Бумажные Крылья Соболева Ульяна

– А вы стерва, Ольга Михайловна, манипулируете дочерью? Давите на нее? Вы никогда не думали, что манипулировать в этой жизни получается далеко не всеми?

Если бы я могла его ударить, я бы ударила, мне даже хотелось его расцарапать в кровь. Это было нечто животное и неконтролируемое. Никогда в жизни я не испытывала такого жгучего чувства бессильной ненависти.

– Я, может, и стерва, и манипулирую СВОЕЙ дочерью, а ты подонок и мразь, который насилует женщин по подъездам только потому, что они для него недоступны. Просто потому что ты ничтожество.

Дернулся чуть назад, как от пощечины. Улыбка не просто пропала, а и челюсти сжались до скрежета.

– Вас никто не насиловал. Я не позволил.

– Конечно, ведь ты узнал номер моей дочери на дисплее моего сотового.

– Вам становится легче? Когда вы так думаете?

– Нет, мне так становится страшнее. Каждый день идти и бояться, что такая мразь, как ты, может запросто искалечить или убить.

– Раз вам так страшно – водите с собой своего любовника. Пусть не только трахает, а еще и охраняет вас от насильников.

Это был контрольный в голову. Спусковой механизм, после которого у меня сорвало все планки. Я замахнулась, и этот момент дверь на балкон приоткрылась, и Тася замерла на пороге.

– Вы что – поссорились? – как-то разочарованно и грустно спросила она.

– Нет, конечно, – ответила я, и сукин сын снова злорадно оскалился. И я знала почему – я солгала. Нет, он не обезьяна – он все же шакал. Молодой, борзый и жестокий зверь. Он не пощадит никого, кто встал у него на пути.

– Мы говорили с твоей мамой об образовании и его ценности в наше время.

Тася посмотрела на меня, потом на него, и тут же ее взгляд смягчился – она улыбнулась. Ему.

– Мою маму очень сложно в чем-то переубедить. Она свое мнение почти никогда не меняет.

– Это я заметил. Пошли за стол, я хочу попробовать твой торт.

Нарочно демонстративно обнял дочь за талию и увел вглубь квартиры, а я шумно выдохнула, взялась за перила, тяжело дыша и стараясь прийти в равновесие. Подонок наглющий, мерзкий подонок, который прекрасно знает, как манипулировать дурочками-малолетками, и судя по тому, с каким обожанием на него смотрит Таська, он уже запудрил ей все мозги.

Глава 4

Я смотрела в окно, как Тася вышла его проводить. Стоят у его мотоцикла, и она волосы ему поправляет, а он ноги длинные расставил в ботинках бесформенных и за талию ее держит. Не знаю, что говорит ей, а я все еще клокочу изнутри и жду ее домой. Отошла, шторку отпустила, руки мелко подрагивают. Сама не знаю, что почувствовала там на балконе. То ли испугалась, то ли… не знаю… но было в этом что-то странное. Не смотрел он на меня, как друзья Таськины смотрят. У него взгляд иной. Мужской и наглый. Взгляд, от которого щеки полыхать начинают, и хочется по физиономии ударить, чтоб не смел так разглядывать. Потому что сопляк, пялиться на взрослую женщину. Никакого уважения.

Услышала, как дочь дверь прикрыла, и я тут же позвала ее к себе на кухню, протирая уже помытую посуду полотенцем и расставляя аккуратно на полке в шкафчике.

– Мне не особо хочется с тобой сейчас говорить, мама.

Заявила откуда-то из коридора, и я с трудом подавила вспышку злости. Надо сдержаться. Надо деликатно и аккуратно. И надо сегодня. Завтра уже поздно будет.

– А мне хочется, Настя. Иди сюда, пожалуйста.

Зашла в кухню, стоит в дверях, готовая в любой момент сорваться к себе, а я взгляд на ее губы бросила – красные. Целовалась с ним. Ударить теперь хотелось и ее. Нашла – с кем. С козлом этим малолетним, нищим, наглым. Так бы и умыла, и спиртом губы продезинфицировала. И понимаю, что злость эта какая-то несоразмерная. Какая-то нелепо слишком сильная.

– Сядь.

– Зачем?

– Затем. Садись, я хочу с тобой поговорить.

Дочь села на край стула и смотрит на меня непривычным для меня взглядом. Чужим и колючим. Словно я вдруг врагом номер один стала за какие-то считанные минуты. И она знает, о чем я буду с ней говорить, а точнее, о ком. Она готова к атаке.

– Ты зачем Вадима обидела, мама? Ты же знаешь, как он мне нравится.

Я изо всех сдерживалась, чтоб не разораться и не начать бить эти тарелки о пол. Я обидела ее Вадима. Я.

– Твой Вадик просто уличная босота. Он ничего из себя не представляет. Я уверена, что он наркоман. И на правду не обижаются.

– Откуда такая уверенность? Он даже не курит почти. Сегодня только. Он спортом занимается серьезно и работает. Ему некогда по улицам.

Я звякнула тарелкой и резко к ней обернулась:

– А ты знаешь, чем он занимается? Ты знаешь, какой он? Ты сама говорила, он голову тебе морочит. И вообще, тебе об учебе надо думать и как в универ поступить. Не нравится он мне… Не просто не нравится, а бесит.

– А мне нравится! Мне нравится, понимаешь? Я, может, люблю его.

Я не сдержалась и расхохоталась.

