Банкир Катериничев Петр
— Посмотри… Все белое… — Она повернулась на бок и через минуту уже спала, дыша спокойно и ровно.
* * *
…Под лунным светом побережье было абсолютно белым, словно…
…Белоснежный плащ Великого Мастера, казалось, покрывал собою землю.
Алый, словно только что пролитая кровь, крест извивался по всему полю плаща; края креста были изломаны и напоминали лапы хищного, ненасытного паука…
Великий Мастер соскочил с коня, бросил поводья подбежавшему оруженосцу и стремительно поднялся по ступенькам Замка. Он шел через анфиладу громадных залов, увешанных доспехами, богато украшенных изысканными гобеленами франков и тяжелым оружием варваров, восточными кинжалами, инкрустированными карбюшонами, с клинками, изукрашенными арабской вязью или индийской деванагари… Империя Рыцарей Храма была невидима, могущественна и несметно богата. Всех сокровищ не могли вместить ни подвалы семидесяти замков, ни сокровищницы, скрытые в горах Аррагона или пустынных плоскогорьях Кастилии… Империя тамплиеров казалась несокрушимой, но он, Великий Мастер, предчувствовал ее падение.
Белоснежный плащ несся за стремительным рыцарем, словно вихрь поземки…
Он проходил зал за залом, воины храма замирали при его приближении и потом еще долго чувствовали властную силу, исходившую от этого невысокого, сухого человека… Его широкоскулое лицо выдавало славянское происхождение; высокий лоб, тонкий, с едва заметной горбинкой нос указывали на родство с королевским домом величественных когда-то меровингов; тонко очерченные губы выдавали натуру от природы сластолюбивую и капризную, но сведены они были жестко: им управляли не страсти, а воля, несокрушимая воля. Опущенные книзу уголки рта говорили скорее не о презрении к роду человеческому, а о разочаровании и жизнью и людьми. Притом глаза густого зеленого цвета сияли, словно подсвеченные изнутри… В расширенных зрачках будто плясали отсветы пожаров, зажженных и его предками, и его предшественниками на троне Великого Мастера, и его подданными; воспаленные губы, казалось, помнили изысканные ласки красивейших женщин Европы, Палестины, Сирии, испанских куртизанок и жриц любви распутного Крита, гибких юных гречанок и русоволосых красавиц Московии, диких горянок и стыдливых и распутных дочерей некогда непобедимых викингов…
Белоснежный плащ, ниспадающий с плеч рыцаря, несся по коридорам Замка, будто вихрь, заставляя оказавшихся на его пути кавалеров застывать безмолвными ледяными статуями, словно холодный ветер Арктики превращал их за мгновение в нечто бескровное, бестелесное, неживое…
Орден рыцарей Храма составили когда-то девять храбрых и благочестивых рыцарей, поклялись посвятить свои силы, отвагу и жизнь Единому Сущему, подвергаясь любым опасностям на суше и на море, следуя лишь одному закону: защите таинств веры Христовой… «Не нам, не нам, а Имени Твоему…» А сейчас…
Могли ли предполагать основатели ордена Гуго де Пайен и Готфрид Сент-Омер, имевшие одну на двоих боевую лошадь, будущее, полное роскоши?.. Оно настало, но только для их последователей. Сейчас ордену были подчинены девять тысяч командорств Запада и Востока — Иерусалим и Антиохия, Триполи и Кипр, Португалия и Кастилия, Леон и Аррагония, Франция и Фландрия, Италия и Сицилия… Тамплиеры смещали государей и властителей, их мечи обнажались против тех, кто мог помешать их власти… Казалось, ей не будет ни конца, ни границ… Но…
«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут… Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше… никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и мамоне…
А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое».
…Зал, в который вступил Великий Мастер, был особенно величествен. Его высокие своды терялись где-то в невыразимой вышине, откуда на присутствующих изливался мягкий трепещущий свет, и фигуры командоров, укутанные в белые с красным крестом плащи, казались каменными изваяниями. Их было ровно тридцать.
Он был тридцать первым. Его слово было законом и для стоявших здесь, и для тех тридцати тысяч, что ждали этого слова за пределами Замка… Великий Мастер закрыл глаза…
…Его взору представилась Большая Сокровищница Замка. Здесь не было ни золота, ни серебра — только камни. Алмазы и изумруды, рубины и сапфиры — все камни были исключительными… Некоторые были оправлены, другие хранились в специальных, обитых бархатом коробочках. Были и камни-призраки, за ними через столетия тенью двигались смертельные преступления, и каждый, кто владел ими, умирал мучительной, насильственной смертью… Перстень Саладина, повелителя Востока, — желтый алмаз в обрамлении сапфиров… Перстень Ричарда Плантагенета, прозванного Львиным Сердцем, короля Британии… Перстень Фридриха Рыжебородого, германцы называли его Барбароссой… Очень простой перстень — темный рубин в золоте — принадлежал, по преданию, самому Карлу Великому, а до него — легендарному королю Артуру. Великий Мастер вспомнил предание: король Артур, смертельно раненный в битве при Кампланне, не умер, а был увезен на священный, недостижимый для смертных остров Аваллон, где затянулись его раны… И он тайно пребывает на земле Британии и ждет часа явиться вновь — когда наступит крайняя опасность для родной страны… Действительно: место захоронения короля Артура так и не найдено, хотя это пытались сделать и англосаксы, и норманны… Зато известна некая странная надпись, совсем не похожая на погребальную: «Здесь лежит Артур, король Былого и Грядущего»…
Великий Мастер выпрямился. Пора. Перстень с красным камнем исчез в складках его одежды…
…Великий Мастер оглядел монахов-воинов. Речь его была краткой: «Волею Всевышнего и своей с нынешнего часа слагаю с себя полномочия и власть, данную мне братьями и Богом, и предаю свою судьбу воле Провидения»… Рыцарь развернулся и скрылся в маленькой потайной комнате между колоннами… Там ожидал раб. «Делай!» — велел рыцарь. Тускло сверкнул металл, и белый плащ окрасился ярко-алым…
Появившийся перед Собранием командоров оруженосец объявил: «Великого Мастера больше нет».
…Человек средних лет, быстро шагавший по узкой улочке, был одет, как мелкопоместный служилый дворянин. Он появился из маленькой дверцы в стене.
Ничто не привлекало в его облике, только глаза, громадные, густо-зеленые, казалось, в них блистали отсветы многих пожаров, и прошлых, и будущих…
…Минули годы. Бертран де Гот по влиянию Филиппа Красивого стал папой Климентом, а сам король Франции не мог забыть двух вещей: своего пребывания в Тампле в 1306 году, когда толпы простолюдинов бесчинствовали в Париже, — тамплиеры спасли Филиппа и… нечаянно обнаружили перед королем свои сокровища.
Короли не прощают ни чужого богатства, ни чужой помощи: трон единичен и не терпит обязательств ни перед кем! И еще — не забыл Филипп слов, сказанных тамплиерами его брату, Генриху Английскому: «Ты будешь королем, пока справедлив». Филипп Красивый желал быть справедливым только как подобает королю. И — никак иначе.
Избранный новый Великий Мастер Яков Моле вот уже много лет наслаждался могуществом и властью; власть покоилась на несметных сокровищах и казалась не только незыблемой, но вечной… И когда он получил приглашение папы приехать в Париж, совпавшее с просьбой короля — быть крестным его сыну, Великий Мастер в сопровождении шестидесяти избранных рыцарей покинул Кипр и двинулся в путь.
Въезд его в столицу был подобен триумфу римских императоров: тюки с золотом и серебром, навьюченные на десятки лошадей, следовали за Великим Мастером и вместе с ним скрылись за воротами Тампля… Казалось, через город в сопровождении закованной в броню свиты проследовал сам князь мира сего…
Тринадцатое октября 1307 года стало для ордена роковым: по приказанию короля Яков Моле был захвачен вместе со свитой; по всей Франции были схвачены тысячи тамплиеров, их рыцари и служки были пленены и заключены в казематы…
…Серый мартовский день был промозглым от сырого, простудного ветра; мутные воды Сены огибали маленький островок, на котором были воздвигнуты два эшафота: столбы и связки хвороста. Чуть поодаль был поставлен на возвышении навес — для короля Франции и его свиты.
Моросящий время от времени дождь обещал, что смерть обоих, Великого Мастера Моле и Великого Наставника Ги, поверженных властителей самого могущественного ордена, будет мучительной и долгой.
Приговор зачитывал монах-доминиканец: коричневая сутана и капюшон скрывали и его фигуру, и его лицо. Длинные, костлявые пальцы цепко держали длинный свиток пергамента: грехи тамплиеров были велики, они ужасали, но простолюдинов почти не было на церемонии: уже несколько лет по Франции горели костры, уничтожая рыцарей Храма — их сжигали на медленном огне, и редко кто из их близких имел достаточно мужества, чтобы тайно встретиться с палачом и вложить ему в руку тяжелый кошель с золотом — залог быстрой смерти…
— …беззаконных и безбожных, продавших души свои врагу рода человеческого. Они не признают Христа, Святую Деву и святых, плюют на крест и топчут его ногами, а поклоняются в темной пещере идолу, изображающему фигуру человека, накрытого старой человеческой кожей с блестящими карбункулами вместо глаз; ему в жертву они приносят безвинных младенцев, предаются всем мыслимым и немыслимым порокам и мерзостям, кои выдуманы врагом нашим и противником Божиим для соблазна нестойких… Они возмущали души верующих и иными деяниями: колдовством, чародейством, богохульством и поклонением срамным изображениям — и сие все доказано судом Святой инквизиции…
Бормотание доминиканца никто не слушал… Придворные участвовали в церемонии принужденно: смотреть, как сгорят эти два потерявших всякий человеческий облик существа, было совершенно неинтересно; за годы, что те провели в тюрьме, забылось и их былое могущество, и их слава, но присутствовать было необходимо, чтобы не вызвать гнев короля… Единственным чувством, томившим присутствующих, была скука.
Дождь сменился мокрым снегом, погода стала еще более промозглой. Серые воды Сены безлично и равнодушно несли какой-то сор, щепки… Скоро, скоро они примут и пепел вероотступников…
Приговоренных привязали к столбам. Хворост не желал разгораться, чадил густым дымом, и судья потребовал приостановить казнь: он опасался, что осужденные просто-напросто задохнутся в дыму и тогда смерть их будет слишком легкой… По требованию верховного судьи принесли сухих поленьев, подложили их в самое подножие костров… Великий инквизитор остался доволен: жар огня доставал тела вероотступников, слышно было, как трещит одежда, как плавятся волосы на теле…
Филипп Красивый всю церемонию стоял неподвижно; он не шутил с придворными, но и не интересовался особенно казнью. Он просто хотел удостовериться, что тамплиеров больше нет. Что теперь он, король Франции, — единственный полновластный властитель. «Ты останешься королем, пока справедлив», — сказали тамплиеры Генриху, но они желали, чтобы эти слова услышали все мирские властители. Король усмехнулся: что же, слова услышаны — вот результат. И еще — он помнил свое смятенное состояние тогда, во время смуты простолюдинов в Париже, когда рыцари Храма скрыли его в неприступном Тампле; он вдруг понял всю свою беспомощность и зависимость от этих высокомерных людей в белых плащах, по полю которых вились красные кресты, больше похожие на пауков, чем на символ спасения и жизни вечной… Уйти от мятежников, чтобы попасть в заложники в еще более тяжелую и утонченную кабалу — кабалу золотого тельца? Сам он не видел обрядов тамплиеров, но слышал, что поклоняются они чему-то, схожему с карфагенским Молохом… Прав был Катон Старший: «Карфаген должен быть разрушен». Иначе падет держава.
Тампль должен быть разрушен. И-он будет разрушен. Да сбудется сказанное:
»…и он упал, и было падение его великое».
Огонь вспыхнул вдруг. Полный нечеловеческой муки крик разорвал сумрак дня, пламя охватило тела привязанных, и они пропали в нем…
…Нищий старик на берегу Сены издалека смотрел на догорающие костры на острове. Казалось, в его темно-зеленых глазах плясал отсвет этого костра, отсвет всех пожаров, сжигавших непокорные города во все времена и при всех правителях, и тех, что еще возгорятся при властителях будущих, рядом с которыми жестокость нынешних и прошлых, даже таких, как Атилла или Чингисхан, покажется просто невинной забавой недалеких варваров… Нищий размотал грязную тряпицу на левой руке, снял с пальца перстень; украшающий его камень казался темным, но стоило капле света или влаги попасть на его грани, рубин оживал, становился теплым и густым, как малиновое вино. Он разжал пальцы, и перстень без единого всплеска исчез в мутных водах реки. И никто не мог расслышать слово, произнесенное стариком тихо, словно вздох: Грааль.
Глава 30
«Госкомстат обнародовал данные, согласно которым численность населения России в прошлом году сократилась почти на полмиллиона человек, невзирая на приток соотечественников из „ближнего зарубежья“. Такое абсолютное снижение численности стало рекордным за последние пять лет. Число умерших превысило число родившихся в 1, 6 раза; что же касается здоровья наших граждан… Наиболее высокие показатели естественной убыли населения — 10-14 человек на тысячу населения отмечены в Псковской, Тульской, Тверской, Новгородской, Ивановской, Ярославской и Рязанской областях. Все эти, как теперь называют, регионы — основа могущественного в прошлом государства, называвшегося Московией, потом — Россией… Убыль населения в коренной Великороссии такова, что естественной ее может назвать только статистик».
«По одним оценкам, на Западе и в США находится от 700 миллиардов до одного триллиона долларов США т.н. „русских теневых денег“. По другим — за последние 25 лет за рубежом СССР-России оказались активы отечественного происхождения на сумму около двух триллионов долларов США. Чтобы было понятнее, триллион — это тысяча миллиардов; соответственно вся сумма читается примерно так: 2 000 000 000 000 долларов США».
«В прошедшем году в России было куплено иностранной наличной валюты более чем на 51, 5 миллиарда долларов. Россияне потратили на это около 260 триллионов рублей, что примерно соответствует всем доходам Федерального бюджета за год (включая иностранные займы)».
«Скандалы, разразившиеся в последнее время относительно состояний отошедших от дел (временно?) и активно функционирующих высших должностных лиц, раскручены, судя по профессионализму подготовки и исполнения, работниками спецслужб. И это не былые утечки: видны четкие и давние разработки профессионалов. Судя по всему, столкновение между двумя наиболее могущественными группами российских олигархов, одних — ориентированных на западную модель развития, других — отстаивающих идеи существования России в облике великой державы с жесткими контурами государственно-контролируемой экономики и социальной сферы, перешедшее на время в „латентную фазу“, не за горами».
«В России давно известно: деньги — ничто, связи — все. Связи — это власть, это сила, это возможность легально владеть деньгами и всем, что к этому прилагается. Глубинная суть новой волны криминальных разборок связана в России все с той же борьбой олигархических властных кланов: огромные теневые деньги, контролируемые криминалами, — слишком весомый груз на чаше противостояния… Но вопрос о власти всегда, везде и всюду решался и будет решаться мечом… Ибо он — самый весомый аргумент на любой из чаш. И — горе побежденным».
— Ну, приморили! — выругался в полголоса один из бойцов и выключил радио.
— …Мой товарищ акинак, акинак, конь да лук с колчаном, э-эх, пропадешь ты дурак, как дурак, коль не будешь пьяный… — тихонько, вполголоса напевал Саша Шмаков, самый молодой в группе, сидя на ящике из-под пива.
— Ты бы заткнулся, а? — лениво попросил здоровый. Он, как всегда, разместился в углу, и опять — непонятно как: казалось, если он встанет, то не только заполнит собой всю палаточку, но и крышу проломит.
— И стоило ехать ночью? — не унялся молодой. — Чтобы торчать весь день в этом цинковом гробу?
Хлесткий подзатыльник сбил Шмакова с низенького табурета на пол.
— Ты чего гонишь, блин? Ведь напоешь, курочка, так на свою башку! — зло «вставил» ему здоровый. Остальные шестеро тоже посмотрели на молодого: говорить перед работой о… потустороннем — примета наипакостнейшая. Но тот вдруг завелся:
— Ты чего, сука, из себя пахана строишь?! Да мы в Грозном таких…
— Заткнись, малый, а? — медленно выговорил старшой. — Терпение имей.
Сказано: захватить быстро и скрытно. А белым светом — не получится.
— «Малый», «молодой»… — огрызнулся Шмаков. — Как в огонь лезть — не молодой был, годный… Мы там «чехов» херачили, пока вы тут всемером отморозков в легавке ногами мусолили… Там бы посмотрели, кому какая цена… А то — съездили на экскурсию — под замирение… Одно дело — в десантуре работать по «чехам», другое — на блокпостах греться!
Батя завелся было, даже жилка на лбу вздулась, да сдержался… В Чечне их группа провела два месяца. Вернее, не только их — всего бойцов из приморского СОБРа было тридцать. С самого начала Батя «закрутил гайки» — дисциплину установил жесткую. Результат — убитых всего трое: одного снайпер снял — это, считай, несчастный случай, двое других — за жратвой да за водкой в самоволку намылились, ну и… К войне той не то что сердце не лежало — тут покрепче сказать… И Батя сразу выяснил, что кандидатов в Герои России — нет, даже если награду вручит недрогнувшей рукой сам Верховный Главнокомандующий… А потому — главной задачей считал сохранить бойцов. Потому как если деток или жен у кого нет, у того мамка с папкой имеются, и класть ребят за понюшку… Как раз тогда «войнушка» под занавес приняла «вялотекущий характер»: со стороны «чехов» — огонь из всех и любых видов, с нашей — как в достославные брежневские: стрельнул — скажи, чего стрельнул, в кого стрельнул, и гильзу предъяви… Не до такой, конечно, степени, но шибко похоже…
…С армейскими толковали… Один комбат славно сказал:
— Знаешь, на что мы здесь похожи? Это если мужика связать по рукам и ногам, поставить среди стаи подростков, да подначить их… А пока подростки те на площади гужуются и с мужиком разбираются, взять, да дома ихние подпалить…
Оторвутся они на мужике? То-то… А стоит ему кого сапогом задеть — так набегают судейские, правозащитники-плакальщики: геноцид, стрептоцид, деток забижают — ну и другие нехорошие слова… А этим часом — сидят те яйцеголовые, что кашу заварили, в тепле и холе, и денюжки считают… Вот что обидно, блин…
Одно эти умники не учли: русский мужик задним умом крепок… Если его обидят, он враз не полезет соплями размахивать, ему штуку эту с обидчиком кардинально порешить надо, чтоб хоть не самому, хоть внукам тех напастей уж не ждать… И уйдет, и в лесах схоронится, и топоришко откует, один, другой, третий, и кольчужку выправит, да не только себе…
Вот были те монголы с татарами, ослабели мы, и насели татары на Русь шибко… И — что? Где их царства-государства нынче? То-то, что нету. И не потому, что побили их мертво… Просто… Россия — это… По весне посмотри, как тепло от земли идет — березки в рощицах колышутся, потому что живые…
Пришелся ты этой земле — жить на ней и будешь, своим станешь, не пришелся — не станет тебя вовсе… Мытьем ли, катаньем, или сам пропадешь… Сейчас — что?
Волки разве те чеченские на Россию набросились? Все набросились, и кромсают, кромсают по живому…
— Не философствуй, майор. Проще все. Продают нас те, что в Москве. Предают и продают. Так нельзя победить. Там разобраться надо, потом — уже по сторонам смотреть. А щас… Будто вся Россия поделилась на столицу и все остальное… А Москва, известное дело, по чужим бедам не плачет… И в той Москве — укрылись они за Садовым кольцом, как за валом крепостным, и царствуют, да не как в своей стране — как в чужой! На разор!
На Русь — словно нетопыри какие слетелись, нечисть, и хоровод свой мышачий устроили… А мы вертим головами и понять ничего не можем! А почему? А потому, что русский человек устроен по-другому! Он — доброе везде ищет, драка идет — так сначала перетерпит, пока не доймут… А тут драка — не драка, не поймешь, что такое… Словно упыри присосались и сосут соки помалеху… И не отвадятся, пока все не высосут…
— От нетопырей серебряная дуля хороша! И — кол осиновый, — хмыкнул комбат.
— Верно. А знаешь, из чего ту пулю в старину лили?
— Ну?
— Копейку серебряную плавили, или сворачивали — и вот тебе и пуля. И сила в ней — не от металла вовсе, от образа святого Георгия Победоносца на белом коне… Вот этого-то нечисть всякая снести и не могла! Когда символом государства — орел с Победоносцем на щите — непобедимо оно…
— Наивняк ты, майор, хоть и сивый… Политика, она штука тонкая и верности не любит.
— В том-то и дело, что наоборот! Без верности да без со вести — кодла и получается, так-то. Я бандитов не год и не два ловлю, насмотрелся.
— Это ты верно. Когда совести в людях нет — это кодла. Посидели тогда еще, все больше молчали. Каждый о своем, а получалось… А получалось — о нашем…
…А Саша Шмаков, как пришел к СОБРам, был сперва среди молодежи, да еще — бешеный как черт. Генерал Васнецов отдал его в группу Бати «на перевоспитание»:
«Мы не варяги, нам не рисковые ситуации нужны, а результативная работа». Но парнишку в Чечне изломало порядком, попал он под самое жестокое, январское наступление «генерала Паши», да так и не отошел до конца, корил «дедов»…
— Слушай, Шурик, — обратился к молодому тот же здоровый, — мы тебя к себе не шибко звали…
— Да просто сволочь я всю эту разожратую ненавижу, зубами грызть готов, а не ля-ля разводить!
— Злой ты…
— А вы добрые, да?
— Мы — справедливые. Работа такая.
— На хер кому сдалась эта справедливость, понятно? Думал, попаду к «серым», у них хоть без бумажек и поживее, а если разобраться — то полная труха…
— Ты не горячись, парниша, смолкни… Вон, тебе Геннадьевич сказочку расскажет… Он у нас образованный, грамотный, сказок много знает… Да и мы послушаем, надо же как-то день перекоротать…
— Может, водки лучше выпьем?
— Не, водки нельзя… Чайку — можешь, жратвы здесь навалом, покурить — только не всем враз… Это — жизнь, а не засада… А то хочешь — дремай, хочешь — сказку слушай.
Группа захвата разместилась впритык в палаточке напротив пансионата. Всего их стояло три, летом — и клиент, и навар, зимой работала одна, и та — с грехом пополам, только по базарным дням. Сегодня был обычный. Вытащили под утро из койки капитана Назаренко, объяснили тому накоротке «диспозицию», поехали за станицу, на побережье, к пансионатам. «Рафик» приткнулся к палаточке тихонько — ну привезли коробейники товар, и кому какое дело. Теперь оставалось ждать.
Приказ был: «быстро и скрытно». А белым днем из «Лазурного берега» скрытно — никак.
— Ну что, Геннадьич, давай сказку-то… Хоть и враки, а слушать приятно…
Боец, которого назвали Геннадьичем, отличался от других щуплым сложением, но оттого не был хилее. Было ему под сорок, к СОБРам прописался лет пять назад — до того работал в каком-то техникуме преподавателем истории; потом, по причине двадцатилетнего увлечения каратэ, попал в хранители тела средней крутости персоны; ровно через десять месяцев закончил эту карьеру на больничной койке с тремя пулевыми ранениями и под статьей. Притом искренне считал, что ему крупно повезло: бывшие партнеры по спаррингам и каратэшному подполью теперь пропорционально разместились либо в органах внутренних дел и близких к ним, либо в салонах «мерседесов» или местах не столь отдаленных — это уж кому как покатило. Короче, партнеры из ВД, уразумев, что их «сэнсэй» попал по наивности в чужие разборки, из-под статьи вытащили, а раны сами затянулись. А у Бориса Геннадьевича Грешилова осталась незаживающая обида уязвленного самолюбия: кинул его «персона», как голого лоха, да еще и шкуру попортили… Ко всему, морочить голову малолеткам Грешилов вконец замучился; а потому, когда предложили повоевать с преступностью — влегкую согласился. В Чечне в нем открылся дар рассказчика: бойцы слушали его раскрыв рот, и хотя многие исторические факты он безбожно перевирал, оттого было интереснее и ему самому, и остальным.
— Про что сказку-то?
— Давай про старое.
— Про старое — так про старое. — Грешилов задумался на минуту, словно погружаясь туда, в непроглядную муть отлетевшего времени, в историю, которая, увы, никого ничему не учит.
— Великая Римская империя германской нации развалилась после изгнания Генриха Льва. Страну разорвали в клочья ненасытное властолюбие баронов, интриги завистливых соседей, череда войн, обессилили крестовые походы. Рыцари, младшие сыновья в семьях, кроме титула и храбрости, не получали ничего. По большим и малым дорогам грабили шайки обнищавших феодалов и озверевших до дикости простолюдинов; беззаконие сделалось законом, насилие и смута стали такими же естественными, как любовь. Бароны и рыцари пировали с вассалами в тяжелых цитаделях, окруженные верной охраной и каменными стенами; там, внизу, люди постепенно превращались в скотов, сходя с ума от вечного страха… К тринадцатому веку эпоха высокого рыцарства близилась к закату; наступало безвременье. Могущество и насилие повсеместно заняли место права и правосудия; бароны и рыцари возвели насилие в ранг закона; кто смел, тот и мог. Тогда-то и образовалось Вестфальское судилище.
Вестфалия заключала в себе страну между Рейном и Везером; Гессенские горы составляли ее южную границу, а Фрисландия — северную. Там и были созданы Священные фемы. Люди называли их — Вольные судьи. Главной задачей Вольные судьи поставили себе справедливость: захватить виновных в преступлении, кто бы они ни были, и наказать прежде, чем они узнают об ударе, им угрожающем… И — покарать преступление… Любое. Существование этого тайного общества, как орудия «гласа народа», как защитника его от всех и всяких притеснителей, скрытно поддерживалось людьми, и власть его была хотя и тайной, но оттого не менее значимой, ибо опорой ей служило сочувствие и уважение народа…
…Грешилов вел рассказ неторопливо. Бойцы забыли и об усталости, и о голоде, и обо всем на свете… Люди, вершившие справедливость, были понятны им и близки… Только… Только бывает ли справедливость? И нужна ли она кому? Или — этим понятием все, кому не лень, маскируют собственные алчность и властолюбие?..
— Вот это были мужики! — подытожил Саша Шмаков, когда Грешилов закончил рассказ. — Пока в Думе эти задроты перетирают, что, кому и сколько, пока в Кремле прикидывают, сколько, что и кому, должен кто-то и людей защищать. И от тех, и от этих. А то — что толку? Вяжем мы «солдат», и даже если отправились они по этапу — так у них карьера такая, без этого нельзя. А «генералы» и там, и там сидят, коньячок попивают, и ни хрена не боятся. Нужно, чтобы боялись!
— Саша, Саша… То ж он про немцев рассказывал. Знаешь поговорку? Что русскому хорошо, то немцу — смерть. И наоборот. Анекдот хочешь старенький? Про институток?
— Ну?
— Собрались, значит, после Олимпиады девки из разных там вузов и техникумов, и вопрос самый животрепещущий решают: чьи тетки в Москве центровее?
Покумекали, решили: не фига мужикам вообще за так давать, вон иностранцы правильно говорят: «Любовь придумали русские, чтобы за это дело не платить».
Подумали, пошли в райком, говорят: будем валюту для страны зарабатывать.
Секретарь спрашивает первую, из политеха: «Сколько нужно денег, чтобы переоборудовать общежитие в публичный дом?» Та отвечает: «Тыщу рублей.
Занавесочки на окна, то-се, абортарий…» Спрашивает вторую, из педа. Та:
«Десятку». — «Чего столько?» — «Табличку на здании поменять». Третью, из медучилища: «А вам — сколько?» — «Две копейки. Позвонить, обрадовать девчат, что перешли на легальное положение». Ущучил?
— Что все девки — стервы?
— Да при чем тут девки?! Сколько, по-твоему, стоит превратить любое специальное подразделение или отдел спецслужбы в то, что сейчас называют «криминальной структурой», а? Две копейки старыми деньгами, понял! Только вывеску сменить… а ты говоришь — «надо, чтобы боялись». Кого? Тебя, школьника, «чехами» по случайности недобитого?
— Так чего там, мужиков настоящих нет, что ли?
— Мужики — есть, а только кто их во что посвящает?
— Получается — вилы? Посвящать в задание всех кого ни попадя — тоже нельзя: утечка пойдет, пацаны на засаду нарвутся…
— Во-во. Кидняк.
— Тогда на хер мы вообще нужны? Вот взять хотя бы сегодня! Отдали нам приказ, сидим, кого ловим, зачем? Да еще — оружия не брать…
— Приказ — приказом, а дело — делом, — ухмыльнулся Батя. — Если выпить не наливают, мужики приходят со своим. А ну, хлопцы, у кого ствола нет, крякните по-утиному!
Хлопцы ответили дружным тихим ржанием.
— Выходит, я один тут, как фраер, без «пушки»?
— Вот так вот. «Ходит по миру мужик с мордой перекошенной — отвяжись, плохая жизнь, привяжись хорошая!» Учись, студент, пока мы живы! И приказ надо исполнять, и «голова у всех — одна, как и у меня», — напел здоровый. — Поберечь никогда не вредно. Тем более береженого — Бог бережет.
— А все одно, не лежит у меня сердце к этому сидению — словно кильки в банке, и неясно, кто сожрет! — отозвался Шмаков.
— Чему быть — того уж не воротишь. А наше дело — телячье: прокукарекать, а там хоть и не рассветай!
Глава 31
Альбер проснулся задолго до рассвета. Проспал он всего часов пять, но спал спокойно и безмятежно, прекрасно отдохнул, тщательно и неспешно побрился, напевая что-то приятное. Усмехнулся, уже уловив, какую именно мелодию напевает:
»…и вновь продолжается бой!..» Нет, что ни говори, а советская пропаганда умела воспитывать из детей патриотов и бойцов; сейчас дети растут без детства; он же с удовольствием вспоминал и заорганизованные шеренги пионеров, и свои удачные побеги из пионерского лагеря на речку…
За окном было темно. Совсем. Центр Москвы сиял огнями, как раньше витрины продмагов — продуктами, вызывая раздраженное недовольство провинции; но здесь была окраина, и освещена была только небольшая площадка перед круглосуточно работающим ларьком, к которому нет-нет да и подтягивались в одиночку или группами рано просыпающиеся алканы или любители чего-нибудь покрепче.
Пора.
Альбер вышел из подъезда и быстро двинулся по улице. Как и следовало ожидать — никакого движения: если бы наружка объявилась уже сейчас, то она была бы демонстративной, то есть намеренно способной спровоцировать объект к тому или иному действию или бездействию. Мужчина пересек сквер, открыл «ракушку», плюхнулся на застывшее сиденье «форда-скорпио», проверил машину по оставленным «маячкам» — нет, ее не трогали. Скорее даже не подозревали о ее существовании.
Неспешно прогрел мотор… Ну а теперь — поехали!
Автомобиль выскочил на шоссе на огромной скорости и повернул в сторону от Москвы. Первые огоньки преследователей Альбер увидел только через десять минут.
Усмехнулся: молодцы, ведут грамотно, шли на «темной» машине, водитель — в «очках» — специальном приборе ночного видения. «Габаритки» включили только на подходе к посту ГАИ: теперь времечко суровое, машину с любыми номерами могут остановить, а летящую на предельной скорости и полностью «темную» — и подавно.
Да и с выездом на трассу — просветлело: она была освещена, и вести авто в «очках» просто невозможно. Альбер чуть снизил скорость, снова прибавил; огни какое-то время держались на определенном расстоянии, потом исчезли. Машина отстала? Съехала на проселок? Шоссе здесь было довольно хорошо освещено, она не могла остаться незамеченной…
Какой-то автомобиль нагонял Альбера. Но это была другая машина. Шестисотый «мере» с затемненными стеклами. Догнал — и промчался мимо… Он снова проверился… Еще одна машина сзади… Обставили? Ну что ж — если его ведут с таким шиком, в шесть — восемь машин — это приятно. Утверждать, впрочем, он этого не мог: при такой профессиональной «наружке» про хвосты можно или точно знать, или чувствовать. Ежели, конечно, это не паранойя… Впрочем, даже если ты параноик, это не значит, что тебя никто не преследует.
Автомобиль вышел на скоростной участок шоссе. Длиннющий, прямой как стрела, под слоем шлама он был уложен бетонными плитами; на этой трассе было несколько таких участков. М-да… Велика была держава — на случай войны практически весь Союз был «снабжен» по основным шоссе такими вот «линейками», где свободно мог сесть не только истребитель-перехватчик, но и стратегический бомбардировщик! А нынче? Машины настолько изношены, что взлетают исключительно на «честном слове», да и то — благодаря мастерству летчиков. Черт его знает…
Раньше и название для авиационных машин было поэтичное: «Крылья Родины»… А ведь так и есть… Авиация, космонавтика крылья народа, воплощение неосознанной мечты о свободном полете, вдруг претворяемое в действительности…
Авиационные парады поднимали дух людей — Бог весть почему… Три профессии в армии пользовались исключительным авторитетом и вниманием руководства: летчики, «крылатая пехота» и… разведка. Именно разведка, а не надзирающие особисты…
И еще… Вот ведь штрих… Единственный из министров, кроме обороны, входивший в Политбюро, был министр культуры! Культура — это молодежь, это будущее! Две вещи нельзя упускать никогда: вооруженные силы и молодежь! Первые — защита страны, вторые — ее будущее… Сейчас Россия живет и без защиты, и без будущего.
Мысли Альбера неслись стремительно, словно километры шоссе под колеса бешено мчащегося автомобиля. Явного хвоста за ним не было. Ему или верили, или — «списали». И то и другое — задевало самолюбие. Скоро эти ребятки узнают, что может натворить даже один «гуляющий сам по себе» профессионал такого уровня!
Альбер нажал тормоз на скорости, крутнул руль. Автомобиль развернулся с визгом почти на месте и помчал обратно. Преследующая его машина теперь неслась навстречу. На губах Альбера блуждала полуулыбка: в левой руке был зажат «кедр» с глушителем, мужчина выставил оружие в окно и нажал спуск. Пули крошили лобовое стекло, машина вильнула, опрокинулась и покатилась по дороге, перевернувшись дважды. Следующая — обнаружила себя: водитель как-то неловко вильнул, потом выровнялся, прижался к обочине. «Форд» Альбера промчался мимо, очередь прошила автомобиль, он вспыхнул клубом огня — пуля угодила в бензобак.
«Форд» прошел еще метров сто, нырнул на малозаметный, занавешенный еловыми лапами проселок. В полукилометре от Основного шоссе на обочине тихо дремал скромный «уазик» с эмблемой лесничества на борту. Альбер поменял машины.
Оформил оставленный автомобиль «пластиком», выставил детонаторы. Когда «уазик» натужно пробирался уже по узенькой, занесенной дачной дорожке, сзади ухнуло: это преследователи нашли «форд». Вместе со смертью.
Сделав преизрядный крюк, «уазик» въехал в Волоколамск. Остановился перед небольшим деревянным домиком; мужчина сам открыл ворота, загнал «вездеход» в глубь двора, отомкнул приземистый, невзрачный гараж. Там стоял новехонький «БМВ»; по российским дорогам этот «конек» скакал куда резвее «порше», да и был куда незаметнее: многие из братвы, кому по рангу катать на шестисотых было еще рано а на «лендроверы» пересели все, кому не лень, катались на привычных «бээмвэшках», правда, меняя модели. Этот, цвета ночного неба, выглядел изящно и с шиком. Альберу вдруг пришла забавная мысль: может быть, российская братва освоила первым именно этот автомобиль, так сказать, по созвучию?.. Очень уж на БМП похоже!
Машина выехала из городка и помчалась в сторону Москвы. Рассвело, и в потоке похожих авто, на которых деловые мчались кто на стрелку, кто на покой — после бурной ночки, — «бээм-вэшка» стала просто элементом дороги. Низкое небо, притиснувшее к земле эти ползущие букашки… «Поразительно… Поразительно, как наш народ гармонирует с природой!» — улыбнулся Альбер, вспомнив слова Герцога из фильма про барона Мюнхгаузена. Странная страна Россия… Мюнхгаузен… Имя, ставшее нарицательным, — имя вруна и совершенного фантазера… Кажется, и в психиатрии даже есть такой термин: синдром Мюнхгаузена — это считается болезненным состоянием, характерным внутренней убежденностью в правоте своих вымыслов, почти насильственная тяга к псевдологии и фантазированию, причем без всякой видимой практической пользы для больного… Альбер снова усмехнулся, представив длинный легион политиков — за трибунами и без оных… Лучше всего они бы чувствовали себя в больничных палатах… Впрочем — доктора в подобных заведениях мало чем отличаются от пациентов… Синдром Мюнхгаузена… А между тем реальный барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен был именно тем человеком, который встретил четырнадцатилетнюю немецкую принцессу на границе России и сопровождал в Петербург, посвящая юную девочку во все тонкости и хитросплетения дворцовых интриг… Принцесса Софи со временем превратилась в императрицу Екатерину Великую, и ее правление было названо «золотым веком».
Автомобиль мчался на хорошей скорости. Альбер чувствовал приятное, бодрое возбуждение. Он никогда не понимал придурков, употребляющих наркотики или пьющих водку, как воду. Как не понимал и придурков-писателей, выдумывающих всякие комплексы по поводу убийства. Хотя… Конечно, какой-то Раскольников, который сидит в затхлой комнатенке и сто раз прокручивает и то, как он укокошит никому не нужную старушонку, и то, как заживет потом, на полученные денежки…
У нынешних отморозков таких проблем нет: когда в голове всего две параллельные извилины, водка и бабы, то болтаться пустым умствованиям там просто негде. А для него, Альбера, — это просто привычная работа. И для него, и для тех, кто играет против него. Каждый поставил жизнь, и живет потому — с удовольствием!
Этакий вариант русской рулетки. Как у Александра Сергеевича? «Все то, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья…» Или…
«Легко бродить по краешку огня…» Стоп. Откуда это?.. С той кассеты, с записью допроса Дорохова. Он пытался ее слушать — но все это не для него. Проще — встретиться лично и понять. То, что он, Альбер, сумеет понять все, что ему нужно, он и не сомневался. Настроение было таким, словно он окунул голову сразу, вдруг в ледяную воду… Говорят, так чувствуют «приход» завзятые кокаинисты, когда вдыхают «снежок»…
Неожиданно Альбер вспомнил читанную давным-давно новеллу Цвейга «Амок».
Так малайцы называли манию сумасшедшего, неудержимого стремления к чему-то, наступающую в сумеречном состоянии сознания и характеризующуюся агрессивно-разрушительными действиями и по отношению к окружающим, и по отношению к себе… Ему вдруг показалось, что сейчас в этом состоянии пребывают все — и Кремль, и Замок, и он сам, Альбер. Ну и пусть. Значит — тому и быть.
Возникшее неожиданно где-то внутри чувство было странным — смутная ярость, грань смеха и плача… Альбер бросил в щель рта сигарету, прикурил, зрачки его сузились, будто вокруг разом наступила кромешная тьма. А в голове крутилась и крутилась одна и та же строчка: «…легко бродить по краешку огня…»
* * *
Огня Магистр не зажигал. Тихо ходил по мягкому ворсистому ковру и думал. А вообще, он стал плохо спать. Раньше объяснял себе это нервотрепкой, но и сам понимал, что лукавит. Нервотрепки хватало всегда. В последнее время на него навалились какие-то жуткие, противные предчувствия. Естественно, ни к каким врачам он обращаться не стал, прочел было несколько статей из разных невропатолого-психо-аналитических журналов, да и бросил — от греха…
Неврастения, психостения, депрессия… Длительный стресс… Синдромы — абулический, адаптационный, аментивно-ступидныйапоплектиформный, аффективно-бредовый, внешнего воздействия, вторжения, гебефренический, лабильности волевого усилия, ночной еды, одичания, повторяемости восприятий и сенестопатий, расстройства побуждений… Бред! Особенно Магистра удивили такие названия, как синдром Ундины или Тантала-Полифема… Нет, этих психиатров просто закрывать нужно в их же учреждениях, и — всех разом!
И тем не менее ночами Магистру не спалось. Снотворных он избегал, а водка не помогала. Просто голова становилась тяжелой, чугунной, мысли в ней ворочались вяло и тяжко, но они крутились и крутились все по тому же кругу, будто заезженная кассета… Несколько раз за ночь он поднимался, курил, ложился снова и снова не спал… В голову лезли ненужные воспоминания — о тех, с кем работал когда-то и кого уже давно не было рядом… Он видел, как менялся мир…
Когда-то, еще тридцатипятилетними юнцами, они сидели за бутылкой вдвоем с приятелем, и им казалось, что в жизни они перевидали всякого, и ничего нового уже не увидеть и не испытать… Через год этого приятеля нашли мертвым в собственной квартире, и никто даже толком не потрудился «замазать» совсем уж крайний для здорового мужика диагноз: «острая сердечная недостаточность». Люди сгорали… А во власти они сгорали куда быстрее, чем где бы то ни было; хорошо, если у раздолбая при мантии хватало воображения представить себя историческим деятелем: милый самообман позволял ему продержаться дольше, подпитывал, словно наркотик, — такой же сладкий и такой же разрушительный, как вовремя не схлынувшие детские иллюзии…
Да, детство… Когда-то по телику даже передачка была под таким названием:
«Родом из детства». Или как-то еще… Саму передачку Магистр не помнил, но название упало как-то сразу. Строка из стихотворения, что ли? Помнится, он дважды удивился красоте названий — «Они были смуглые и золотоглазые» Рэя Брэдбери и «Немного солнца в холодной воде» Франсуазы Саган. А в его детстве не было «немного солнца», а была громадная московская коммуналка, замотанная мать, несколько зачитанных до дыр книг на пузатой этажерке и портрет Сталина в светлой ореховой рамке. Знаменитый портрет, где Вождь прикуривает трубку.
Именно с ним и были связаны все его воспоминания при слове «отец». Он не помнил никаких репрессий тридцать седьмого, но помнил задерганного, скрипящего кожей ремней дядю Гену из дома напротив, при появлении которого вся их многоголосая квартирка замирала… Пацана выпроваживали гулять, дядя Гена помогал матери «по хозяйству». Когда мальчик возвращался, дядя Гена был уже хорошо навеселе, дымил папиросой, угощал его сладостями… А как-то…
В соседней комнате жил с женой дядя Саша, длинный, как ходульная верста, врач-патологоанатом. Был он человеком пьющим, но пил тихо, к его шарканью по утрам, красным глазам, трясущимся рукам, когда он, не завтракая, торопился еще затемно на работу, все привыкли. Мальчик помнил: руки у него были необычно сильные, будто литые, словно он не трупы резал, а металлические прутья гнул. Но раз в три месяца тихий выпивоха запивал вкрутую, влютую. Вечером ему старались не попадаться, мог и врезать… И как-то — дал раза мужику из соседнего дома, которого сам же и привел, да что-то, видно, не поделили — врезал, что громадный, в три обхвата мужик мешком повалился на пол да так и лежал с полчаса — водой отливали, как прочухался. Но несмотря на выкрутасы, дядю Сашу в доме охотно терпели: мужик — какая ни есть, а сила.
А в один запойный день дядя Саша на полном взводе гомонил в коридоре; материн хахаль был у них, встал, пошел урезонивать… Что такое врач сказал дяде Гене, мальчик не знал; тот вдруг вернулся в их комнату, надел китель, подпоясался ремнями… Дяде Саше вроде все было по винтам, но когда дядя Гена строго к нему подошел… Мальчик думал — щас врежет, и отлетит тот Гена до самой стены, на которой висел девчоночий велосипед… Но… Дядя Гена тихо так сказал несколько слов, и здоровенного доктора словно к земле прибило: стал он будто и ростом ниже, и старше… Весь дом забился по комнатам, только и слышен был скрип ремней и кожи, когда дядя Гена одевался, а мать что-то горячо нашептывала ему на ухо…
Дядю Сашу стало не видно и не слышно. Приходя с работы, он забивался где-то в своей комнате и даже в туалет ходил суетливо, словно боялся кого потревожить…
Клара Леопольдовна, сухонькая старушонка, ехидно замечала ему вслед:
— Что, разосрался, матерщинник? То-то будешь знать, как власть обкладывать! Заберут тебя ужо, заберут… Власть заберет!.. — и грозила сухоньким желтым пальчиком.
Вот тогда он и узнал то самое слово: «власть». Слово, заставившее громадного дядю Сашу превратиться в тень в квартире и его сила ничего не значила и не стоила… И мальчик решил что власть — и есть самая сильная сила; впрочем, это слово никогда не ассоциировалось у него с добрым и строгим человеком, чей портрет в ореховой рамке висел на этажерке; при слове «власть» он и тогда, и после ощущал запах ременной кожи, и еще чего-то, наверное, страха, который был и в затаенной тишине квартиры, и во взглядах соседей, и тяжком, дурно пахнущем, липком поте врача-алкоголика… Но главным был все же запах кожи и строгая подтянутость усталого дяди Гены, глядевшего на него порой глазами затравленного волка…
Нет! Стоп! Магистр остановился посреди комнаты. Какой взгляд?! Какого волка?! Это он сейчас себе придумал, дядя Гена был весел и не очень-то раздумчив на самом деле… Правда, потом он пропал куда-то… Но почему?..
Почему так навязчиво это воспоминание?.. Ну да… Страх. Страх был настоящим. И не тогда — теперь! Нельзя морочить людям головы до бесконечности: эти прыткие финансисты уже совершенно сбрендили… А он, затянутый в воронку их интересов, порой уже плохо стал ощущать «звоночки», сигналы опасности, которые раньше всегда подходили своевременно… Отчего беспокойство? Кришна мертв. Его размашистая подпись в мире тихих денег — КРШН — значила немногим меньше, чем раньше в мире политики другая грозная аббревиатура — НКВД. Кришна… Понятно, что прозвище, или, как говорят блатные, «погоняло», он получил за эту самую подпись, и все же… Ему, Магистру, порой приходило в голову, что именно Кришна и был настоящим посвященным, а вовсе не он, Магистр, и стены Замка — всего лишь декорация в любительском спектакле, на который взирает откуда-то из темноты зрительного зала настоящий мастер, присматриваясь к молодым актерам…
Рассвело в восемь. Магистр позвонил, вошла девушка, на подносе — большая чашка горячего кофе. Замерла в ожидании, приподняв брови, но Магистр молча кивнул. Девушка пошла к двери, держась прямо, вышагивая красиво и ровно, словно под объективом десятков телекамер. Магистр скривил губы, проводив ее взглядом: старость — не старость, а уже не до баб. А жаль.
Прожужжал зуммер внутренней связи:
— К вам Герман.
— У него что-то срочное?
— Он полагает, да.
— Через десять минут. Время терпит. Магистр отхлебнул горячей горько-сладкой жидкости. Да, время терпит. Но не всех и не всегда.
Глава 32
— Я слушаю. — Магистр поднял на Германа тяжелый взгляд.
— Альбер ушел. Наворотил гору трупов и ушел.
— То есть активно объявил нам войну.
— Скорее не только нам. Всем. Он всегда был психом.
— Да?.. А кто в этом мире нормальный?
Герман промолчал. Ни один мускул на лице не дрогнул.
— Я жду объяснения причин, — раздражаясь, процедил сквозь зубы Магистр.
Этот щенок еще будет с ним в паузы играть…
— Кажется, он нащупал Дорохова.
— Так он жив?
— Скорее да, чем нет.
— Почему это выяснил Альбер, а не вы?
— Он оперативник. Я — э-э… человек действия.
— Или — бездействия.
Герман и на этот раз промолчал.
— Продолжайте, — велел Магистр.
— По каким-то его оперативным контактам поступила информация из Приморска.
— По каким?
— Скорее всего ФСБ. Краевое управление.
— Дальше.
— В станице Раздольной, в семидесяти километрах от Приморска, произошел какой-то инцидент. Местный начальник отделения занервничал, перезвонил кому-то в Приморск, тот, по-видимому, давно на контакте с ФСБ, доложился. Фээсбэшник передал Альберу.
— Много предположений.
— Мы прояснили это через свой контакт в УВД; городок хоть и небольшой, все друг друга знают, но и раньше не сильно делились, и теперь не особенно…
— Коротко: как ты это все «зацепил»?
— Источник в Приморском УВД сообщил, что местный РУОП скрытно выслал в Раздольную спецгруппу. Причем классную, как говорили раньше — номенклатура.
— Чья?
— Начальника Приморского РУОПа генерала Васнецова. Группа в количестве восьми человек, но без оружия.
— Без оружия? — удивленно поднял брови Магистр.
— Да. Официально — группа отправилась на переподготовку в Воронеж.
— С какой стати в это ввязался РУОП, если контакт Альбера, как вы говорите, из ФСБ.
— Мало ли… Кто-то кому-то что-то должен остался… Так бывает. Всегда и везде. Да и РУОП любит «держать руку на пульсе»; тем более операция внешне простая…
— Альбера вычислить возможно?
— Вряд ли. Слишком опытен. Мы могли бы его вообще не отпускать, но такой задачи вы не ставили.
— Именно. Что Гончаров?
— Пропал.
— Пропал?!
— Я же вам докладывал…
Читать бесплатно другие книги:
