Гробовое молчание Герритсен Тесс

13

Я еще не вижу его, но уже знаю, что он вошел в мою студию. О его прибытии возвестил свист влажного ночного воздуха, ворвавшегося в помещение, когда открывалась и закрывалась дверь. Я не прерываю упражнения, чтобы поприветствовать его, и продолжаю крутиться и размахивать оружием. В широком зеркале я вижу: детектив Фрост завороженно наблюдает за тем, как сабля поет в моих руках. Сегодня я чувствую в себе силу — мои руки и ноги так же проворны, как в молодости. Каждое движение, каждый поворот, каждый взмах клинка продиктован одной из строк старинного сонета.

Все движения очень привычны для меня — одно переходит в другое. Мне не нужно думать о них, потому что тело овладело ими точно так же, как умением ходить или дышать. Моя сабля кружится и наносит удары, а я думаю о полицейском и о том, что скажу ему.

Я дохожу до последней строки сонета: «Феникс возвращается в свое гнездо». Я вытягиваюсь в струнку, мое оружие опускается, а пот холодит лицо. И только теперь я оборачиваюсь к нему.

— Это было прекрасно, госпожа Фан, — восхищенно округлив глаза, говорит детектив Фрост. — Похоже на танец.

— Упражнение для начинающих. Помогает мне спокойно завершить день.

Взгляд полицейского опускается на оружие, которое я держу в руках.

— Это настоящая сабля?

— Ее имя — Чжен И. Она досталась мне от прапрабабки.

— Должно быть, она действительно старая.

— И к тому же проверена в бою. Она предназначалась для сражений. Если не тренироваться с боевой саблей, ни за что не научишься справляться с ее весом и не узнаешь, как она ощущает себя в твоей руке. — Я дважды молниеносно разрубаю воздух, и детектив в изумлении отступает назад. Я с улыбкой передаю ему оружие. — Возьмите ее. Ощутите ее вес.

Фрост колеблется, будто сабля может ударить током. Затем осторожно обхватывает рукоять и неуклюже взмахивает оружием в воздухе.

— Для меня это как-то неестественно, — признается он.

— Да?

— Баланс кажется непривычным.

— Потому что это не простая церемониальная сабля, а настоящая дао. Подлинная китайская сабля. Ее форма называется ивовый лист. Видите, как она изогнута по всей длине клинка? Это традиционное поясное оружие солдат времен династии Мин.

— Когда это было?

— Около шестисот лет назад. Чжен И была сделана в провинции Ганьсу во время одной из войн. — Я умолкаю, а затем добавляю с сожалением: — Увы, в старом Китае война часто бывала обычным делом.

— Значит, эта сабля видела настоящий бой?

— Я уверена, что видела. Когда я держу ее, я чувствую, что старые сражения все еще поют в клинке.

Фрост смеется.

— Если на меня когда-нибудь нападут в темном переулке, госпожа Фан, я бы хотел, чтобы вы оказались рядом.

— Так пистолет-то у вас. Разве не вы должны были бы защищать меня?

— Не сомневаюсь, вы и сами с этим прекрасно справитесь.

Детектив возвращает мне саблю. Я замечаю, что он нервничает из-за близости бритвенно-острого лезвия. Я с поклоном забираю оружие и смотрю на него в упор. Моя прямота заставляет его вспыхнуть. Для полицейского, особенно для закаленного детектива, занимающегося расследованием убийств, такая реакция удивительна. Однако в этом человеке есть неожиданная кротость, восприимчивость, которая внезапно напоминает мне о муже. Детективу Фросту примерно столько же лет, сколько было Джеймсу, когда он погиб, и на лице полицейского я вижу смущенную улыбку мужа, снова ощущаю его природное стремление угодить.

— Вы хотите еще о чем-то расспросить меня, детектив?

— Да. Это касается дела, о котором мы не знали, когда говорили с вами в прошлый раз.

— И что же это?

Похоже, ему не очень-то хочется озвучивать свою мысль. И я уже вижу извинение в его взгляде.

