
— К убийствам, — сказал Микаэль Блумквист Монике Фигуэроле. — Их несколько.
— Ш-ш, — откликнулась она.
— Это все Клинтон с Гульбергом. Я ничего не знал об их намерениях. Клянусь. Я был просто в шоке, узнав о том, что Гульберг застрелил Залаченко. Я просто не мог поверить, что это правда… я не мог поверить. А услыхав про Бьёрка, я чуть не получил инфаркт.
— Расскажите об убийстве Бьёрка, — предложил Эдклинт, не меняя тона. — Как оно произошло?
— Клинтон кого-то нанял. Как там все было, мне неизвестно, но его убили два югослава. Серба, если я не ошибаюсь. Задание им давал и расплачивался с ними Георг Нюстрём. Как только я обо всем узнал, я понял, что дело кончится катастрофой.
— Давайте начнем с начала, — сказал Эдклинт. — Когда вы приступили к работе в «Секции»?
Когда Ваденшё начал рассказывать, его было уже не остановить. Допрос продолжался почти пять часов.
Глава
26
Пятница, 15 июля
В пятницу утром место для свидетелей занял доктор Петер Телеборьян. Его речь, безусловно, внушала доверие. Прокурор Экстрём допрашивал его почти девяносто минут, и Телеборьян отвечал на все вопросы спокойно и со знанием дела. Его лицо периодически выражало озабоченность, а периодически — живой интерес.
— Чтобы суммировать… — сказал Экстрём, перелистывая свои записи. — Вы, как психиатр с многолетним опытом, считаете, что Лисбет Саландер страдает параноидальной шизофренией?
— Я все время подчеркиваю, что дать точную оценку ее состояния крайне сложно. Пациентка, как известно, проявляет почти аутизм по отношению к врачам и представителям власти. Я считаю, что она страдает тяжелым психическим заболеванием, но поставить точный диагноз я в настоящий момент не могу. Без обстоятельного обследования я также не могу определить, в какой стадии психоза она пребывает.
— Но вы в любом случае считаете, что она психически нездорова.
— Вся ее история красноречиво свидетельствует о том, что это так.
— Вы имели возможность ознакомиться с так называемой «автобиографией», которую Лисбет Саландер сочинила и представила суду в качестве объяснений. Как бы вы могли ее прокомментировать?
Петер Телеборьян развел руками и пожал плечами.
— А как вы оцениваете достоверность рассказанного?
— О достоверности даже и говорить не приходится. Там имеется ряд утверждений по поводу разных людей, и одна история фантастичнее другой. В целом ее письменное объяснение только усугубляет подозрения, что она страдает параноидальной шизофренией.
— Вы можете привести какой-нибудь пример?
— Описание изобилует деталями и являет собой классический пример гротескных фантазий, свойственных детям. Существует множество аналогичных документов из широко известных дел об инцестах, когда ребенок представлял описание, опирающееся на собственный вымысел, при полном отсутствии технических доказательств. То есть даже очень маленькие дети способны предаваться эротическим фантазиям и говорят об этом так, словно пересказывают фильм ужасов, который видели по телевидению.
— Но ведь Лисбет Саландер не ребенок, а взрослая женщина, — возразил Экстрём.
— Да, и остается только установить, на каком именно уровне умственного развития она находится. Однако по сути вы правы. Она взрослая и, вероятно, верит в то описание, которое представила.
— Вы полагаете, что это ложь?
— Нет, если она верит в то, что говорит, это не ложь. Перед нами доказательства того, что Лисбет Саландер не в силах отличить фантазию от реальности.
— Значит, адвокат Бьюрман не совершал над ней никакого насилия?
— Да. Правдоподобность такого утверждения равна нулю. Ей требуется квалифицированная медицинская помощь.
— Вы сами фигурируете в рассказе Лисбет Саландер…
— Да, это несколько пикантно. Но здесь мы опять-таки наблюдаем, что она дает волю своей фантазии. Если верить этой несчастной девушке, то я чуть ли не педофил… — Он улыбнулся и продолжил: — Но это лишь отражение того, о чем я все время говорю. Из биографии Саландер мы узнаем, что в клинике Святого Стефана ее истязали, большую часть времени держа привязанной к кровати ремнями, и что я приходил к ней в палату по ночам. Это классический пример проявления ее неспособности толковать действительность или, вернее, того, как она истолковывает действительность.