– Любишь? Да что ты понимаешь в этом возрасте о любви! Любит она. И кого? Вот этого…

Таська вскочила из-за стола.

– А ты много понимаешь, да? По себе судишь. Это ты отца никогда не любила. Ты его бросила. Ты вообще кроме себя никого не любишь. Ты думаешь, я стану жить так, как нравится тебе?

– Станешь! – зашипела ей в лицо, – станешь, потому что я тебя содержу, ты живешь у меня в доме. Не работаешь.

Я уже не могла сдержаться, знала, что все не то говорю, что не так надо, а меня несет по течению и сорвало все паруса. В глазах дочери заблестели слезы.

– Это он тебя настроил против матери? Он, да? Ты раньше так со мной не говорила. Посмотри на меня! Я добра тебе хочу, будущего хочу для тебя хорошего. Чтоб человек из тебя получился.

– Не биомусор, да? А я с ним хочу быть. Он хороший, ясно? Ты ничего о нем не знаешь. Он говорил, что ты умная и красивая, и чтоб я слушалась тебя, а ты… ты снобка. Ты злая, мама. Ты не думаешь ни о ком, только о работе своей и о том мужике, который звонит тебе, а ты прячешься, чтоб при нас не говорить. И… эти разговоры о нищебродах, мусоре… ты понимаешь, как это мерзко?

Она расплакалась, а я схватила ее за плечи.

– Тасенька моя, я же люблю тебя, я все для тебя. Я не хочу, чтоб ты за такого замуж вышла, или вот с таким…

– С каким – таким?

Сбросила мои руки.

– Какой он не такой? Не богатый? Что с ним не так?

Мне захотелось крикнуть ей в лицо – какой, но я вдруг поняла, что она меня сейчас не услышит. Она зациклена на нем, он просто въелся ей в мозги, и, чтоб я сейчас не говорила, она все воспримет в штыки..

– Это ты не такая! Что тебе надо было от папы? Чем не такой был? Не изменял тебе, не обижал, а ты его предала… Ему до сих пор больно. Ты людей не ценишь, не знаю, какими мерками ты их измеряешь… но они неправильные, мама.

А вот и бессилие, оно навалилось тяжелейшим грузом и придавило меня к полу, как мешком с камнями. В горле начало драть комком рыданий. Словно она меня бьет своими словами в солнечное сплетение. Я выпрямилась и набрала побольше воздуха.

– Ты не будешь с ним встречаться, Тася. Я не позволю. Я все расскажу отцу.

– Буду! Я сама все ему рассказала. Папа знает о Вадиме! Ясно? Не выйдет, мама. Шантаж не получится.

Выскочила из кухни и стукнула дверью у себя в комнате. Потом что-то протащила по полу – кроватью от меня забаррикадировалась. Я села за стол и закрыла лицо руками. Что я делаю не так? В каком месте я упустила? Как так? Я решительно встала из-за стола и пошла к ее двери, громко постучала.

– К отцу поедешь. Сдашь экзамены и все. Нечего тебе тут делать. Пусть он за тебя отвечает!

Она разрыдалась еще сильнее, а я в бессилии зашла к себе и сползла по стене на пол, закрыла лицо руками, меня трясло и, казалось, даже внутри все ходуном ходит. Никогда раньше так не конфликтовала с ней, никогда она мне не говорила таких слов. Словно не моя дочь сейчас стояла передо мной, а некто похожий на этого ублюдка… Я должна успокоиться, должна хорошо подумать и взять себя в руки. Она просто попала под его влияние. Это моя дочь, и я знаю, как себя с ней вести. Все будет хорошо.

Уснуть я так и не смогла, всю ночь просидела у окна, сжимая плечи руками и глядя на деревья, покрытые белыми цветами как снегом. А ведь я тоже была подростком, делала глупости. Если, конечно, можно так назвать связь с моим бывшим мужем. Выпускной, много выпивки, и один из самых крутых парней с деньгами везет меня на своей машине к себе на дачу дальше отмечать. Леша давно на меня глаз положил, а моя мама изо всех сил дружила с его родителями. Именно изо всех сил, потому что мама всегда дружила с нужными людьми. Она так привыкла. У нее всегда и везде были знакомые. Мы переспали в ту ночь, и, наверное, именно этого я ему так и не простила. Он напоил меня шампанским на их даче и взял. Нет, не насильно, но и не совсем по моей воле. Утром окажется, что мы это делали несколько раз, а через пару месяцев меня начало рвать и тошнить. Леша пришел ко мне сам, моя мама позвонила его матери, и он на коленях умолял меня дать ему шанс, родить нашего ребенка. Мы поженились, и эта свадьба больше походила на какую-то коронацию. Пафосный фарс с самыми крутыми фотографами. В самом крутом ресторане города. Я не знала в лицо ни одного из гостей, и их было так много, что я никого не запомнила. Ночью он взобрался на меня и под мой застывший взгляд трудился над моим телом, а меня вырвало, едва он кончил. Нет, Леша был очень хорошим, он много сделал для меня и безумно меня любил. Но в один момент я поняла, что больше не хочу – как надо, и я представляю из себя не меньше, чем он, и я больше не хочу смотреть в потолок, когда он надо мной пыхтит. Может, я фригидная, и ему вот так не повезло, а мне ничего и не нужно. Я сама о себе позабочусь.

Сейчас я не знала – хочу ли того же для своей дочери… И чего я вообще хочу для нее. Но я точно знала, что не такого ублюдка, как этот оборванец без гроша в кармане. И дело не только в деньгах, а в том, что такие вот их не умеют зарабатывать. Они выдирают эти деньги где умеют, а потом гниют на нарах. С ним она будет как на пороховой бочке. Он ей жизнь сломает. Не позволю ей себя закапывать.

Утром я забрала у нее сотовый и вырубила в доме модем, а еще сказала, что, если узнаю об их встречах, она в тот же день уезжает к отцу. Мне казалось, что я справилась с проблемой. Наивная. Какая же я наивная. Из моих намерений мягко и тактично с ней поговорить ни черта не вышло. Мы обе изошлись на эмоции, и все из-за этого подонка. Ничего… все пройдет. Я в это верила. Наверное, каждый из родителей рано или поздно оказывается в ситуации, когда понимает, что уже не имеет никакого влияния на своего ребенка, и это выбивает почву из-под ног и причиняет сильную боль, с которой практически невозможно справиться. В этот момент дети от нас и уходят, даже если и продолжают с нами жить под одной крышей.

Какое-то время воцарилось спокойствие, и я не слышала ничего о Вадиме, а дочка вроде бы успокоилась, и мы даже начали разговаривать. Такое затишье перед большой бурей, которая к чертовой матери все сметет на своем пути. Но в моей жизни бури случались весьма редко, единственной был мой развод, когда против меня ополчились все, включая моих собственных родителей.

И я искренне надеялась, что больше не встречу того мерзавца никогда. Я ошиблась. В тот день с утра были пробки, и машины стояли чуть ли не на тротуарах. По понедельникам всегда так – яблоку негде упасть. Мне пришлось свою бросить за два квартала от офиса. Даже платная стоянка была забита, а я вышла на работу не рано, с утра до ночи делала частные переводы. Надо было на поступление поднакопить, а у мужа я не любила выпрашивать. Я вообще не любила чувствовать себя кому-то обязанной. Задержалась допоздна, сама не заметила, как начало темнеть. Уборщица постучала вежливо в мой кабинет. Намекая, что пора бы и честь знать, ей из-за меня тоже задерживаться придется.

Я извинилась. Сложила книги и словарь в сумочку, упаковала документы в файлики, чтоб поработать ночью, потому что все же не успела сделать важный перевод с китайского для компании по производству электроники и ее представителей в нашем городе. Набрала Тасю, проверила, что она дома. Последнее время я делала это постоянно. Как оказалось, совершенно не напрасно и напрасно одновременно, так как воду в кармане не застегнешь – все равно просочится, она тоже просачивалась из-под моего контроля куда-то в улицу и в проблемы. Просачивалась к нему… но я-то свято верила, что с этой бедой справилась и отделалась легким испугом.

Вышла из офиса, и пошла по узкому тротуару, цокая высокими каблуками по направлению к припаркованной машине. Это случилось настолько неожиданно, что от испуга и шока я выронила и сумку, и сотовый, и все папки.

Передо мной появился этот парень. Из ниоткуда. Просто из воздуха. Приземлился на ноги и пружинисто выпрямился. На нем светлая толстовка с капюшоном и светлые штаны, рваные на коленях. Лица почти не видно, но я его узнала. Сама не знаю, как, но узнала. Вскрикнула, а он ухмыльнулся, и белоснежные зубы сверкнули в полумраке.

– А вы не усвоили урок, Ольга Михайловна, продолжаете ходить в темноте. Кстати, добрый вечер.

Ни черта он не добрый, если ты свалился на мою голову. Наклонился вместе со мной собирать папки и бумаги, подавая их мне и глядя на меня из-под капюшона.

– Вы сейчас нарочно делаете вид, что меня здесь нет, или это воспитательные приемчики?

– Просто уйдите, не надо мне помогать и вообще ничего не надо.

Я нервничала и, нет, это не было страхом, это было едкое раздражение и что-то еще, не поддающееся определению. Нечто пугающее, неприятное, заставляющее не смотреть ему в лицо и стараться быстрее все сложить в сумочку, и бежать от него без оглядки.

– Темно уже. А вы ходите одна.

– А ты весь испереживался, да?

Он подавал мне разлетевшуюся на части ручку и несколько тетрадных листов с набросками переводов. И у меня вся кровь к щекам прилила, когда увидела, как он смотрит на мои колени, а потом в вырез блузки под жакетом, даже рот чуть приоткрылся. Я резко встала на ноги, одергивая юбку, и он выпрямился вместе со мной, трет ладонь о ладонь с растопыренными пальцами. Кажется, что он тоже нервничает.

– Конечно, ведь вы – мать моей девушки, – улыбнулся и сунул руки в карманы.

– Тася не твоя девушка и твоей девушкой никогда не станет. Ясно? Просто забудь о ней и все. Дай пройти.

В этот раз он посторонился. А я так и не смотрела на него. Не хотела. Знала, что увижу глаза его наглые, и волна протеста захлестывала, как цунами. Волна протеста и понимание, что на меня так никто и никогда не смотрел.

– Может, подвезете? Мне в ваш район как раз надо, заодно побуду вашей охраной.

Я усмехнулась, от этого нахальства злость перерастала в нервный припадок, и бесит, что рядом идет, спиной пятится, чтоб на меня смотреть, сверлить, жрать этими своими волчьими глазами.

– С такой охраной и маньяки не нужны, – огрызнулась я, отыскивая взглядом машину.

– Вам идет бордовый цвет, Ольга Михайловна.

Я резко остановилась, и он остановился, руки из карманов так и не вытащил, смотрит, как и всегда, исподлобья и какую-то травинку жует. Губы у него очень полные, поблескивают, влажные. Очень красивые губы.

– Комплименты папа говорить научил или прочитал где-то?

Улыбка с его лица пропала, и взгляд уколол почти ощутимо на физическом уровне. Очень «говорящая» у него мимика – то обжигает, то пугает, то… не знаю что. И мне ужасно не нравилось, что не знаю. Неуютно становилось.

– Что вы, Ольга Михайловна, я ж читать не умею. Образования никакого. Это просто природный талант.

Насчет отца промолчал. Значит, либо нет отца, либо алкаш какой-то. И опять волна презрения вместе с каким-то ощущением непонятным. Ощущением, что он не из-за дочки ходит за мной. Ощущением, что я ему нравлюсь, и тут же как хлыстом по спине. Мерзость какая. Мелкий уличный ублюдок с его симпатиями ко мне и к моей дочери не имеет права даже приближаться к нам обеим. Я пикнула сигнализацией и открыла дверцу машины.

– Значит, не подвезете?

Придержал дверцу рукой. Нависая надо мной и не давая сесть в салон автомобиля.

– Талантливый и догадливый.

Оттолкнула в грудь и, захлопнув дверцу дрожащей рукой, сунула ключ в зажигание, взревел мотор, и я нажала на газ, включая фары, сдавая назад и видя, как ловко он отскочил в сторону и, пока я выруливала с парковки, смотрел в лобовое стекло, сунув руки опять в карманы и спрятав лицо под капюшоном, а потом легко, как пантера, запрыгнул на забор, а затем и вскарабкался на само здание соседних офисов. Когда я выехала на дорогу, у меня все еще дрожали колени и не от страха… я так и не поняла, почему рядом с ним меня все время пробивало дрожью.

Глава 5

Я остановила машину у дома, посмотрела на окна – дочь дома. Свет горит на кухне и в ее комнате. Выдохнула с облегчением и вышла из авто, перекидывая сумочку через плечо. Настроение безнадежно испорчено, и руки все еще подрагивают. Выбил из меня все равновесие. Никогда еще я не ощущала потерю контроля над своими эмоциями и гневом. Надо просто успокоиться. Какой-то сопляк точно не сможет превратить меня в нервную истеричку.

«Уже превратил» внутренний голос звучал злобно и с ненавистью к самой себе.

Зашла в подъезд, но дверь не успела закрыться. Характерного хлопка я не услышала, и, обернувшись, я увидела Вадима. Запыхавшийся, толкнул дверь руками. Вот этого мне только и не хватало. Что ж это делается такое? Почему он никак не оставит меня в покое? Я ускорила шаги к лифту, нажала на вызов и стиснула ручку сумки сильнее. Черт, почему я так и не купила газовый баллончик.

– Кажется, мы попрощались, – нервно гладя на светящиеся цифры вверху.

Когда поравнялся и стал рядом, глядя на меня – я этот взгляд ощущала всем телом.

– Не попрощались, и я решил, что это невежливо.

Нааааглаыыый гад.

– Ничего, я переживу.

Чееерт, и даже если закричу, ни одна тварь не выйдет ведь. Обещали скоро посадить у нас вахтера в подъезде. Но черт его знает, когда это произойдет. Идти по лестнице не вариант, как и ехать с ним в лифте. Стоит рядом, не уходит, и я не замечаю, как нервно нажимаю на кнопку вызова.

– Нервничаете? Боитесь меня?

– Кажется, это логично. Ты что – следил за мной?

– Да.

Меня аж подкинуло, и я резко вскинула на него взгляд – снял капюшон, и волосы торчат в разные стороны, половина на лоб неровно упала. Такой юный, растрепанный и… и красивый.

– Зачем?

– А я вас теперь каждый день с работы домой провожаю. Вы просто не видели.

И впервые за все это время я посмотрела ему в глаза. Зачем не знаю. Я пожалела об этом в ту же секунду, в то же мгновение, потому что меня как током ударило, и внутри что-то всколыхнулось, как смерч под ребрами завертелся, и от него пепел в разные стороны. Словно это я там сгораю за какие-то доли мгновений. Безумно красивые глаза у него, дикие, цвета насыщенного сине-серого, цвета ненастного неба во время грозы или за секунду перед вспышкой молнии, брови густые и широкие, и оттого взгляд всегда как исподлобья. Смотрит вызывающе, нагло, с мужским блеском в зрачках… о боже, я просто запуталась. Не может он так смотреть на меня. Не может, и все. Мне кажется. Просто он зарвавшийся подонок, у которого нет никаких границ. Унизить взглядом своим тоже хочет. Судорожно сглотнула. Врет. Не провожал. Я б увидела. Ничего не пойму – зачем он все это говорит? Пытается мне угодить, умаслить меня? Я вообще себя рядом с ним голой чувствую и униженно растерянной. Мне не нравилась эта потеря контроля. Ужасно хотелось бежать, притом неизвестно куда. Мысленно я словно металась по клетке и не знала, где из нее выход.

– Тебе это ничем не поможет. Тася все равно не будет с тобой. Я не позволю. И можешь не провожать.

Лифт приехал, я двинулась в сторону кабинки, и он вдруг схватил меня за локоть.

– Потому что этот ваш приезжает? Я слышал. На крутой тачке с работы забирать будет, да?

– Не твое дело. Оставь меня в покое. Меня и мою дочь!

Дернула рукой и вошла в лифт. Стараясь не смотреть на него. Я вообще растерялась и понять не могла, что именно чувствую. И руки все еще подрагивают. Нажала на 7 этаж, выдыхая шумно и резко, когда дверцы закрылись, оставляя его по ту сторону. Закрыла глаза. Да что ж это такое? Что ж меня от него так потряхивает. Наглая сволочь, ни капли ни стыда, ни уважения. Едва из лифта вышла, в сумочку полезла за ключами, как он вдруг из темноты мягко приземлился рядом со мной. С лестничных перил соскочил. Охнула, а он за талию подхватил и в стену впечатал.

– Я бы не позволил им с вами ничего сделать, слышите? Хочу, чтоб знали. Не позволил бы… но вы такая… такая красиваяяя. С ума сойти.

Меня парализовало от неожиданности и от этой внезапной близости. От него пахло уличной свежестью, зеленью, жвачкой, сигаретами и особенным запахом его личным. Оттого что лицо вплотную к моему приблизил, его челка мне лоб щекочет. А я невольно на губы его посмотрела, и вдруг как ошпарило – невольно представила, как эти губы мои целуют. Они, наверное, очень упругие и мягкие… по телу волной прошла дрожь, и я рвано выдохнула.

– Отпусти, – хрипло словно голос вообще не мой, вцепилась в его толстовку на сильных плечах, и в горле пересохло от ощущения мышц железных под пальцами. Молодой зверь, пружинистый, гибкий и такой бесстыжий. Губы к моим губам приблизил, считанные наносекунды от поцелуя и прикосновения. Меня трясти начинает, дыхание сбивается, как и его, а он вдруг ухмыляется и сильной ладонью обхватывает мой затылок, зарываясь в волосы, у него такие пальцы настойчивые.

– Врете вы все, – шепотом, выдыхая мне в губы, почти касаясь их своими, – вы с Тасей мне не даете встречаться, потому что я вам нравлюсь.

Это было ведро холодной воды. Нужное, невероятно ледяное, отрезвляющее до боли в груди. Ударила по щеке так звонко и сильно, что ладонь вспыхнула пожаром, а он продолжает ухмыляться и даже с места не двигается.

– За правду всегда бьют очень больно, Ольга Михайловна.

– Никогда, – прошипела ему в лицо, – никогда больше не ходи за мной, никогда не разговаривай и не приближайся ко мне. Иначе…

– Иначе что?

Тут послышалась возня за дверью моей квартиры, и она распахнулась, на пороге стояла Тася с округлившимися от удивления глазами.

– Мама… Вадик?

Я судорожно глотнула воздух, поправляя тонкий шифоновый шарфик на шее и чувствуя, как задыхаюсь, и губы все еще щекочет его дыханием.

– Да. Он хотел к тебе зайти, а я не позволила. Все, зайди в дом. Он уже уходит.

Взгляд на ублюдка – руки в карманы снова сунул и ухмыляется, приподняв одну бровь, и я знаю, чему улыбается, сволочь. Тому, что я опять вру из-за него. На дочь посмотрела, а она взгляда с него не сводит и щеки пылают. Кажется, сейчас вспорхнет как бабочка и в его сторону полетит.

– Привет.

– Привет, мелкая. Как дела? Не умаялась в клетке?

Дочка губу закусила и смотрит на него смущенно-радостно. Что ж это за хаос происходит, словно спектакль какой-то дешевый и декорации явно не в моем вкусе, как и фальшивая игра некоторых актеров.

– Так, давай в квартиру, Настя, все.

– Мам, я тут постою с ним, пожалуйста. Пять минут.

– НЕТ! В дом я сказала!

Буквально затолкала ее в квартиру и закрыла дверь на все замки.

– Ненавижу тебя! – Настя в слезах бросилась к себе в комнату, – ты бессердечная, мама! Ты бес-сер-деч-ная!

А я в ванную прямо в одежде и в обуви зашла, сумка на пол соскользнула. Стою, смотрю себе в глаза. И в голове мелькают картинки – его лицо так близко и запах в ноздри забивается. Запах дыхания, запах его кожи и волос. И губы… проклятые губы. Нееет. Я ведь не ждала, что он поцелует меня! Я ведь этого не хотела? Хотела… хотела… хотела. Эхо его голосом. О, господи!

Прижала руки к щекам и закрыла глаза. Открутила кран и начала брызгать себе в лицо, умылась и снова в зеркало – по щекам черные потеки от туши и пальцы губы трут.

«Вы такая… такая красиваяяя. С ума сойти».

На повторе голос хриплый, возбужденный, срывающийся, как и дыхание. Он ведь по лестнице за лифтом бежал… за мной… Нет. Все. Бред какой-то. Я все себе придумала. Конечно же, придумала. Ублюдок к Таське подбирается. Медленно выдохнула, смыла до конца косметику и, сбросив туфли, пошла к комнате дочери.

– Тась. Тасенька моя, давай поговорим, а?

– Не хочу с тобой говорить.., не хочу… ты мне жизнь портишь… ты мне все ломаешь. Он ко мне пришел, а тыыыы. Он же ни к одной так… все за ним, а он ко мне постоянно сам.

Постоянно? В висках адреналин пульсирует. Вот же ж сукин сын. А Настя всхлипывает и давится словами. Я лбом к двери прислонилась. Надо к отцу ее отправлять, иначе не удержу я ее, не услежу. Пусть едет и там учится. Так лучше для всех будет. Потом приедет на каникулы, и жизнь будет иными красками играть.

Достала дрожащими руками свой сотовый из сумочки. Набрала бывшего мужа…

С Лешей мы договорились, что он заберет Таську на выходные, а после выпускного и экзаменов она переедет к нему и поступать уже там будет. Конечно, он очень сильно удивился, почему я вдруг передумала, и пытал меня вопросами, даже несколько раз перезвонил. Но я была готова терпеть его перезвоны, его внимание, лишь бы он сделал все, как я прошу. Я обещала, что мы поговорим, и я все расскажу, когда приеду ее забрать. Теперь у нас началась молчаливая война. Больше никакого перемирия. Она не завтракает дома, демонстративно тратит отцовские деньги на еду в школе, приходит с учебы и запирается от меня в комнате. Говорить со мной не желает. Молчание и полный игнор. Ничего. Перебесится. Пройдет. Как говорится – главное, не упустить момент, когда уже будет поздно. Я считала, что не упущу и поступаю правильно. А сама на работу приезжаю, и все мысли только о ней. Как поговорить? Как убедить, что я ей добра желаю. Что не пара он ей, и не только потому что не из мажоров, а потому что подонок он и рано или поздно боль ей причинит, и будущего ей никогда хорошего не обеспечит. О нем вообще думать не хотелось, едва вспомню, как щеки гореть начинают и руки подрагивать. Домой я теперь уезжала всегда пораньше. Но сегодня Вова обещал за мной приехать, и я на такси добралась с утра. В городе проходило какое-то празднество местного разлива – очередной депутат и кандидат в меры пускал избирателям пыль в глаза бесплатными развлечениями в центре недалеко от моего офиса.

Я думала, увижу своего любовника (про себя я называла его именно так и не знаю почему) и забуду про подонка с волчьими глазами, все на место встанет. Обязательно перестану прокручивать нашу последнюю встречу и искать в себе всякие моральные изъяны. Все же Вова мне нравился, и нравилось, как он ко мне относится. Мы договорились, что я доделаю «хвосты» по последним переводам, и он заедет за мной попозже.

Вова заявился с цветами и послал смску, что ждет на дальней парковке. Возле торгового центра по вечерам тоже особо негде стать, а особенно в праздники. Тем более там шла премьера какого-то ожидаемого молодежного боевика, а из центра дорогу к вечеру перекрыли. Вначале я ужасно обрадовалась, словно какое-то избавление появилось от наваждения по имени «Вадим»… но, едва увидев Владимира, почувствовала вселенское разочарование. Даже не знаю почему. Иногда такие вещи трудно объяснить. Вроде хороший человек, и всего день назад казалось, что у нас может что-то выйти с ним и даже с дочерью думала познакомить. А сейчас смотрю на него, стоящего у машины с букетом длинных бордовых роз, и думаю о том, что скучно мне. Он скучный, розы его банальные скучные. Все, что сделает, наперед знаю, и куда пойдем, и что скажет. Что-то не так со мной. Надо к психологу сходить, как Ленка советует. Точнее, она советует найти себе страстного ухажера и трахаться до смерти, ну или пойти к психологу. Мне кажется, что для меня реальней все же пойти к психологу. До смерти только в книгах и в кино трахаются. У меня бывало долго и не очень. Приятно и так себе. Иногда мне нравилось, как Вова ласкает мое тело и шепчет нежности, иногда меня это не совсем трогало. Но отношений хотелось. Я не знаю, как это объяснить. Одной быть как-то не совсем правильно. Менталитет у нас такой, принято с кем-то встречаться.

Поцелуи, скорее, раздражали сегодня, чем нравились. Мне казалось, что у него тонкие губы и говорит все как-то не так, и смотрит… смотрит словно собака побитая, ждет подачки. Жаждет. Вроде голод в глазах. Но отталкивающий, не притягивающий. Наверное, я плохой человек, и правда, нет во мне ничего женского, как говорил Леша. Не заводит меня никто, не трогает, не будоражит.

– Ну что, милая? Поехали отужинаем и ко мне? – в глазах надежда и нечто жалкое, умоляющее. Я вдруг поняла, что вот она их общая черта с Лешей – раболепие какое-то, навязчивость. И уйдя от мужа, я нашла себе примерно такого же, как и он. Возможно, потому что это удобно. Я сама совсем не мягкий человек, и мне сложно выдерживать чей-то напор… а, оказывается, и вот такое отношение я тоже с трудом выдерживаю. Может, моя судьба как раз быть одной.

«Милая». Всегда ведь так называл, а сейчас почему-то бесит до невозможности, и выражение глаз его тоже бесит. А я очень сильно не люблю, когда меня что-то бесит и напрягает. Отношения все же должны приносить удовольствие. Я осторожно высвободилась из объятий Вовы и медленно выдохнула, прежде чем сказать:

– Я очень устала за эти дни, Вов. Отвези меня домой.

– Как домой? Почему? Я этот день ждал. Минуты считал. Ты вчера тоже не смогла. Я соскучился.

Я знала, что означало его «я соскучился». Он хотел секса. За лицо схватил и к себе прижимает, в губы губами тыкается, колет меня розами сзади и к машине подталкивает.

– Давай хотя бы здесь, Оляяя. Я так хочу тебя, пожалуйста. Разочек. Я всю командировку терпел. Мужики по блядям, а я о тебе думал.

В шею целует липко как-то, не приятно, и я сама не поняла, как отталкивать его начала. Оттягивать от себя за шиворот.

– Устала я. Завтра поговорим. Вова, ты слышишь меня? Не сегодня. Не сейчас.

Но он не слышал, шарил руками по моей спине и бормотал, как заведенный:

– Соскучился… ужасно соскучился.

– Нет!

Дверцу в машине открыл и пытается впихнуть меня на заднее сиденье. И в этот момент его вдруг кто-то словно отшвырнул от меня. Я только и успела вскрикнуть, когда парень в черной короткой кожанке ударил Вову кулаком в лицо, и того отбросило на спину на асфальт между машинами.

– Тебе сказали «нет», урод?! – голос Вадима звучал иначе, чем обычно, он словно рычал и снова ударил, нависая сверху. Только он не знал, что Вова бывший профессиональный боксер, что он просто не ожидал.

Когда я бросилась их разнимать, мой любовник уже нанес парню несколько ударов в голову и в живот, метко, отточено в одну точку. Вадим давал сдачи и дрался, как дикий зверь, но против профессионала он был слишком неумелым. Вова несколькими ударами уложил парня на асфальт, и когда замахнулся еще раз, я вцепилась в его руку.

– Хватит! Хватиииит! Вы совсем сдурели! Воваааа, это же мальчик совсем. Посмотри. Он же юный, глупый. Ты убьешь его!

Владимир повернул ко мне разбитое в кровь лицо и скривился, глядя в глаза.

– Знаешь его? Знаешь! По глазам вижу! Это из-за него «нет»?

И снова замахнулся, а я на руке у него повисла.

– Это мальчик моей дочери. Вова, оставь его. Отвезти меня домой, слышишь? Не надооо!

Вова оттолкнул меня и встал во весь рост, отряхнул штаны и, не глядя на меня, процедил.

– Сама доедешь. Такси вызови, как утром. Спасибо за радушную встречу, Оля.

Сел в машину и повернул ключи в зажигании. Смотрит на меня через лобовое стекло. Ждет, что с ним поеду, наверное. Что побегу, прощения за что-то попрошу.

К черту. Я не стала удерживать. Ну и пусть уезжает. Вызову такси. Надо было реально ехать домой самой. Господи, что ж за сумасшествие последнее время творится? Притом со всеми!

Вадим застонал и тихо выругался, и я склонилась над парнем, он руками за бок держится, скрючился весь. Внутри все как-то сжалось и засаднило. Дурак. За меня заступаться полез. Вот же ж дурак. Отчаянный. Совершенно отбитый на всю голову идиот. Видел же, что тот бьет профессионально, и все равно кидался. И червячок внутри сомнения и какого-то восхищения, что ли. Легко бить, когда сильнее и знаешь как… а когда знаешь, что тебя поломать могут – это уже смелость и сила характера. Отчаянная и не всегда нужная, но вызывающая восхищение.

– Вадим! Ты меня слышишь? Где болит? Может, скорую вызвать?

Стала на колени возле него и лихорадочно достала из сумки бутылку с минеральной водой. Стащила с шеи шарфик, смочила его и хотела кровь со скулы парня вытереть, но он руку мою оттолкнул и со стоном встал с асфальта, все еще придерживая правый бок.

– Да пошли вы, Ольга Михайловна! Я вам не мальчик!

Прихрамывая, направился к выходу с парковки, а я сама себе лицо водой протерла. Выдохнула тяжело, поднялась на ноги, отыскивая сотовый в сумочке.

Как назло, ни по одному номеру на данный момент нет машины. Смешно. Полный город людей и автомобилей, а я не могу в центре такси вызвать. Ладно, поеду на общественном транспорте. Пошла по тротуарной дорожке мимо фигурных фонарей по направлению к остановкам маршруток. Позади послышался рев мотоцикла, и через секунду Вадим остановился возле меня, притормаживая и цепляя асфальт ногой в тяжелой кроссовке.

– Садитесь. Домой отвезу.

– Да пошел ты.

Иду вперед и на глаза какого-то черта слезы наворачиваются. Сама не знаю отчего. День какой-то отвратительный, или я от всего устала.

– Обиделись? Садитесь. Сейчас час пик, в автобус не втиснуться.

Повернулась и посмотрела на его разбитое в кровь лицо, скрытое под шлемом, на ссадину на щеке. Придурок. А ведь, и правда, домой провожает.

– Ты зачем влез? Кто тебя просил?

– Он вас лапал и лез к вам насильно.

Я обернулась и подошла вплотную к нему.

– Послушай меня, Вадим. Я не знаю, в какие игры ты со мной и с Тасей играешь. Но моя личная жизнь и ее жизнь тебя совершенно не касается, ясно? И не считай себя вправе в нее вмешиваться и лезть, куда тебя не просят.

– У вас каблук сейчас сломается.

Едва он это сказал, я подвернула ногу, шпилька застряла в дырке между плитами тротуарной дорожки. Он расхохотался, трогая разбитые губы. А мне захотелось врезать ему сумочкой по башке, но на нем шлем, и я стиснула в бессильной ярости челюсти, тяжело дыша через нос.

– Садитесь или все еще хотите пешочком и на автобусе?

Я сама себе не поверила, когда сняла туфли и села позади него на мотоцикл.

– Без шлема не поедете.

Снял со своей головы шлем и спрыгнул с мота. Теперь я видела, как сильно ударил его Вовка – на скуле кожа лопнула до мяса и нос разбил. Я руку протянула и тут же одернула.

– Там бы швы наложить.

– До свадьбы заживёт, – усмехнулся белозубым ртом и совсем на подростка стал в этот момент похож.

Надел на меня шлем, а сам взгляд на мои ноги опускает, туда, где длинная свободная юбка задралась, смотрит на колени и ремешок все никак не застегнет, и взгляд… там совсем иной голод. Отчаянный, зверский, обещающий какой-то ад кромешный, от которого мне самой ужасно жарко становится. Вблизи его глаза блестят лихорадочно и алчно, и я вижу, как он к губам моим совсем недавно наклонялся.

Помню… помню, что нельзя смотреть ему в глаза, что это совсем юный мальчик, и что он нравится моей Таське. Я все помню.

И когда он, сев впереди меня, руки мои за запястья взял и на свой торс поверх майки положил, я тоже все это помнила… только глаза вдруг закрылись, когда запах его почувствовала. Кожаной куртки, свежести и безбашенной молодости. Запах страсти… мне вдруг показалось, что она должна пахнуть именно так. Адреналином, запретом, опасностью и им.

Глава 6

Я невероятно старалась держать дистанцию, не прислониться грудью к его спине, не сжать сильнее пальцы на его торсе. И в душе мне уже совсем не тридцать четыре, мне… а черт его знает сколько мне и в каком возрасте еще захватывает дух, дергается, как бешеное, сердце, и хочется раскинуть руки и лететь-лететь-лететь. С ним было все как-то просто. Не так, как в моей большой и взрослой жизни, когда каждое слово и движение обдумываешь заранее или наперед что-то разрешаешь, или не разрешаешь самой себе, обдумываешь последствия, контролируя эмоции и поступки. Нет, с ним было «здесь и сейчас». Это пугало до дрожи во всем теле и в тот же момент казалось, что нет в этом ничего такого, и что взрослой я буду через десять-двадцать минут, а пока что можно. Я ведь не делаю ничего такого… я просто живу?

Ладони ощущали его гулкий и быстрый стук сердца, ощущали худощавое тело и в то же время жесткие мышцы живота. Рельефно напрягающиеся, когда мотоцикл накренялся, и мы под каким-то немыслимым углом обгоняли машины, неслись по обочине. В такие секунды я все же прижималась к нему инстинктивно и впивалась в его футболку дрожащими пальцами, и мне казалось, что сердце под моими ладонями начинало биться намного быстрее. И ни одной мысли в голове, кроме свиста ветра и ощущения свободы. Запретной, неправильной, отвратительной свободы, за которой непременно последует расплата. И плевать.

Ногами касаться его ног, ощущая трение шва джинсов о внутреннюю поверхность бедер, и внизу живота начинает потягивать еще незнакомой тяжестью, томлением и желанием чего-то большего. И, нет, я не наивная дурочка, чтоб не понимать, чего именно. Просто раньше никогда не ощущала вот так ни с чего, просто с присутствия, с запаха, с прикосновения к мужскому телу. Безумие какое-то. И нет, мозг не отключался, он совершенно участвовал в процессе и понимал, что именно я чувствую, отрицал, вопил, бился в истерике, но это не отменяло участившегося дыхания и влаги между ног, напряжения груди, прижимающейся к его спине, и покалывания в сосках, трущихся о кожаную материю. И перед глазами губы-губы-губы. Его порочные и наглые на мне. О господи….

А потом начался дождь, неожиданный, поздневесенний, с тяжелыми учащающимися с каждой секундой каплями и взметнувшимся вверх в воздух запахом мокрого асфальта, цветущих деревьев и молодой листвы. Вадим свернул куда-то к скверу, к одинокой остановке, и затормозил.

– Надо переждать. Стеной сейчас польет.

А сам сидит и не слазит с мота, и я сижу, руки так и не опустила, сжимаю его грудную клетку, боюсь пошевелить пальцами. Дождь усиливается, барабанит по моему шлему, и я вдруг понимаю, что мы сейчас насквозь промокнем. Парень слез с мотоцикла и подал руку мне, а потом подхватил за талию и, прежде чем я успела воспротивиться, поднял и перенес на скамейку. Осторожно поставил.

– Вы босая, – объяснил свои действия, глядя на меня каким-то совершенно ошалелым взглядом, пока я снимала шлем и отдавала ему. Забрал, положил рядом с моими ногами, продолжая смотреть, и я вижу, как дергается его кадык и сжимаются челюсти, и уже понимаю почему – мокрое платье облепило мое тело и грудь с торчащими от прохлады и возбуждения сосками, и он смотрит, нагло смотрит именно туда застывшим взглядом, от чего они сжимаются еще сильнее, вытягиваются под наглыми бесстыжими глазами мальчишки. Вскинула руки, прикрываясь, и он тут же отвернулся, нервно поправил мокрые волосы рукой и прислонился к стене, доставая сигарету из пачки. Козырек остановки обломан и внутри почти нет места. Я вижу, как дождь продолжает заливать спину Вадима, а он затягивается сигаретой и молча смотрит в одну точку. Длинные мокрые пальцы, блеск какого-то кольца-железяки с черепом и эти рисунки, которые то ли отталкивают, то ли притягивают. Их хочется рассмотреть и потрогать.