— Дело касается вашей дочери. Лоры.

Упоминание о дочке — как сильный удар в грудь. Я не ожидала его, а потому даже покачнулась.

— Мне очень жаль, госпожа Фан, — говорит он, протягивая руку, чтобы поддержать меня. — Я знал, что это расстроит вас. Как вы? Может, вам присесть?

— Просто… — Я оцепенело качаю головой. — Я с утра ничего не ела.

— Может, вам стоит поесть? Давайте я отведу вас куда-нибудь.

— Возможно, нам лучше поговорить в другой день.

— Мне нужно задать всего несколько вопросов. — Фрост умолкает. А затем тихо добавляет: — Я и сам еще не ужинал.

На мгновение его слова повисают в воздухе. Это пробный шар. Моя рука еще крепче сжимает рукоять сабли — это подсознательная реакция на ситуацию, чреватую неопределенностью. Во всякой опасности кроется благоприятная возможность. Фрост — полицейский, но я не вижу в нем ничего подозрительного. Всего-навсего внимательный мужчина с добрым лицом. И мне отчаянно хочется знать, почему он спрашивает о Лоре.

Я убираю Чжен И в ножны.

— На Береговой улице есть пельменная.

Фрост улыбается, и это невероятно сильно меняет его лицо. Теперь он кажется гораздо моложе.

— Я знаю это место.

— Я только надену плащ, и пойдем.

Мы бредем по улице под мелким весенним дождем, но тактично держимся на расстоянии друг от друга. Я взяла с собой Чжен И — сабля слишком ценна, чтобы оставлять ее в студии. К тому же она всегда защищала меня ото всех невидимых угроз. Даже в этот моросливый вечер китайский квартал многолюден — улицы переполнены гостями, желающими поужинать жареной уткой или рыбой, тушенной в имбирном соусе. Пока мы движемся по улице, я стараюсь сосредоточиться на том, что вокруг, на прохожих с незнакомыми лицами. Но разговорчивый и неудержимый детектив Фрост постоянно отвлекает меня.

— Это мое любимое место в Бостоне, — говорит он, разводя руки так, словно хочет обнять Чайна-таун и всех его жителей. — Здесь лучшая еда, лучшие рынки и самые интересные переулочки. Я всегда любил приходить сюда.

— Даже если приезжали взглянуть на мертвеца?

— Да нет, конечно, — отвечает он, грустно усмехаясь. — Но в этом районе есть нечто такое… Порой мне кажется, что здесь мне самое место. Словно бы я чисто случайно не родился китайцем.

— Ах, вот как. Вы считаете, что перевоплотились.

— Да. И стал типичным американцем из Южного Бостона. — Он смотрит на меня; его влажное лицо немного поблескивает. — Вы говорили, что приехали с Тайваня.

— Вы бывали там?

Он печально качает головой.

— Я путешествовал не так много, как хотелось бы. Правда, медовый месяц я провел во Франции.

— А чем занимается ваша жена?

Затянувшаяся пауза заставляет меня посмотреть в его сторону, и я вижу, что Фрост опустил голову.

— Учится в юридической школе, — тихо отвечает детектив. А через некоторое время добавляет: — Мы развелись. Прошлым летом.

— Мне очень жаль.

— Боюсь, год выдался не слишком удачным, — признается он, но потом вдруг вспоминает, кому говорит это. Женщине, потерявшей мужа и дочь. — Впрочем, жаловаться мне не на что.

— Одиночество — штука непростая. Но я уверена: вы найдете кого-нибудь еще.

Фрост смотрит на меня, и я замечаю боль в его глазах.

— И все-таки вы не вышли замуж во второй раз, госпожа Фан.

— Нет, не вышла.

— Хотя желающие наверняка были.

— Как можно заменить любовь всей своей жизни? — просто отвечаю я. — Джеймс — мой муж. И всегда будет моим мужем.

С минуту он переваривает это. А потом говорит:

— Я всегда думал, что любовь должна быть именно такой.