— Спасибо. Я передаю слово защите, если у фру Джаннини имеются какие-либо вопросы.
Поскольку в первые два дня судебного процесса Анника Джаннини почти не задавала вопросов и не высказывала возражений, все ожидали, что она вновь ограничится несколькими обязательными вопросами и затем прекратит допрос. «Защита ведется до неловкости слабо», — подумал Экстрём.
— Да. Имеются, — сказала Анника Джаннини. — У меня действительно есть ряд вопросов, и боюсь, что дело может несколько затянуться. Сейчас уже половина двенадцатого. Я предлагаю сделать перерыв на ланч, чтобы я потом смогла допрашивать свидетеля, не прерываясь.
Судья Иверсен решил пойти навстречу ее пожеланию.
Ровно в 12.00 перед рестораном «Мастер Андерс» на Хантверкаргатан Курт Свенссон опустил свою могучую руку на плечо комиссара Георга Нюстрёма. Курта сопровождали двое полицейских в форме. Нюстрём с изумлением поднял взгляд на незнакомца, сунувшего ему под нос удостоверение.
— Добрый день. Вы арестованы по подозрению в причастности к убийствам и попыткам убийства. Пункты обвинения будут вам зачитаны генеральным прокурором во время оглашения постановления о взятии под стражу сегодня во второй половине дня. Предлагаю вам пройти с нами добровольно, — сказал Курт Свенссон.
Георг Нюстрём, казалось, не понимал языка, на котором к нему обратились, но решил, что Курт Свенссон явно относится к тем людям, за кем лучше идти без лишних протестов.
Инспектор уголовной полиции Ян Бублански прибыл в сопровождении Сони Мудиг и семи полицейских в форме. Ровно в 12.00 сотрудник отдела охраны конституции Стефан Блад впустил их в закрытый отсек владений Службы государственной безопасности на Кунгсхольмене. Они прошли по коридору и остановились возле указанного Стефаном кабинета. Секретарь начальника канцелярии явно впал в полную растерянность, когда Бублански предъявил ему свое полицейское удостоверение.
«Пожалуйста, оставайтесь на месте. Проводится полицейская операция».
Он решительно проследовал к внутренней двери и вошел, заставив начальника канцелярии Альберта Шенке прервать телефонный разговор на середине.
— Что происходит? — поинтересовался Шенке.
— Я инспектор уголовной полиции Ян Бублански. Вы арестованы за преступления против шведской конституции. Во второй половине дня вас познакомят с длинным перечнем отдельных пунктов обвинения.
— Это неслыханно, — сказал Шенке.
— Да, безусловно, — согласился Бублански.
Он велел опечатать кабинет Шенке и поставил перед дверьми двух полицейских, приказав им никого не впускать. Если бы кто-нибудь попытался прорваться в кабинет силой, им разрешалось применять дубинки и даже табельное оружие.
Процессия двинулась дальше по коридору, пока Стефан не указал на еще одну дверь, и вся процедура вновь повторилась с финансовым директором Густавом Аттербумом.
Йеркер Хольмберг, сопровождаемый патрулем полиции Сёдермальма, ровно в 12.00 заколотил в дверь временного офиса на третьем этаже здания, расположенного через дорогу от редакции «Миллениума» на Гётгатан.
Поскольку никто не открывал, Йеркер Хольмберг приказал полицейским ломать дверь, но не успели они взяться за лом, как дверь приоткрылась.
— Полиция, — сказал Йеркер Хольмберг. — Выходите с поднятыми руками.
— Я полицейский, — возразил инспектор полиции Йоран Мортенссон.
— Знаю. И у вас имеются лицензии на чертову массу стрелкового оружия.
— Да, но я полицейский при исполнении служебных обязанностей.
— Плевать я на это хотел, — ответил Йеркер Хольмберг.
Ему помогли прислонить Мортенссона к стене и отобрать у него табельное оружие.
— Вы арестованы за незаконное прослушивание телефонов, грубые нарушения должностной инструкции, неоднократные вторжения в квартиру журналиста Микаэля Блумквиста на Бельмансгатан и, вероятно, по еще ряду пунктов обвинения. Наденьте ему наручники.
Йеркер Хольмберг быстро проверил офис и обнаружил там оборудование, которого хватило бы для студии звукозаписи. Одного полицейского он оставил охранять офис, велев неподвижно сидеть на стуле, не оставляя нигде отпечатков пальцев.
Когда Мортенссона выводили из парадной, Хенри Кортес поднял цифровую камеру «Никон» и сделал серию из двадцати двух фотографий. Правда, профессиональным фотографом он не был, и качество снимков оставляло желать лучшего. Тем не менее пленка была на следующий день продана одной из вечерних газет просто за баснословную сумму.
Единственный за время облавы этого дня не предусмотренный планом инцидент произошел у Моники Фигуэролы. Имея при себе группу поддержки в составе полицейского пикета Норрмальма и трех коллег из ГПУ/Без, она ровно в 12.00 вошла в парадную на Артиллеригатан и поднялась по лестнице в квартиру на последнем этаже, принадлежавшую фирме «Беллона».
Операция планировалась в очень сжатые сроки. Как только силы подтянулись к двери в квартиру, Моника дала сигнал. Двое крепких полицейских подняли сорокакилограммовое стальное стенобитное орудие и двумя точными ударами вынесли дверь. После этого силы пикета, снабженные бронежилетами и дополнительным оружием, заняли квартиру примерно за десять секунд.
Согласно данным наблюдения, проводившегося с самого рассвета, за утро в квартиру проследовало пять человек, считавшихся сотрудниками «Секции». Всех пятерых захватили в течение нескольких секунд и заковали в наручники.
Одетая в бронежилет Моника Фигуэрола прошла по квартире, которая с 60-х годов служила «Секции» ставкой командования, распахивая дверь за дверью, и после беглого осмотра пришла к выводу, что для сортировки множества бумаг, заполнявших комнаты, ей потребуется помощь археолога.
Буквально через несколько секунд Моника открыла дверь в небольшое помещение в глубине квартиры и обнаружила, что оно использовалось как место ночного отдыха. Здесь она внезапно оказалась лицом к лицу с Юнасом Сандбергом. Во время распределения заданий утром еще никто не знал, где его можно будет найти и арестовать, поскольку приставленный к нему наблюдатель накануне вечером упустил его из виду; машина Сандберга стояла на стоянке на Кунгсхольмене, и у себя дома он в течение ночи не показывался.
Они на ночь не оставляют квартиру пустой из соображений безопасности. Естественно. И Сандберг отсыпается после ночного дежурства.
Юнас Сандберг был в одних трусах и выглядел заспанным. Он потянулся к лежавшему на тумбочке табельному оружию, но Моника Фигуэрола наклонилась вперед и смахнула пистолет на пол, подальше от владельца.
— Юнас Сандберг, вы задержаны по подозрению в причастности к убийствам Гуннара Бьёрка и Александра Залаченко, а также за участие в покушении на убийство Микаэля Блумквиста и Эрики Бергер. Наденьте брюки.
Замахнувшись, Юнас Сандберг попытался ударить Монику Фигуэролу кулаком, но та парировала удар чуть ли не рефлекторным движением.
— Шутить изволите? — спросила она.
Ухватив его за руку, Моника с такой силой вывернула ему запястье, что Сандберг попятился и осел на пол. Она перевернула его на живот, придавила коленом крестец и лично надела на него наручники. С момента начала работы в ГПУ/Без ей впервые довелось по долгу службы воспользоваться наручниками.
Передав Сандберга одному из полицейских, Моника Фигуэрола двинулась дальше и в конце концов открыла последнюю дверь в самой глубине квартиры. Согласно полученным в бюро жилищного планирования чертежам, там находилась маленькая каморка с окном во двор. Застыв на пороге, Моника глядела на самое исхудавшее огородное пугало, какое ей когда-либо доводилось видеть. Она ни секунды не сомневалась, что перед ней смертельно больной человек.
— Фредрик Клинтон, вы арестованы за участие в убийствах, покушениях на убийства и целый ряд других преступлений, — сказала она. — Лежите, не шевелясь. Мы вызвали машину «скорой помощи», чтобы доставить вас на Кунгсхольмен.
