Банкир Катериничев Петр

Глава 36

Открываю глаза и впервые чувствую то, чего не ощущал так давно: уверенность в завтрашнем дне. Даже как-то стыдно перед согражданами: в стране, понимаешь, бардак, а тут — на тебе: на роскошной двуспальной кроватке в люксе «Лазурного берега», по самой «мертвой поре» лежит, раскинувшись, индивид и счастливо улыбается, довольно бессмысленно глядя в потолок.

Слышу смешок, оглядываюсь.

— Ты похож на только что вылупившегося цыпленка из мультика… Вот только не помню, из какого. Заба-а-а-вный…

— Да?

— Очень! Сон приснился хороший?

— Даже не знаю… Но… Я все вспомнил.

— Все?

— Все.

— Ну и как воспоминания? Семья? Дети? Внуки? Братва? Паханы?

Голос девушки насмешлив, но сквозь веселье проскальзывает что-то… Ну да.

Страх. Страх чего? Нового одиночества?

— Ничего у меня нет.

— Совсем ничего?

— Ничего. Кроме денег.

— Как-то нерадостно это у тебя вышло…

— Просто констатирую факт. Когда человеку… э-э-э… за тридцать и ничего, кроме денег, у него нет… Зато — я духом молод!

— Да и телом не стар, это я тебе без лести. А вообще-то я понимаю…

Можешь удивиться, но девушка так и не испытала никогда ничего серьезнее взаимной симпатии. И не более того. Ну а девство берегут после семнадцати только по двум причинам: или просто не складывается, или ошибка природы. А вообще… Вообще — все мне опостылело… Знаешь, пожить лет пять по общагам да по съемным квартирам, где ты — никто и окружают тебя чужие вещи и чужие стены… И как подумаешь — что и не живешь вовсе, а так, проживаешь, а жизнь где-то мимо тебя течет, где-то за другими окнами… Нет, я понимаю, что в каждой избушке — свои погремушки и за лаковым фасадом люди существуют и без тепла, и без заботы друг о друге годами… Но… Мне надоело жить нигде и заниматься ничем…

— Может, домой?

— А где дом? Посмотрела я на ровесниц в Покровске: замуж повыходили, живут — что стонут, деньги мусолят, мужики их пьют, кто — втихую, кто — по-крупному… От такой жизни свихнуться только…

— А у тебя отец не пил?

— У меня не пил… Да сейчас таких, как мой отец, и не осталось, наверное, уже…

— Может быть, есть один?

— Может быть, — серьезно согласилась Лена.

— А замуж выйти?

— Замуж — не напасть, как бы за мужем не пропасть… Нет, ты не думай, что я гундю — просто устала. Да и ты мне понравился… «Ладно скроен, ловко слеплен… Орел-мужчина…»

— И на том спасибо.

— И на том — пожалуйста. А вообще — все не так уж и скверно. Бывает хуже.

И много у тебя денег?

— На жизнь хватит.

— Значит, и дело свое есть? — Дело есть.

— Хлопотное?

— Как у всех. Кстати, как твоя фамилия?

— Вот даже как? Молодой человек, то, что между нами произошло, еще не повод для уличного знакомства! Воспитание, понимаешь…

— Тебя держали в строгости?

— Как любимую целочку падишаха.

— Переведи…

— А ты ревнуешь?

— От-час-ти.

— Надо же! Не знаю, каким ты бизнесом занимаешься и как вообще у тебя это получается, если все эмоции пишутся у тебя на лице «шершавым языком плаката»!

Знаешь, на кого ты теперь похож?

— Ну и на кого?

— На ревнивого бультерьера!

— У меня что — такая же «шайба»?

— У тебя такое же тупое недоумение в глазах…

— Добавь еще — в поросячьих…

— Ну вот уж нет. Собак я люблю.

— Даже «ласковых» булек?

— И их тоже. Ведь собака такая, какой хозяин.

— Отец — буржуй, дите — невинно?..

— Вроде того.

— Как сказал один хороший поэт: «Говорю о том не для смеха, я однажды подумал так: да, собака — друг человеку. Одному. А другому — враг».

— А кому ты враг?

По-видимому, лицо мое помрачнело, девушка запнулась:

— Ладно, не будем о грустном.

— А как все-таки твоя фамилия? — не отстаю я.

— Одинцовы мы.

— И чьи будете?

— Сами по себе мы господа…

— И это радует.

— Еще как радует.

— С добрым утром! — дергаю Ленку за рукава халата, она перелетает через меня на койку, размером с футбольное поле, и хохочет…

— Ты чего?

— Ой, не могу-у-у… Офицер… угостите даму папироской?..

— Что?.. Какой папироской?..

— Молчи… ухажер… молчи… — Девчонка опрокинула меня на спину, села сверху, наклонилась, и я заблудился в ее льняных волосах, будто во сне…

* * *

…Кемарить не получалось. После прибытия «спортсменов» все бойцы чувствовали беспокойство; надпочечники слали адреналин в кровь нехилыми порциями, и бездействие просто изматывало. После такого «сидения на нуле» наступает сонливость, и тогда очень просто пропустить и нож, и пулю…

— Что надумал. Батя? — тихо спросил здоровый, Сергей Рыбаков, командира. — Ситуация — «четыре сбоку — ваших нет». Яйца мы здесь не высидим, а вот оторвать их нам вполне могут. Какие будут руководящие указания?

Батя смолчал. То, что торчать в «железке» теперь бессмысленно, было понятно и ежу. Если «спортсмены-разрядники» прибыли тоже по душу «героя-любовника»… Как сообщил Назаренко, парень заперся с телкой в коттедже и вторые сутки кувыркался с нею в койке… Кто он все-таки? Барыга из новых? И кому на кой ляд сдался? В любом случае, появление «спецуры» из дюжины розовощеких — подарок не самый сладкий… И «махаться» с ними не хочется, и приказ надо выполнять…

— Я вот одно не пойму, чего «главкомверх» намудрил? — поделился тихо здоровый с Батей. — И стволов-де не брать, и вязать втихую? Сейчас бы уже по всей форме покрутили молодца, можно — с его девчонкой, да уже к Приморску бы подъезжали…

— Если бы доехали…

— Вот как…

Никакой связи ни с «верхом», ни с Назаром СОБРы не поддерживали — от греха. Тише сидишь — дальше глядишь. Палаточку вряд ли уже «распробовали», но то, что линять отсюда нужно с наступлением сумерек, — без дискуссий.

Ждать результатов «прощупа» Назара — дело покойное, но тухлое.

— А что. Рыбак, рыбку половить не надумал?

— Так базара нет! — отозвался Серега.

— Значит, решаем так. Примешь водчоночки на грудь, чуток, для аромату, и пойдешь разносчиком.

— И чем торговать будем?

— Да куртками. Зря мы их, что ли, третьи сутки маринуем?

Куртки неизвестно чьего производства были захвачены во время «войсковой» операции на приморском «толчке»: не было на них ни документов, ни справок, ничего. По идее их следовало в тот же день сдать, но накатили дела, потом — саму машину куда-то забрали на дежурство, и куртки так и остались лежать навалом в полосатой «челноковой» сумке в углу «рафика».

— Батя, а может, и я? Вроде напарником? — не удержался Саша Шмаков.

— Думаешь, Рыбак сам не донесет?

— Да не, для подстраховки, мало ли? Вон у американцев, все по двое работают…

— У американцев… У них и флаг — матрас, и в супе — ананас… Два околачивающихся рыла — по нашим раскладам многовато… И без того вся «кумбинация» вилами по воде писана… — Батя не скрывал досады. — Ты вот что, сынок… Тоже валяй на свежий воздух, но погодя чуток… Хотя и не сезон — прикинься ветошью да поброди по окрестностям: должны здесь у этих атлетов «колеса» быть…

— Сыщу!

— Да не суетись ты… Дорога здесь в Приморск одна, через Раздольную, Великостепную и Казачью… Но машину они далеко ныкать не станут: пошарь на окраине поселка, у административных зданий пансионата газпромовского… Что искать — понял? — «Фургончик» или «лендроверы».

— Или и то, и другое.

— Да ладно. Батя, втолковывать, что я, маленький, что ли?

— Маленький не маленький… И смотри не спались. Похоже, ребятки — волкодавы еще те… Переправят за Лету — чирикнуть не успеешь…

— Разыскать, а дальше?

— По обстоятельствам. Лучше всего — если просто сообщишь. И светиться тебе нельзя, и «говорильником» пользоваться нежелательно… Значит, так делаем: нашел — включаешь «болталку» на самую ментовскую частоту и трещишь. Уразумел?

— Яволь! А чем потрещать-то?

— Палкой об забор! Сам не сообразишь?

— Своей?

— Валяй, если другой не сыщешь.

Такую «дурку» Батя придумал давно. Если нужно сообщить только сигнал, при неуверенности в отсутствии чужих ушей, в «говорильник первого поколения» попросту трещали… Для постороннего «слушателя» происшедшее в эфире воспринималось просто как шумовые электрические разряды либо неполадки с чьей-нибудь рацией — благо ментовскими волнами не пользовался в нашенские времена только ленивый…

А вообще было невесело. Условия поменялись, и быть в этой ситуации «ведомым» — штука невеселая. Совсем противная это штука. Когда-то, во времена его молодости, был фильм: «Бей первым, Фредди». Содержание Батя уже не помнил, а вот название закрепилось в памяти, словно девиз. Инициатива, вот что важно.

Тот, кто навязывает бой, всегда имеет преимущество для маневра. Так сказать, выигрывает позиционно. Айв войне, и в жизни позиционное преимущество куда важнее материального превосходства. Естественно, в сопоставимых величинах. Пока величины были сопоставимыми.

— Ну, я рванул?

— Не горячись. Минут через десять после Рыбы двинешь.

— Есть.

Сергей Рыбаков тем временем выхватил из батареи витринных бутылок «Довгань», с треском открутил крышку и приложился к горлышку…

— И не поперхнется, паразит, — с чувством высказался один из бойцов.

— Рыба, ты полегче, а то забуянишь с недосыпу и перепиву… — поддержал второй.

— Экологически чистый продукт, — улыбнулся Серега, оторвав от губ полегчавшую бутылку. — И закусить, чем Бог послал. Для завершенности художественного образа.

С таким же треском он распечатал банку венгерских огурчиков, аппетитно хрупнул, подытожил:

— «Орел шестого легиона, орел шестого легиона все так же рвется к небесам…» Легион к бою готов! Разрешите идти, начальник? — Серега, чуть ерничая, приставил ладонь к шапочке.

— Валяй, — вздохнул Батя. — Смотри поаккуратнее… И не горячись. Короче — по обстоятельствам.

— Во-во, Рыба, прикинешь хрен к носу, а то в непонятке торчать — хуже нету.

— Бу сделано! — Парень лихачески развернулся, имитируя строевой шаг, двинулся из «железки», но как только дверь приоткрылась, воровато оглянулся, словно ростом меньше стал, сжался весь, посеменил к «фургону», открыл «ящик», выдернул сумку, вытащил одну из курток, что поздоровее, надел на себя, утер рукавом нос и упруго-пьяной походкой направился к сложенным из декоративного кирпича воротам, на макушке которых красовалась надпись: «Лазурный берег».

— Во артист, а? Прямо этот, ну как его…

— Кио, — откликнулся Батя.

— Кио? А кто это?

— Иллюзионист.

— Клоун, что ли?

— Навроде.

— Не, я про этого… Про Смоктуновского. — Похоже, это была единственная фамилия, которую смог вспомнить двадцатитрехлетний парень. — Он здорово этих, барыг, играл. Скажи, Геннадьич? — обернулся он за поддержкой к Грешилову, как к признанному грамотею.

— Ага. «Все говорят — нет правды на земле. Но правды нет и выше. Для меня так это ясно, как простая гамма…» — процитировал тот на память.

— Точно, это из кино. Там еще про рыцаря, что жадный был, как сто банкиров, все золото копил втихаря…

— Это другая история… «Да! Если бы все слезы, кровь и пот, пролитые за все, что здесь хранится, из недр земных бы выступили вдруг, то был бы вновь потоп — я захлебнулся б в моих подвалах верных». Да… — раздумчиво повторил Греши-лов. — Совсем другая история…

— А по мне — все они одним миром мазаны, — подытожил боец. — Кончать всех надо. Пока они нас не кончили.

Назар еще днем почуял муторную пустоту где-то под ложечкой. Вот леший их всех забодай! Ведь знал же — добром не кончится! А выходит — сам лихо назвал.

Теперь — расхлебывать.

Свечерело скоро. Еще часа в три Назаренко выцепил из каталажки ханурика, повязанного прошлой субботой по мелкому воровству, сказал просто и без затей:

— Слухай меня внимательно, Кащеич. У тебя отсюда два пути — или в казенный дом попылишь, к Хозяину…

— Дак за блок сигарет…

— За блок не за блок… Состав преступления — кража — налицо. И статья соответственная. Считай, что вырос по статусу — то все бродяжкой уходил, теперь — вором пойдешь, самая что ни на есть законная масть. — Назаренко явно издевался. Ханурик-доходяга никак ни под какую масть, окромя шушеры, не писался.

Доходяга просительно поднял глаза. Дать ему милицейскому начальнику было просто нечего; желания его были просты и сиюминутны — покурить и, если счастья привалит, нажраться от пуза, а все мечты заключались в одном: вылезти из каталажки и с грехом пополам дождаться в каком-нибудь недостроенном домище тепла, лета… Лето — оно здесь хлебное, халявное… А там — вольница… Нет, Кащеич не был бомжем в принятом смысле этого слова: он по лету калымил на здешних стройках, помогал богатым хозяевам по сезону убирать урожаи всего, что произрастало на богатых черноземах, и даже умудрялся присоседиваться то к одной, то к другой вдовой казачке. Впрочем, со временем, и самым недолгим, бывал бит и выгнан: хозяйскую горилку и иные припасы изничтожал с серьезностью, порешив, что уже и «прописался», переходил на продажу налево предметов мелкого домашнего скарба, а что главное — мужчинские свои обязанности выполнял совсем не ретиво и даже слабехонько… После мордобоя Кащеич какое-то время слонялся по станицам побережья, пока снова не приживался… Свои неудачи «зажить, как люди», перераставшие в горькое пьянство, он завсегда объяснял просто: «Да кто ж на таких ведьм на трезвяк полезет?»

Время от времени какому-нибудь из начальников отделений он надоедал настолько (скандалы брошенные бабы поднимали нешуточные, с письменными заявами о покражах и требованиями «посадить и искоренить!»), что его пытались отослать на год-другой на перевоспитание, тем более по трезвяни бывал он мужик хитрый и вороватый. А теперь вот достал-таки Назаренко: тот полагал его «слить» к чертовой бабушке по этапу, да тема пришла… Ну и ладно. Надоест — «слить» завсегда можно…

— Это один путь. — Назаренко не торопясь закурил, поймал страждущий взгляд Кащеича, кинул ему сигарету и спички. — Второй… Короче: в «Лазурный берег» спортсмены заехали. Тебе нужно пойти и нарваться.

— На здиздюлину?

— Именно. То ли умыкни что, то ли пристань к кому — не мне тебя учить, а пусть морду тебе поправят…

— Так спортсмены те могут так поправить, что…

— А ну заткнись! Не то я тебе щас почище тех мастеров все обеспечу в лучшей форме и не отходя от кассы!.. Или — не уверен?

— Да кто ж в вас, начальник, не уверен? Если кто и был — так те червей давно кормят…

— То-то. Короче: пойдешь, получишь по морде и гуляй! Ни дела, ни протокола о твоей кражонке… Тебе что, шнобель никогда не квасили?

— Как же… — Кащеич даже утерся рукавом, шмыгнул носом… — А только бумаги те, что по сигаретам, на меня уже составлены, так как быть-то? — Мужик скроил на хитровато-испитом лице выражение, как у полного недоумка, чем и завел Назаренко.

— Бумаги? Я здесь хозяин, понял? Я! — Одним махом он выхватил из стола протоколы и показания на Кащеича, порвал всю кипу начетверо и сунул в ведро. — Вот он, твой протокол гребаный, плавает. Слово мое крепко!

— Ну если так, начальник… — Думал Кащеич, может, и медленно, а вот соображал быстро. Видать, решил капитан залепить этим лохам ушастым «хулиганку» с прицепом, поддеть да и рэкетнуть по-своему, по-ментовски… Скачать с этих качков спортивных малость «зелени»… Как говорится, у каждого племени — и свой гешефт, и свои пророки… У ментовского — известные. Кащеич вздохнул вроде облегченно. — Раз уж так, то я…

— Во-во… Так. По-хорошему. Только… Кащеич изобразил высшую степень внимания.

— Если вздумаешь чего… Ну там, спортсменам тем меня закладывать или другое чего, языком, к примеру, потом шустрить по станицам…

— Да что я, совсем конченый?! — искренне удивился доходяга.

— Хер тебя знает. А бумажки… Бумажки и новые написать недолго, краше прежних, уразумел?

— Чего ж тут не уразуметь?

— В общем — так. Как по морде схлопочешь — да ты не поленись, чтоб кровянка была, — ори благим матом, кипеж подымай, туточки я и буду. — Назаренко помолчал значимо. — Разработка у меня оперативная на одного из той команды…

— Да сделаю все в лучшем виде, начальник, не сумлевайтесь, — подыграл мужик, преданно заглядывая капитану в глаза. — Тока…

— Ну?..

— Чего ж это я по трезвянке к людям приставать буду? Не впишется это…

Могут решить — казачок-то засланный…

— А ты не такой простой, соображаешь… — Назаренко поморщился досадливо — как же он сам упустил такую очевидную штуку? Но признаваться в этом не собирался. — Все продумано. — Открыл шкафчик, поискал глазами бутылек попроще — ни хрена! Самым простым пойлом в этом шкафчике оказалась «Смирновская», да еще и хьюстонского розлива! Жалко такое добро переводить на Кащеича, ну да добро — дело наживное.

Открутил пробку, налил бродяге стакан до краев, подумал, плеснул сто пятьдесят себе.

Глаза Кащеича заблистали, стакан подхватил двумя руками, одной — в охват, другой — под донышко, бережно, метнулся глазами на начальника, но тот глядел потупясь в стол и никаких тостов, похоже, произносить не собирался… Кащеич пробормотал нечто невнятное, то ли «здравия желаю», то ли «все там будем», и ласково, будто сладкую ключевую водицу, выпростал стакан. Выдохнул, не удержался:

— Вот умеет делать немчура… Пьется — как воздух.

— Да уж не «сучок», — хмыкнул Назаренко и в два глотка прикончил водку.

Закурил:

— Ну че, двинули, засланец? Хоть раз какая польза от тебя обществу будет.

— Двинули, начальник. — Кащеич хихикнул, водка подошла ему сразу. — Я ж сам по себе не подлый и обчеству не вредитель… Вся канитель от баб тех… А когда нужно людям пособить, так я первый, с нашим благоволением, чего уж…

— Болтай…

— Да вот истинный крест! Я и вообще за порядок.

— То-то. У нас — порядок. Или — по-хорошему, или — по закону.

Глава 37

Герман уточнил диспозицию с командиром «Дельты-1» быстро и четко. Еще записываясь в регистрационный журнал, он обратил внимание на две фамилии:

«Михайлов» и «Савосин» — люди подъехали буквально вчера вечером, разместились в «полулюксе»… Или Магистр что-то мудрил, или… В любом случае непоняток Герман не терпел; Андрей Костин, так представился командир «Дельты», их не терпел также: любые несвязухи в их профессии таили угрозу. Переглянувшись, они поняли друг друга. Костин подошел к одному из спортсменов, прошептал ему на ухо, и тот с напарником исчез за дверью…

…Михайлов и Савосин припухали от сна и от скуки. Командировка под Приморск в «мертвый сезон» да еще с невнятными задачами — не самый сладкий сахар… Когда тебя засылают «посмотреть, послушать и определиться на месте», возникает масса вопросов и ни одного ответа.

Тем не менее Сережа Михайлов развернул «походный бивак»: в него входили компьютер с шифратором и системой спутниковой связи и мини-пеленгатор. Володя Савосин обеспечивал, так сказать, силовое и «юридическое» прикрытие: он был действующим офицером Антитеррористического центра при ФСБ РФ и находился здесь в служебной и совершенно официальной командировке.

Приезд Дорохова накануне вечером они отметили просто как данность: мало ли задвигов у центровой московской фотомодели, и раз она притащила с собою какого-то паренька — с виду не то археолога, не то геолога, поросшего короткой бородкой, худощавого, широкоплечего, но никак не напоминающего мужчину на фото, на которого ориентировал их Гончаров. Тот — типичный «новый»: чуть полный, крупный, налитой, властный… Этот… Они сумели гостя «взять на объектив» ночью, мельком, в полупрофиль, но проводить компьютерную идентификацию им даже в голову не пришло. Тем не менее они добросовестно зафиксировали посетителя…

— Помнишь исторический анекдот? — спросил Михайлов напарника уже под утро, когда тот лег вздремнуть малехо «в очередь».

— Это смотря какой…

— Про Мехлиса и генерала Черняховского.

— Не, не слышал.

— Как ты помнишь, молодому Черняховскому, его карьере, его независимости завидовали многие. Тем более «полному генералу» еще и сорока не было. На него и Лаврентий зубы точил, да война шла и Иосиф полководцев берег. А Мехлис был в то время в самом большом фаворе, Черняховского просто ненавидел, да еще и мечтал выслужиться. Короче: приехал он инспектировать генерала на фронт. Покрутился и выдал непосредственно Сталину шифровку примерно следующего содержания: «Товарищ Сталин! В штабе армии налицо явное моральное и бытовое разложение. Товарищ командующий генерал Черняховский завел при штабе: во-первых, группу радисток, в количестве двенадцати человек, в возрасте от семнадцати до двадцати двух лет, которые обслуживают лично генерала Черняховского; там же группа шифровальщиц в количестве восьми девушек и — группа бытового обеспечения генерала Черняховского, также состоящая из девушек. Причем характер собственно предмета службы этих „военнослужащих“ официально не определен. Как удалось установить, они являются по вызову генерала в любое время, в том числе вечером и ночью, иногда по двое, и задерживаются генералом на неопределенное время…»

Вся эта бодяга была направлена прямо Верховному по ВЧ; Мехлис предвкушал грозные последствия, вытянувшись у аппарата и морщась от мучившей язвы.

Заканчивалась та «служебно-расследовательная» записка блюстителя нравов Совармии, сгубившего не одного командира, делово и грозно: «Что будем делать, товарищ Сталин?» Пауза, Мехлис уже слюни пускал в предвкушении, так сказать…

И — короткий ответ Верховного:

«Завидовать будем, товарищ Мехлис». Здорово, а?

— Сидеть и завидовать тому геологу, что с телкой в люксе кувыркается?

— Да нет. Ответ Мехлису.

— М-да… А был ли мальчик?.. Байка — она байка и есть. Тем более Черняховского пуля «поцеловала» — таки… В спину.

— Вот это противно.

— Это — всегда противно.

Новый день тянулся муторно. Оперативники «срисовали» и «рафик», замаячивший перед палаточкой, и приезд спортсменов. Те вели себя совершенно естественно: веселой и горлопанской гурьбой завалились в столовую, когда там обедал Сергей Михайлов… На вкушающего бифштекс средних лет мужчину никто не обратил ни малейшего внимания, да и сам он глянул на молодых людей лишь мельком, подумав только — бывает же и в наши времена такое беззаботство… Сила есть — мозгов не надо… Если одновременно сила, удача, прибыльное и не очень обременительное занятие, отличный аппетит, сон и внимание девочек… Даже посмотреть приятно… Хорошо устроились… У ребят есть головы на плечах, и они ими кушают.

Какой вид спорта представляют спортсмены — над этим Михайлов даже не задумывался… Компьютеры давно интересовали его больше людей. По крайней мере, они казались ему куда добрее.

К вечеру пошел мокрый снег с дождем, небо сделалось тяжелым, давящим.

Михайлов сидел перед компьютером и играл в только ему понятную и известную игру. Савосин прилег: ему было «бдить» в ночь, и хотя и один, и другой не вполне понимали смысл долгого сидения, но слишком уважали Гончарова, чтобы решить, что их работа совершенно напрасна.

Савосин задремал. Когда за окном отдельного особнячка-«полулюкса» мелькнули две тени, Михайлов попросту не заметил. Он был увлечен машинной программой: «бегунок» вел его к победе, но программа была составлена мастером — ловушки могли возникнуть там и тогда, где их просто не может быть! Что ни говори, Михалыч был настоящий композитор программ, и время от времени Сергей обменивался с ним «игровыми полями»; они, словно два картежных шулера, стремились обойти «закладки» соперника и «воткнуть подлеца» там, где противник не мог ожидать никаких подвохов по одному только определению: «Этого не может быть, машина — не живое существо, она к этому не способна». Разгадка крылась где-то рядом, совсем рядом, Михайлов чувствовал нарастающее азартное напряжение, тем более что времени на отгадку оставалось все меньше — таймер в виде кабинетных курантов на экране слева, с длинным, неумолимо покачивающимся маятником, отсчитывал последнюю минуту, затем должен был раздаться бой — надрывный, тягучий… Программа была построена по сюжету рассказа Эдгара По «Маска Красной Смерти», и напряжение было мастерски перенесено из рассказа в игру — звуком, цветом… По ходу игры-поединка слева на экране появлялись фрагменты текста рассказа, оператор должен был следить за ними не менее внимательно, чем за цветом или музыкой, чтобы угадать, почувствовать ключевое слово… «Долгое время „Красная Смерть“ опустошала страну… Но принц Просперо был жизнерадостен, неустрашим и находчив. Когда народ в его владениях наполовину вымер, он призвал к себе тысячу здоровых и неунывающих друзей из числа рыцарей и дам своего двора и удалился в одно из аббатств, построенных наподобие замка… На случай неожиданных порывов отчаяния или неистовства они решили не оставлять никаких возможностей для входа или выхода…» Оператор играл увлеченно и надеялся на этот раз победить.

Ноги «спортсменов» были обуты в ботинки на каучуковой подошве. Первый прошел совершенно бесшумно в так же бесшумно открытую дверь, поднял руку с зажатым в ней оружием на уровень плеча и… Хлопок был не слышнее щелчка пальцами. На фоне шумов в игре — и вовсе незаметен. Пуля попала в висок, голова Михайлова чуть дернулась и безвольно сникла. Мутнеющие глаза продолжали смотреть на экран. Бегунок-рыцарь застыл перед препятствием и рухнул в пропасть… По экрану помчалась тяжелая анфилада комнат, послышался сумасшедший истерический хохот исполненных смертельного отчаяния людей, скрытых за масками, а фигура в белом саване и в маске «Красной Смерти» неумолимо шествовала в королевскую залу… Куранты начали бить…

«Спортсмены» некоторое время смотрели на картинку, потом один кивнул на дверь в соседнюю комнату. Мужчина подкрался к ней, толкнул, дверь медленно отворилась… Вошел стволом вперед и исчез в темноте… Второй потоптался, шагнул следом…

Часы продолжали бить, пока с окончательным, двенадцатым ударом замок на экране окрасился кроваво-красным и не полетел в тартарары…

Володя Савосин вышел из спальни, отер лезвия ножей, бросил взгляд на неподвижно сидящую перед экраном фигуру Михайлова, подхватил баульчик с оружием, аккуратно, почти ползком добрался до стола, стараясь, чтобы его тело ни разу не оказалось напротив окна, быстро набрал код ввода в систему и одним нажатием направил в пространство обусловленный сигнал, означающий одно:

«Тревога!»

Быстро прошел в ванную: здесь, по европейской моде, было небольшое оконце.