— Она и есть такая.

Его глаза неестественно вспыхивают, когда он смотрит на меня.

— Но лишь для некоторых из нас.

Мы подходим к пельменной с запотевшими от пара окнами. Фрост быстро шагает вперед, чтобы открыть мне дверь, и это джентльменское поведение кажется мне забавным, поскольку смертоносную саблю несу именно я. Тесный зал заведения переполнен, и лишь везение помогает нам занять последний свободный столик в уголке у окна. Я вешаю саблю на спинку стула и снимаю плащ. С кухни доносятся соблазнительные ароматы чеснока и паровых пельменей — аппетитные напоминания о том, что я не ела с самого завтрака. Из-за кухонных дверей выносят блюда, на которых поблескивают пельмени со свининой, креветками или рыбой; за соседним столом, постукивая палочками о тарелки, какое-то семейство так громко говорит на кантонском, что со стороны это кажется ссорой.

Просмотрев длинное меню, Фрост, похоже, приходит в замешательство.

— Может быть, вы закажете что-нибудь для нас обоих?

— Есть ли пища, которую вы не станете есть?

— Я съем все что угодно.

— Возможно, вам придется пожалеть об этих словах. Потому что мы, китайцы, в самом деле едим все.

Он с радостью принимает вызов.

— Удивите меня.

Когда официантка приносит блюдо с закусками — холодными медузами, куриными лапками и маринованными свиными ножками, — его палочки замирают над этим диковинным набором, но потом он все-таки откусывает кусочек от полупрозрачного свиного хряща. Я наблюдаю за тем, как его глаза округляются от восторга — он сделал открытие.

— Это потрясающе!

— Вы раньше никогда не пробовали их?

— Думаю, раньше я не был особенно смелым, — признается Фрост, вытирая с губ масло чили. — Зато сейчас пытаюсь измениться.

— Почему?

Он замирает в задумчивости; между его палочками зажат кусочек медузы.

— Думаю… думаю, я просто старею, понимаете? И начинаю осознавать, что на самом деле мало чего в жизни пробовал. А ведь осталось не так много времени, чтобы все успеть.

«Старею». Я не могу сдержать улыбки, потому что я почти на два десятилетия старше, чем он, и детектив наверняка считает меня старухой. Но при этом смотрит на меня совсем не так. Я замечаю, что Фрост разглядывает мое лицо, а когда я бросаю ответный взгляд, щеки детектива внезапно вспыхивают. Точно так же вел себя мой муж на нашем первом свидании, весенним вечером, занавешенным густым туманом, очень похожим на сегодняшний. «Ах, Джеймс, — думаю я, — мне кажется, этот молодой человек понравился бы тебе. Он совсем как ты».

Приносят пельмени — мягкие подушечки, наполненные свининой и креветками. Я с удивлением наблюдаю, как тяжело Фросту подхватить скользкое лакомство, и в конце концов он просто начинает гонять его палочками по тарелке.

— Это любимые пельмени моего мужа. Он мог съесть сразу с десяток. — Я улыбаюсь, вспоминая. — Он даже хотел поработать здесь целый месяц без всякой оплаты, если ему скажут рецепт.

— А на Тайване он тоже занимался ресторанным делом?

Этот вопрос заставляет меня взглянуть на Фроста в упор.

— Мой муж изучал китайскую литературу. Он происходил из длинной династии ученых. Поэтому — нет, он не занимался ресторанным делом. Он работал официантом, чтобы выжить.

— Я этого не знал.

— Проще всего предположить, что официант перед вами — всего лишь официант, а продавец продуктового магазина — всего-навсего продавец. Однако в Чайна-тауне так не получится. Помните тех убогих старичков, что играют в шашки у ворот со львами? Некоторые из них — миллионеры. А вон та женщина, что сидит за кассовым аппаратом, — она родом из семьи имперских генералов. Здесь люди совсем не те, кем они кажутся, так что не стоит их недооценивать. В Чайна-тауне этого делать не надо.