Кристер Мальм расположился непосредственно против выхода на Артиллеригатан. В отличие от Хенри Кортеса, он со своей цифровой камерой «Никон» обращаться умел. Он использовал короткий телеобъектив, и снимки получились профессионального уровня.
Они запечатлели, как членов «Секции» одного за другим выводили из парадной и помещали в полицейские машины и как «скорая помощь» забирала Фредрика Клинтона. Последний даже взглянул в объектив камеры, и именно в этот миг Кристер нажал на кнопку. В глазах Клинтона читались тревога и отчаяние.
Позднее этот снимок получил премию как лучшая фотография года.
Глава
27
Пятница, 15 июля
В 12.30 судья Иверсен постучал по столу молотком и объявил, что судебное разбирательство возобновляется. Он не мог не отметить, что за столом Анники Джаннини внезапно появился третий человек — Хольгер Пальмгрен, сидящий в инвалидном кресле.
— Здравствуйте, Хольгер, — сказал судья Иверсен. — Давненько я не видел вас в зале суда.
— Добрый день, судья Иверсен. Некоторые дела столь сложны, что юниорам требуется некоторая помощь.
— Я думал, что вы прекратили адвокатскую практику.
— Я болел. Но адвокат Джаннини пригласила меня в качестве помощника по этому делу.
— Ясно.
Анника Джаннини откашлялась.
— Следует добавить, что Хольгер Пальмгрен многие годы представлял интересы Лисбет Саландер.
— Я не намерен заострять на этом вопросе внимание, — сказал судья Иверсен.
Он кивком показал Аннике Джаннини, что можно начинать. Она встала. Ей всегда не нравилась странная шведская привычка вести судебное разбирательство в неофициальном тоне, интимным кружком сидя у стола, словно это чуть ли не званый ужин. Она чувствовала себя гораздо более уверенно, если могла говорить стоя.
— Полагаю, мы можем начать с заключительных комментариев утреннего заседания. Господин Телеборьян, почему вы последовательно отвергаете все высказывания Лисбет Саландер?
— Потому что они, несомненно, далеки от истины, — ответил Петер Телеборьян.
Он чувствовал себя спокойно и расслабленно. Анника Джаннини кивнула и обратилась к судье Иверсену.
— Господин судья, Петер Телеборьян утверждает, что Лисбет Саландер лжет и фантазирует. Сейчас защита продемонстрирует, что каждое слово автобиографии Лисбет Саландер правда. Мы представим доказательства — в виде письменной документации, видеозаписей и свидетельских показаний. Мы дошли в данном судебном разбирательстве до того момента, когда прокурор изложил основные положения, на которых строится обвинение. Мы его выслушали и теперь знаем, что именно инкриминируют Лисбет Саландер.
У Анники Джаннини вдруг пересохло во рту, и она почувствовала, что у нее дрожат руки. Она сделала глубокий вдох и выпила глоток минеральной воды. Потом крепко взялась за спинку кресла руками, чтобы они не выдавали ее волнения.
— Из представления прокурора можно сделать вывод о том, что у него имеется много суждений, но очень мало доказательств. Он считает, что Лисбет Саландер стреляла в Карла Магнуса Лундина в Сталлархольме. Он утверждает, что она отправилась в Госсебергу с целью убить своего отца. Он полагает, что моя подзащитная страдает параноидальной шизофренией и является во всех отношениях психически больной. И такое предположение базируется у него на сведениях, полученных из одного-единственного источника, а именно от доктора Петера Телеборьяна.
Анника сделала паузу, перевела дух и постаралась говорить помедленнее.
— Доказательная база такова, что иск прокурора держится исключительно на мнениях Петера Телеборьяна. Если он прав, все прекрасно: тогда моей подзащитной необходимо квалифицированное психиатрическое лечение, которого они с прокурором для нее добиваются.
Пауза.
— Но если доктор Телеборьян ошибается, положение вещей сразу меняется. А если он к тому же лжет сознательно, то речь идет о том, что моя подзащитная тем самым подвергается правонарушениям — противозаконным действиям, продолжающимся уже многие годы.
Она обратилась к Экстрёму.
— В течение этого заседания мы докажем, что ваш свидетель ошибается и что вы как прокурор поддались на обман и купились на ложные выводы.
Петер Телеборьян насмешливо заулыбался, развел руками и пригласительно кивнул Аннике Джаннини. Та снова обратилась к судье Иверсену.
— Господин судья, я продемонстрирую, что так называемая судебно-психиатрическая экспертиза Петера Телеборьяна от начала до конца является блефом. Я покажу, что он намеренно лжет относительно Лисбет Саландер. Я продемонстрирую, что моя подзащитная подвергалась грубым правонарушениям. И докажу, что она столь же разумна, как любой другой из сидящих в этом зале.
— Простите, но… — начал Экстрём.
— Минутку. — Она подняла палец. — Я не мешала вам спокойно высказываться в течение двух дней. Теперь моя очередь.
Она вновь обратилась к судье Иверсену.
— Я не стала бы выдвигать перед лицом суда столь серьезных обвинений, не будь у меня веских доказательств.
— Пожалуйста, продолжайте, — сказал Иверсен. — Но я не желаю слушать неподкрепленных рассуждений о заговорах. Помните, что за высказанные в суде утверждения вас могут обвинить в посягательстве на честь и достоинство.
— Спасибо. Я буду об этом помнить.
Она обратилась к Телеборьяну, которого, похоже, по-прежнему веселила эта ситуация.
— Защита неоднократно просила дать ей возможность познакомиться с журналом Лисбет Саландер того времени, когда она в раннем подростковом возрасте находилась взаперти у вас в клинике Святого Стефана. Почему нам не предоставили этот журнал?
— Потому что, по решению суда, на него наложен гриф секретности. Решение было принято в порядке проявления заботы о Лисбет Саландер, но если вышестоящий суд отменит это решение, я, разумеется, предоставлю вам журнал.
— Спасибо. Сколько ночей в течение двух лет, проведенных в клинике Святого Стефана, она пролежала привязанной ремнями?
— Я с ходу точно сказать не могу.
— Она утверждает, что речь идет о трехстах восьмидесяти из семисот восьмидесяти шести суток, которые она провела в этой больнице.
— Я не могу сейчас точно указать количество дней, но это, конечно, преувеличение. Откуда взялась такая цифра?
— Из ее автобиографии.
— И вы полагаете, что она сейчас может точно вспомнить каждую ночь, проведенную в ремнях? Это же невозможно.
— Неужели? А сколько ночей помнится вам?
— Лисбет Саландер была очень агрессивной и склонной к насилию пациенткой, и ее, безусловно, приходилось в ряде случаев помещать в палату, свободную от раздражителей. Может, мне следует объяснить предназначение подобных палат…
— Спасибо, в этом нет необходимости. Теоретически в такой палате пациент не получает никаких чувственных впечатлений, способных вызвать беспокойство. Сколько суток тринадцатилетняя Лисбет Саландер пролежала в такой палате привязанной ремнями?
— Речь может идти… навскидку, где-то о тридцати случаях за все время ее пребывания в больнице.
— Тридцать. Это ведь лишь маленькая часть от трехсот восьмидесяти случаев, о которых она говорит.
— Безусловно.
— Меньше десяти процентов от указанной ею цифры.
— Да.
— А ее журнал мог бы дать нам более точные данные?
— Возможно.
— Отлично, — сказала Анника Джаннини, извлекая из портфеля солидную пачку бумаг. — Тогда я хотела бы передать суду копию журнала Лисбет Саландер из больницы Святого Стефана. Я подсчитала записи о пристегивании ремнями, и у меня получилась цифра триста восемьдесят один, то есть даже больше, чем утверждает моя подзащитная.
Глаза Петера Телеборьяна расширились.
— Остановитесь… эта информация засекречена. Откуда вы взяли журнал?
— Я его получила от одного журналиста из журнала «Миллениум». То есть этот документ больше не является тайной, он просто валяется у них в редакции. Мне, возможно, следует сказать, что выдержки из него публикуются в номере «Миллениума», который выходит сегодня. Поэтому я считаю, что суду тоже следует дать возможность на него взглянуть.
— Это незаконно…
— Нет. Лисбет Саландер дала согласие на публикацию выдержек. Моей подзащитной нечего скрывать.
Читать бесплатно другие книги:
