Падение Дуглас Пенелопа

– Хм, – протянул он. – И вот ведь как здорово, что ты спокойненько сидишь в своей школе и занимаешься тем, что тебе по душе, а не убираешь мусор на автострадах, да?

Я замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась на тротуаре под кронами деревьев.

Директор Мастерс не знает, от кого пришло письмо с предложением устроить меня в школу. Я выдохнула.

А власти Аризоны отпустили меня без обязательства явиться в суд.

Я сжала телефон в руке.

Судья не стал назначать мне штраф, тогда как стандартный штраф за первое правонарушение составлял как минимум двести пятьдесят долларов.

Я с трудом заставила себя прошептать:

– На что ты намекаешь?

– Ни на что, – пропел он. – Я ведь и сам ни фига не знаю. Увидимся через пару недель, баламутка.

И он повесил трубку.

По пути домой я пинала гравий, и камешки разлетались по дороге.

К черту Джареда. О чем, блин, он пытался мне сказать?

О, я знала, о чем. Я не идиотка. Да, порой веду себя глупо, но не идиотка же.

То есть Джекс действительно мог подергать за ниточки для того, чтобы меня перевели из одного штата в другой? И, как предполагал Джаред, Джекс устроил мне место в школе тоже?

Качая головой, я прокручивала его слова.

Ерунда какая-то. Во-первых, у Джекса не было такого рода влияния. Во-вторых, Джекс не стал бы так впрягаться за меня. А в-третьих…

К черту Джареда. И Джекса тоже. Эти двое вели себя так, словно им известны все тайны вселенной, а остальные пребывают в неведении.

– Ладно, – заговорила я вслух, вздохнув и проигнорировав свист из проезжающих мимо автомобилей. – Джекс мог предложить мою кандидатуру директору Мастерсу, когда услышал, что я возвращаюсь в город. Но… – Я сделала паузу, когда в наушниках зазвучала песня Hemorrhage группы Fuel. – Но откуда Джексу было знать, что мне нравились уроки письменной речи? На самом деле я была бы намного счастливее, если бы собирала мусор на обочинах, – ворча, добавила я.

– Эй, детка! – послышался мужской голос из пассажирского окна проезжающей мимо машины.

Я отмахнулась, даже не посмотрев в ее сторону.

Не знаю, почему парням нравился такой способ заигрывания. Одета я была вроде как не вызывающе. Остальные кураторы носили повседневную одежду, а я оставалась верной классическим юбкам и шортам в сочетании с симпатичными блузками, надеясь, по крайней мере, выглядеть так, как будто нахожусь здесь не по принуждению.

И хотя с матерью я не виделась, в глубине души я знала, что она будет разочарована, если увидит меня в неподобающей одежде.

Но сегодня я все же рискнула.

Тэйт оставила дома свои фиолетовые «чаксы». Оказалось, что кеды отлично подходят к белым шортам и лавандового цвета блузе в крестьянском стиле, которые я надела сегодня, поэтому я воспользовалась возможностью и пошла в школу в них.

– А еще, – продолжала я вслух, – мне определенно не нравится быть куратором. Никому из моих знакомых и в голову бы не пришло, что с моим темпераментом можно преподавать, а уж это-то Джекс должен обо мне знать.

«Корректировка поведения нужна не этим ребятам, а тебе».

Я засунула руки в карманы и прищурилась.

Ребятам. Этим ребятам. В душу закралось чувство вины. Пусть я и всего на три года старше них, но я уже фактически взрослый человек. А они – подростки, которых необходимо направлять, вдохновлять и подбадривать.

А я их подвожу.

Я шла и шла, размышляя над словами Джекса, вспоминая, как Тэйт сказала мне, чтобы я дала себе волю, и гадая, что я могла бы сделать по-другому за минувшие две недели в школе.

Я шагала по улицам, на которых прежде бывала лишь проездом, по прекрасным аллеям, где столько раз наблюдала смену времен года. Забавно, что сейчас мне так нравились прогулки пешком. Несмотря на то что я вся вспотела, а волосы, которые я выпрямляла пол-утра, теперь были собраны в высокий растрепанный пучок, в голове у меня было ясно.

И в конечном итоге я приняла решение.

«Джульетта! Ты можешь служить Господу, служить своей стране или тем, кого ты любишь. Просто помни, что для того, чтобы обрести истинное счастье, ты всегда должна служить кому-то или чему-то, кроме себя».

Мой отец. Эти слова он сказал мне в тот день, когда был еще в больнице, в тот редкий момент ясности, когда не принимал меня за мою сестру. Это был чуть ли не последний раз, когда кто-то, кроме Шейн, назвал меня Джульеттой.

Я миновала дом Тэйт, затем дом Джекса, у которого заметила припаркованный автомобиль Мэдока, и, пройдя еще несколько кварталов, остановилась перед собственным домом, который перестал казаться мне моим с тех пор, как его покинул отец.

Когда я подняла глаза на двухэтажное здание из красного кирпича в колониальном стиле, мои руки в карманах непроизвольно сжались в кулаки, а в груди разлился жар.

Мать точно мне не обрадуется.

Я потянулась к ручке двери, но отдернула руку, задумавшись о том, не должна ли постучать. Проглотив слюну, внезапно скопившуюся во рту, я сжала дверную ручку покрепче и стиснула зубы.

Толкнув незапертую дверь, вошла в дом.

– Мама! – позвала я, ступив в прихожую.

В носу защипало от запаха лимонной полироли для мебели. Можно было подумать, что светлый деревянный пол буквально пропитан ею. Все сияло. От стерильно белых стен над лестницей до сверкающих столешниц в гостиной и столовой.

Бросив взгляд на стену, я увидела все те же старые фотографии. На них – моя сестра и я. Но на фотографиях мы были запечатлены не как сестры – нет, они отражали взросление единственного в семье ребенка. Снимки сестры от рождения до пяти лет, момента ее смерти, и мои фотокарточки от пяти лет и старше, словно жизнь Кейси продолжалась.

Все фотографии Кейси Картер – сестры, с которой я была даже не знакома. Ни единой фотографии меня настоящей. Я как-то прочла про это в интернете. Дитя, зачатое для того, чтобы заменить другого ребенка, называется ребенок-призрак.

Это я.

Услышав шаги на верхнем этаже, я подняла голову, и мое сердце забилось чаще.

– Кейси! – Сначала я услышала голос, а потом увидела мать, которая обошла лестницу и, остановившись, посмотрела на меня сверху вниз.

Я тоже смотрела на нее, рассеянно барабаня пальцами по ноге внутри кармана.

Мать была похожа на Мэри Поппинс. Она всегда выглядела именно так. Стройная и красивая. Бесподобный кремовый оттенок кожи подчеркивала красная помада. Черные волосы всегда собраны в высокую прическу – что-то наподобие пучка или узла. Одежда, даже домашняя, всегда чистая и выглаженная.

Сегодня на ней была желтая юбка-клеш до колена и белый кардиган на пуговицах. Легкий, судя по виду, и все равно на улице в нем должно быть невыносимо жарко.

– Вынь руки из карманов, – спокойно распорядилась мать.

Я послушалась, внезапно подумав, что, перед тем как приходить сюда, стоило принять душ и привести себя в порядок.

– Здравствуй, мама.

– Рада видеть. Я звонила. И писала, – произнесла она раздраженно, сцепив пальцы рук в замок.

Я ей так и не перезвонила и, разумеется, знала, что это ее взбесит.

Но делала я это отнюдь не ради того, чтобы ее позлить. Просто не хотела с ней разговаривать.

Облизнув губы, я тоже сложила руки перед собой.

– Извини. Я была вся в работе.

Она кивнула и начала спускаться по ступеням.

– Сейчас неподходящее время. Нужно звонить, прежде чем без предупреждения являться в чей-то дом. Ты и сама это знаешь.

Чей-то дом?

Было время, когда мать относилась ко мне чуточку теплее. До того, как отец стал терять рассудок. Но ее всегда волновало, что подумают другие, и мне было интересно, почему. Ее брат – врач – во многом был похож на нее. Лощеный и бесстрастный. Но сестра – мать Шейн – выросла очень доброй. Какой была моя мать в детстве? Смеялась ли она? Устраивала ли беспорядок? Ошибалась ли?

Она подошла ближе, и я выпрямила спину.

– Я просто проходила мимо, мама.

– Нет, тебе что-то нужно.

Я провела руками по своей льняной блузке, заметив, как сильно помята ткань. Еще недавно мне казалось, что я выгляжу мило, но теперь я испытывала дискомфорт.

Я смотрелась нелепо в этом наряде. О чем я, вообще, думала?

– Мне нужно… Я бы хотела… – запинаясь, пробормотала я, отводя глаза.

Мать обвела меня взглядом, оценивая мой внешний вид.

– Если не знаешь, что сказать, лучше молчи, Кейси. – Она говорила со мной так, словно мне пять лет.

Я выдохнула и встала ровнее, сжав скрещенные пальцы так крепко, что кожа на них натянулась.

– Можно мне, пожалуйста, забрать свои дневники? Я хочу использовать их для занятий.

Я сделала невозмутимое лицо, чтобы выглядеть уверенной в себе, хотя мне потребовалось немалое усилие, чтобы колени не подогнулись подо мной.

Ее локоны даже не шевельнулись, когда она, вздернув подбородок, пристально посмотрела на меня.

– Что ж, вполне разумно. Но прежде тебе надо принять душ.

– Схожу в душ дома, – ответила я и пошла было к лестнице, собираясь обойти ее, но мать схватила меня за руку, и я съежилась.

– Ты и так дома, – произнесла она строго. – Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Пора возвращаться.

Я сглотнула. Вернуться домой? Страх разливался по телу, медленно пожирая меня часть за частью.

– Зачем? – в голосе послышалась неуверенность. Мне не хотелось возвращаться домой сейчас.

Она подняла брови с таким видом, словно я задала глупый вопрос.

– Потому что я отвечаю за тебя и должна приглядывать за тобой.

А две недели назад не должна была? Когда я в тебе действительно нуждалась?

– Почему именно сейчас? – с упреком сказала я.

И тут она влепила мне пощечину.

Голова дернулась вбок, слезы брызнули из глаз, и я схватилась за щеку, пылавшую от удара. Я должна была этого ожидать. Мне никогда не позволялось огрызаться.

– Теперь иди в душ, – приказала мать, и я услышала в ее голосе удовлетворение. – Причешись и сделай макияж, а потом поужинаешь со мной и моими друзьями.

Я зажмурилась. По щеке скатилась слеза. Мать обошла меня и, встав сзади, распустила мои наспех собранные волосы.

Нет, нет, нет… Мне было двадцать лет. Я больше не нуждалась в ее опеке.

У нее все должно выглядеть безупречно снаружи, несмотря на то что внутри прогнило насквозь. Почему ее так сильно волновало, что о ней подумают другие? Неужели после пережитого горя, после того как она потеряла мою сестру – и моего отца тоже, – ей действительно становилось легче оттого, что мы создавали видимость идеальной семьи? Даже если на самом деле все было паршиво?

Я услышала ее недовольный вздох.

– Тебе нужно привести в порядок волосы. Сделаем тебе такую же челку, как у меня. Но… – Она снова встала передо мной и отняла мою руку от щеки. – На маникюр нет времени. Но вот к следующей неделе мы уж постараемся, чтобы ты была как новенькая.

Жалкая и беспомощная.

Мать продолжала говорить что-то о депиляции и окрашивании, но я сосредоточилась на словах Джекса, я цеплялась за них.

«Какой твой любимый цвет? Твоя любимая группа? Когда ты в последний раз ела шоколад?»

Я крепко зажмурилась. Кожа головы болела, когда мать одну за другой вытаскивала и пристально изучала пряди моих волос, возможно, в поисках секущихся концов.

Я потерла ладони, вспоминая, как на прошлой неделе держала грязную, огрубевшую руку Джекса в своей. Как она нравилась мне на ощупь. Как я хотела, чтобы это повторилось.

«Я хотел замарать тебя».

Жалкая и беспомощная.

Жалкая и беспомощная.

Жалкая и беспомощная.

– Хватит! – заорала я, почувствовав, как мать резко отстранилась и ахнула.

Развернувшись, я распахнула дверь, выскочила наружу и, отчаянно набрав воздуха в грудь, понеслась через двор.

Мать ничего не крикнула мне вслед. Она бы никогда не устроила спектакль на глазах у соседей.

Глава 8. Кейси

Я мерила шагами гостиную Тэйт, как животное в клетке, а Шейн смотрела на меня.

– Что случилось?

– Ничего, – пропыхтела я, большими пальцами потирая подушечки остальных четырех и набирая воздух в грудь, отчего вовсе не успокаивалась, а лишь распалялась еще сильнее.

– По тебе заметно.

Я остановилась и, повернувшись к ней, выпалила:

– Дневники. – В груди у меня все колотилось от… я не знала, отчего. От страха. От волнения. От гнева. – Ты должна пойти к моей матери и забрать мои дневники, – скомандовала я и снова зашагала.

– Нет, ты сама должна пойти к себе домой и забрать свои дневники. Ты знаешь, что у меня от твоей матери нервный тик.

Я едва слышала ее ворчание. Теперь я поняла, почему мне не хотелось возвращаться домой. Не потому, что я попала под арест. И не из-за матери. Причина была во мне.

Я терпела издевательство слишком долго, хотя давно должна была положить этому конец. Я позволяла ей говорить со мной вот так. Позволяла осуждать меня.

Я сама позволила всему этому случиться. Я ненавидела ее. Ненавидела отца. Ненавидела этот дом. Ненавидела эти бесконечные прихорашивания и занятия, которые мне навязывали.

Я ненавидела свою сестру.

На глазах навернулись слезы, и я остановилась, тяжело дыша. Моя пятилетняя сестра, которая меня не знала и которая не была безупречна. Будь она жива, она совершала бы ошибки и расплачивалась бы за них. Я ненавидела ее за то, что ей удалось всего этого избежать.

И ненавидела себя за такие мысли.

Она не избежала, просто умерла. У меня была возможность жить, а я завидовала своей сестре только потому, что ей больше не приходилось существовать.

Что со мной, черт возьми, не так?

Я вытерла слезы с щек, пока Шейн их не заметила. Неужели я настолько боялась жить? Рисковать? Быть другой, а не жалкой и беспомощной?

– Я же так расстроилась тогда, когда она запретила мне жить дома, – произнесла я, давясь слезами. – А теперь мне тошно, оттого что я там побывала.

– Джульетта, ну серьезно, – во взгляде Шейн читалась неподдельная тревога, – тебе нужно устроить с ней очную ставку. Напейся. Выскажи ей все в лицо. Наори на нее. Швырни в нее чем-нибудь. Она заслужила все это и даже еще что похуже.

Моя мать и ее племянница друг друга недолюбливали. На самом деле Сандра Картер, будучи скрытой расисткой, почти не общалась с сестрой и ее мужем. Мать бесило, что та вышла замуж не за белого мужчину, и она, хоть и не признавала этого, держала дистанцию и относилась к семье Шейн довольно высокомерно.

Она не брала в расчет, что папа Шейн был доктором, как и то, что он учился в Стэнфорде.

Моя стервозная мать терпеть не могла Шейн.

Почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота, я снова начала шагать по комнате, стараясь замедлить дыхание и успокоиться. Не сработало.

Меньше всего мне хотелось думать об этой женщине, а тем более увидеть ее снова.

– Мне нужны мои дневники, – прошептала я, но это прозвучало сродни молитве.

Будто они могут волшебным образом свалиться на меня с неба.

– Так пойди и забери их, – настойчиво произнесла Шейн.

Я покачала головой. Нет. Не могу. Я бы с бльшим удовольствием засунула руки в собачье дерьмо и лепила из него снежки.

– О, разумеется.

Я стрельнула в Шейн взглядом.

– Как это понимать?

– Это значит, что ты трусиха, Джульет-та.

Она сознательно произнесла мое имя по слогам.

Я гневно посмотрела на нее.

– Отвали, – скомандовала я, показала ей средний палец, а потом развернулась и потопала наверх.

Сидя в комнате Тэйт, я таращилась на страницу Лиама в Facebook. Мне стало понятно, почему он так и не удалил меня из друзей. Я бы его удалила, но в последнее время просто забросила всю активность в социальных сетях.

Он выкладывал на своей странице фотки, на которых был с Меган. Например, селфи, сделанное на «Петле» в прошлые выходные. А недавно выложил их совместный снимок с вечеринки по случаю Рождества. С прошлогодней вечеринки – тогда мы еще были вместе.

Он хотел, чтобы я все это увидела, и я закусила губу, сдерживая слезы.

– Как он мог? – прошептала я, осознав, как долго он меня обманывал. А потом увидела пост о том, как я накинулась на него в клубе, как злилась, что мы расстаемся, и как меня арестовали и вытащили из клуба, а я пиналась и орала.

Неправда. Меня арестовали не в клубе, а по дороге домой.

А затем я сделала то, чего никогда, никогда нельзя делать в интернете. Я прочла комментарии. И поняла, что Тэйт и Шейн единственные были на моей стороне. Все остальные просто глумились надо мной.

Я тупо смотрела в монитор, не замечая, что впилась ногтями в деревянный стол. Пока не услышала скрежет и тогда, посмотрев вниз, увидела, что прочертила на дереве четыре бороздки.

Я захлопнула ноутбук, почувствовав, как фундамент дома ходит ходуном от музыки, грохочущей в соседнем доме.

– Засранец.

Джаред в телефонной трубке.

Лиам в интернете.

Мать в голове.

А Джексон Трент у меня в ушах!

Распахнув двери балкона и схватившись за перила, я проорала собравшимся у него во дворе:

– Эй, вы там! Сделайте потише!

Несколько человек оторвали взгляды от стола, на котором лежали моторы или что-то такое, а потом снова вернулись к своему занятию, проигнорировав мое требование.

– Эй! – снова завопила я, и парочка девчонок, посмотрев в мою сторону, принялась хихикать.

Пулей влетев обратно в спальню, я схватила мобильный и позвонила в полицию. Снова.

Я уже звонила дважды. Первый раз час назад, после того как ушла Шейн – ушла, вероятно, на вечеринку по соседству, – и еще раз сорок пять минут назад, когда музыка, будто бы по случайному совпадению, стала еще громче.

– Да, здравствуйте. Снова я, – прочирикала я с притворной улыбкой. – Музыка в соседнем доме играет так громко, что мне кажется, моя умершая бабушка только что наложила в штаны.

Дама на другом конце провода помолчала, и я с трудом уловила, как она что-то пробубнила в ответ. В этот момент из колонок в соседнем доме еще громче загремела композиция Deal with the Devil группы Pop Evil.

Боже. Он как будто знал, что я жаловалась на него в полицию!

Музыка отдавалась у меня в груди. Эта песня была мне знакома – Тэйт закачала ее в айпод.

Песня, конечно, хорошая. Но прямо сейчас мне нужна тишина.

– Что? – Я вновь переключила внимание на голос в телефонной трубке. – Э-э-э, да, я следила за языком, когда звонила вам первые два раза. Я изложила свои жалобы. На английском. Вы же говоритепо-английски?

И тут я услышала щелчок – трубку положили.

– Алло! – заорала я. – Алло!

Я швырнула телефон на кровать Тэйт и даже не стала смотреть, куда он отскочил.

– Джекс хочет музыки, – процедила я сквозь сжатые зубы. – Что ж, чудесно.

Как сумасшедшая промчавшись по комнате, я сорвала с каждой из четырех стен мощные колонки Тэйт и потащила их вместе с тонкими серыми проводами к открытым дверям балкона.

Одну поставила на пол в углу. Вторую и третью – посередине балкона, а четвертую – в другом углу. Все развернула к дому засранца.

Потом прошагала к док-станции и, зарывшись пальцами ног в ковер, стала нажимать на кнопки в поисках песни Кэти Перри Firework.

Огонек замигал, и тогда я с улыбкой врубила чертовы динамики на максимальную громкость. Покачивая головой, бросила сердитый взгляд на соседний дом. Я жаждала отмщения и надеялась, что моя песня заглушит его музыку. Глянув через перила балкона, я заскрежетала зубами и зловредно улыбнулась при виде округленных глаз и отвращения на лицах.

Как вам это, жополизы?

Голос Кэти поселился у меня в животе и наполнил грудь, взрываясь внутри как тысяча хлопушек.

И я запела.

Громко.

Я во все горло горланила слова песни, завывая и крича, ощущая гнев и боль.

Я распевала их что есть мочи, крепко зажмурив глаза.

Я не слышу тебя. Никто тебя не слышит!

Слезы покатились по моим щекам.

Жалкая. Беспомощная.

Я не пела – я орала, и голос рвался из самой глубины моего существа.

Я била кулаками. Нет, я не такая!

Я неистовствовала. Я кричала так сильно, что у меня заболело горло.

Я была в ярости. Я запрокинула голову и топала ногами.

Я дала себе волю.

Отчаянная. Бешеная. Сумасшедшая.

И в этот момент я почувствовала.

Почувствовала мурашки во всем теле.

В животе. В груди. В голове. В ногах.

Я широко улыбнулась; я хохотала, задыхаясь.

Я опустила голову и позволила этому рокоту рваться из легких, позволила слезам струиться по лицу, превращая меня в замызганное нечто.

Потому что с каждой слезинкой, с каждым смешком, с каждым вздохом мое тело покидало бессилие, которое я ощущала все эти годы, а взамен пришло то, чего я никогда прежде не чувствовала.

Свобода.

Я просто отпустила себя.

Я упала на колени и дрожащим голосом пропела:

«Тебе просто нужно… зажечь… свет». – Мой голос снова окреп. – «И позволить ему гореть». – Я развела руки в стороны, продолжая выкрикивать чертовы слова: – «Будь королевой ночи, как Четвертое июля!»

И когда загремела барабанная дробь, я оторвала колени от пола, вскочила и начала прыгать как ненормальная. Я пела для себя самой. Трясла волосами, хохотала, улыбалась, вскидывала руки вверх. Запрыгнула на кровать и снова соскочила на пол, кружилась по комнате, забыв о вечеринке снаружи.

Эта песня звучала у меня внутри, и я, черт возьми, была счастлива впервые в жизни. Мне не удалось испытать это с Лиамом. Не довелось с Джексом. Ни с друзьями, ни в семье.

Когда песня закончилась, я включила ее снова. А потом еще раз. И еще.

Я танцевала. Смеялась. Я была живой.

Наверное, все мы становимся сильнее через печаль, разочарования и опыт. Просто со всеми это происходит в разное время и по-разному.

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»