Фрост пристыженно кивает.

— Не буду. Особенно сейчас. Прошу прощения, госпожа Фан, если я недостаточно уважительно говорил о вашем муже.

Его извинение кажется абсолютно искренним — еще одна причина поражаться этому человеку.

Я откладываю палочки и смотрю на детектива. Насытившись, я наконец чувствую силы обратиться к предмету, который довлел над нами во время ужина. Шумное семейство, сидевшее за соседним столом, наконец встает, скрипя ножками стульев и разражаясь громким хором кантонских фраз. Когда они выходят за дверь, в зале внезапно устанавливается тишина.

— Вы пришли расспросить меня о дочери. Почему?

Он отвечает не сразу — вытирает руки и аккуратно складывает салфетку.

— Вы когда-нибудь слышали такое имя — Шарлотта Дион?

Я киваю.

— Она была дочерью Дины Мэллори.

— Вы знаете о том, что произошло с Шарлоттой?

— Детектив Фрост, — вздыхая, говорю я, — мне пришлось пережить все эти события, так что они навеки отпечатались вот здесь. — Я дотрагиваюсь до головы. — Я знаю, что госпожа Мэллори была замужем и раньше, за человеком по имени Патрик Дион, и у них была дочь Шарлотта. Через несколько недель после массового убийства она исчезла. Да, я знаю всех погибших и их родственников, потому что я одна из них. — Я смотрю вниз, на блестящую от жира тарелку. — Я никогда не встречалась с господином Дионом, но когда исчезла его дочь, я послала ему открытку с соболезнованиями. Я не знаю, была ли ему по-прежнему дорога бывшая жена и оплакивал ли он ее гибель. Но я прекрасно понимаю, что значит потерять ребенка. Я сообщила ему, что мне ужасно жаль. Написала, что понимаю его боль. Но он так и не ответил. — Я снова перевожу взгляд на Фроста. — Поэтому — да, я знаю, зачем вы спрашиваете о Шарлотте. Вы мучаетесь тем же вопросом, каким задавались все. Даже я сама. Неужели наши семьи действительно прокляты? Сначала исчезает моя Лора, а потом, спустя два года, его Шарлотта. Наши семьи связаны тем, что случилось в «Красном фениксе», и потерей дочерей. Вы не первый полицейский, который расспрашивает меня об этом.

— Полагаю, детектив Букхольц задавал те же вопросы.

Я киваю.

— Он приходил ко мне, когда пропала Шарлотта. Спрашивал, были ли знакомы наши девочки. Отец Шарлотты очень богат, а потому ей уделялось много внимания. Куда больше, чем моей Лоре.

— В своем отчете Букхольц упомянул, что и Лора, и Шарлотта занимались музыкой.

— Моя дочь играла на скрипке.

— А Шарлотта играла на альте в школьном оркестре. Может быть, они встречались? Например, на музыкальном мастер-классе?

Я качаю головой.

— Мы уже неоднократно изучали этот вопрос вместе с полицией. Кроме музыки, у девочек не было ничего общего. Шарлотта училась в частной школе. А мы жили здесь, в Чайна-тауне. — Мой голос затихает, и я сосредоточиваю внимание на соседнем столике, за которым сидит молодая китайская семья с маленькими детьми. На высоком стуле устроилась девочка; ее волосы забраны в маленькие хвостики, которые смотрят вверх, словно острые рожки чертика. Когда Лоре было три года, я причесывала ее точно так же.

Официантка приносит счет. Я тянусь за ним, но Фрост хватает его первым.

— Прошу вас, — говорит он, — позвольте мне заплатить.

— За ужин всегда платит более старый.

— Я бы никогда не назвал вас подобным словом, госпожа Фан. К тому же почти все съел я. — Он кладет на стол наличные. — Позвольте подвезти вас до дома.

— Я живу всего в нескольких кварталах отсюда, в Тайтун-Виллидже. Мне проще дойти пешком.

— Тогда я пойду с вами. Так, на всякий случай.

— Вы хотите этого для своей безопасности или для моей? — спрашиваю я, протягивая руку за саблей, висящей на спинке стула.

Рассмеявшись, он смотрит на Чжен И.

— А я и забыл, что вы вооружены и опасны.

— Поэтому провожать меня нет необходимости.

— Прошу вас. Так мне будет спокойнее.

Мы выходим на улицу, там по-прежнему моросит, и после душного жаркого ресторана приятно вдохнуть прохладного воздуха. Капельки искрятся в волосах Фроста и поблескивают на его лице, и вместо прохлады я неожиданно чувствую жар на своих щеках. Фрост заплатил за ужин, а теперь настойчиво хочет проводить меня домой. Давно уже мужчины не проявляли ко мне столько внимания, и я не знаю, как относиться к тому, что он считает меня такой уязвимой, — радоваться или раздражаться.

Мы идем по улице Тайлера в южную сторону, к старой части квартала Тайтун-Виллидж, и оказываемся в более тихом и пустом районе Чайна-тауна. Здесь нет туристов, лишь ветхие дома с пыльными магазинчиками на первых этажах. В этот час они наглухо заперты за железными дверями. В ярко освещенном ресторане я могла забыть об осторожности. Теперь я чувствую себя беззащитной, даже несмотря на то, что рядом идет вооруженный детектив. Огни за нашими спинами почти угасли, и тьма сгущается. Я ощущаю биение своего сердца и чувствую потоки воздуха, то врывающиеся в мои легкие, то выходящие из них. В моей голове оживает песнь сабли — слова, способные успокоить меня и подготовить к тому, что может произойти.

Моя рука касается эфеса сабли и замирает на нем в полной готовности. Мы минуем тьму, свет и снова тьму. Мои чувства обостряются — кажется, будто сама ночь дрожит вокруг меня.

Мрак оживает. Теперь движение повсюду. По переулку несется крыса. С водостока стекает ручеек воды. Я все вижу и все слышу. Мужчина, шагающий возле меня, ни на что не обращает внимания, полагая, будто его присутствие ограждает меня от опасности. И даже не представляет, что на самом деле, возможно, все наоборот.

Мы сворачиваем на улицу Гудзона, к моему скромному таунхаусу с отдельным входом на первом этаже. Пока я достаю ключи, Фрост стоит в желтоватом сиянии висящего над крыльцом фонаря — там жужжат насекомые, то и дело ударяясь о лампу. Он до конца остается джентльменом — ждет, пока я окажусь внутри, в безопасности.

— Спасибо вам за ужин и вооруженную охрану, — с улыбкой благодарю я.

— Мы пока не очень понимаем, что происходит. Так что будьте осторожны.

— Доброй ночи. — Я вставляю ключ в замок и внезапно замираю.

Фроста встревожил мой резкий вдох.

— Что такое?

— Не заперто, — шепчу я.

Дверь приоткрыта. Чжен И уже обнажена, и я держу ее в руке. Не могу припомнить, когда я успела выхватить ее из ножен. Мое сердце бешено колотится, когда я толкаю дверь ногой. Она открывается настежь, но за порогом видна лишь тьма. Я делаю шаг вперед, однако детектив Фрост отдергивает меня назад.

— Подождите здесь, — велит он. Выхватив оружие, он заходит внутрь и зажигает свет.

Стоя в дверном проеме, я наблюдаю за тем, как он передвигается по моему скромному жилищу, мимо коричневого дивана и полосатого кресла, которые мы с Джеймсом привезли сюда много лет назад, когда только приехали с Тайваня. Я никогда не смогу заменить эту мебель, потому что на ней сидели мои муж и дочь. Души близких людей по-прежнему витают среди этих вещей. Фрост направляется на кухню, а я прохожу в гостиную и тихо стою там, вдыхая воздух и внимательно осматривая комнату. Мой взгляд останавливается на книжном шкафе. На пустой рамке от фотографии. Я чувствую трепет ужаса.