Взломавшая код. Дженнифер Даудна, редактирование генома и будущее человечества Айзексон Уолтер
Когда я за ужином спросил Шарпантье об охлаждении их отношений, она ушла от ответа. В конце концов, она знала, что я пишу книгу, главной героиней которой будет Даудна, и никогда не пыталась убедить меня сместить фокус. С некоторым безразличием она признала, что в ее статье, опубликованной в марте 2011 года в журнале Nature, не были описаны все функции tracгРНК, но со смехом добавила, что Даудне не помешает немного расслабиться и забыть о соперничестве. “Ей нет нужды так волноваться из-за признания ее заслуг по исследованию tracгРНК и других вещей, – говорит Шарпантье. – На мой взгляд, это излишне”. Рассказывая о соревновательности Даудны, она улыбнулась, словно ей эта черта кажется любопытной и достойной восхищения, но в то же время несколько неподобающей.
Их раскол усугубился в 2017 году, когда Даудна в соавторстве с Сэмом Стернбергом написала книгу о работе с CRISPR, в которой рассказала обо всем довольно объективно, но при этом слишком часто, по мнению Шарпантье, вела повествование от первого лица. “Книга написана от первого лица, хотя писал все по большей части ее студент, – говорит Шарпантье. – Ему должны были сказать, чтобы он писал в третьем лице. Я знаю людей, которые присуждают премии, и знакома со шведским менталитетом. Им не нравится, когда книги пишут слишком рано”. Употребив слова “премии” и “шведский” в одном предложении, она намекнула на самую известную из премий.
Премии
Одной из сил, которые удерживали Даудну и Шарпантье вместе, были награды и премии в сфере науки. В паре исследовательницы имели наилучшие шансы на победу. Некоторые премии приносят по миллиону долларов и даже больше, но деньгами их ценность не ограничивается. Они входят в послужной список, на который общественность, пресса и будущие историки ориентируются, решая, кому принадлежат главные заслуги в важных открытиях. Юристы даже используют их в качестве аргументов в патентных спорах.
Все значимые научные премии вручают ограниченному числу людей (для Нобелевской премии максимум – три человека в каждой сфере), поэтому в списке награжденных оказываются не все, кто внес свой вклад в открытие. В результате сведения о награждениях, как и сведения о выданных патентах, могут искажать историю и снижать заинтересованность исследователей в сотрудничестве друг с другом.
Одну из главных и наиболее престижных премий, Премию за прорыв в области медицины, Даудна и Шарпантье получили вместе в ноябре 2014 года, через несколько месяцев после того, как Чжан опередил их с регистрацией первых патентов. Официальная формулировка гласила, что премия присуждена “за превращение древнего механизма бактериального иммунитета в действенную технологию для изменения генома”.
Эта премия, приносящая каждому лауреату по три миллиона долларов, была учреждена годом ранее российским миллиардером и одним из первых спонсоров Facebook Юрием Мильнером в партнерстве с Сергеем Брином из Google, Энн Воджицки из 23andMe и Марком Цукербергом из Facebook. Мильнер, восторженный фанат науки, организовал великолепную церемонию, которая транслировалась по телевидению и придавала научным победам голливудский блеск. Официальный прием 2014 года, в число организаторов которого вошел журнал Vanity Fair, состоялся в ангаре для космических судов в работающем при NASA Исследовательском центре Эймса, расположенном в Маунтин-Вью в штате Калифорния, в самом сердце Кремниевой долины. Ведущими церемонии среди прочих были актеры Сет Макфарлейн, Кейт Бекинсейл, Кэмерон Диас и Бенедикт Камбербэтч. Кристина Агилера исполнила свой хит Beautiful.
Награду Даудне и Шарпантье, одетым в элегантные длинные черные платья, вручили Кэмерон Диас и Дик Костоло, который тогда был исполнительным директором Twitter. Даудна первой взяла микрофон и сказала несколько теплых слов о “процессе разгадывания головоломок, коим и является наука”. Шарпантье с озорной улыбкой взглянула на Диас, которая на заре своей карьеры блистала в телесериале “Ангелы Чарли”. “Перед вами три сильных женщины, – сказала Шарпантье, показав на себя, Диас и Даудну, а затем, повернувшись к лысому очкарику Костоло, добавила: – Может, вы и есть Чарли?”
В зале был Эрик Лэндер, который стал лауреатом премии годом ранее и потому получил задание позвонить Даудне и Шарпантье и сообщить им о победе. Он был директором Института Брода и наставником Чжана и активно боролся с новоявленными лауреатками за лавры в сфере исследования CRISPR. Однако он нашел точку соприкосновения с Шарпантье (по крайней мере, как полагал он сам), считая, что испытывает такую же, как и она, досаду из-за обрушившейся на Даудну славы. Лэндер сказал мне, что сначала на Премию за прорыв в области медицины была номинирована одна Даудна, но ему удалось убедить жюри, что вклад Даудны был не столь значим, как вклад Шарпантье, Чжана и микробиологов, открывших CRISPR в бактериях. “Я помог людям понять, что Дженнифер достойна награды, вот только не за исследования CRISPR, а за работу по изучению структуры РНК, – говорит Лэндер. – Над CRISPR работал целый коллектив ученых, и Дженнифер внесла не самый значимый вклад”.
У него не получилось настоять, чтобы премию вручили Чжану, однако он сделал все возможное, чтобы Шарпантье отметили вместе с Даудной. Он также убедил себя, что Чжан, видимо, получит премию на следующий год. Когда этого не произошло, он обвинил Даудну в том, что именно она воспрепятствовала его награждению[223].
Премии за прорыв вручаются не более чем двум ученым в одной сфере. Международная премия Гайрднера в области биомедицинских наук, присуждаемая канадским фондом, допускает большее число лауреатов: ее могут получить до пяти исследователей. В связи с этим в 2016 году, когда фонд решил отметить ученых, работавших с CRISPR, список награждаемых был расширен: к Даудне и Шарпантье присоединился Чжан, а также двое исследователей йогуртовых культур из Danisco, Хорват и Баррангу. При этом за бортом остались многие ученые, которые внесли в работу весьма значимый вклад, включая Франсиско Мохику, Эрика Сонтхаймера, Лучано Марраффини, Сильвена Муано, Виргиниюса Шикшниса и Джорджа Черча.
Даудна расстроилась, что в число лауреатов не вошел ее друг Джордж Черч, и сделала две вещи. Получив около 100 тысяч долларов призовых, она пожертвовала деньги на образовательный проект “Персональная геномика”, который Черч запустил в партнерстве со своей женой Тин У, профессором молекулярной биологии из Гарварда. Проект призывает людей, особенно молодых студентов, изучать свои гены. Даудна также пригласила Черча с женой на церемонию. Она сомневалась, что Черч согласится прийти. В конце концов, его обошли стороной при распределении наград, а он к тому же не горел желанием облачаться в смокинг, что было, возможно, даже более веской причиной для отказа. Но великодушный Черч все же пришел, одетый с иголочки, и привел с собой жену. “Я хочу воспользоваться возможностью и отметить работу двух людей, которые вдохновляют меня на протяжении очень долгого времени, Джорджа Черча и Тин У”, – сказала Даудна. Затем она подчеркнула, что Черч внес “огромный вклад в сферу редактирования генома и среди прочего адаптировал систему CRISPR-Cas для редактирования генома в клетках млекопитающих”[224].
Даудна и Шарпантье сделали хет-трик в 2018 году, когда получили третью престижную награду, премию Кавли. Названная в честь Фреда Кавли, американского предпринимателя норвежского происхождения, она во многом напоминает Нобелевскую премию: вручение проходит на пышной церемонии, и каждый лауреат получает миллион долларов и золотую медаль, на которой изображен бюст учредителя премии. Награда вручается максимум трем ученым, и комитет решил отметить также заслуги скромного литовца Виргиниюса Шикшниса, который до тех пор оставался в тени. “Мы мечтали переписать язык самой жизни, и открытие CRISPR позволило нам обрести новый действенный инструмент для письма”, – сказала норвежская актриса Хайди Руд Эллингсен, которая вела церемонию вместе с американским актером и энтузиастом науки Аланом Алдой. Даудна пришла на мероприятие в коротком черном платье, Шарпантье – в длинном, а Шикшнис – в строгом сером костюме, который, казалось, приобрел специально для этого вечера. Получив медали из рук короля Норвегии Харальда V, они слегка поклонились под звуки фанфар.
Глава 30. Герои CRISPR
История Лэндера
Весной 2015 года, пока Эмманюэль Шарпантье была в Америке, она пообедала с Эриком Лэндером в его кабинете в Институте Брода. Насколько он помнит, она была “подавлена” и раздосадована из-за того, что Даудна получала столь широкое признание. “Мне стало очевидно, что она злится на Дженнифер, – вспоминает Лэндер. – Она считала, что заслуга принадлежит ей в большей степени, чем микробиологам”. (Здесь он имеет в виду Франсиско Мохику, Родольфа Баррангу, Филиппа Хорвата и ее саму, то есть ученых, изначально установивших, как CRISPR работает в бактериях.)
Возможно, Лэндер был прав, а возможно, он отчасти проецировал на Шарпантье собственное разочарование, и потому ему казалось, что ее досада сильнее, чем на самом деле. Лэндер обладает даром убеждения и умеет привлечь людей на свою сторону. Когда я спросил Шарпантье о его словах, она усмехнулась, пожала плечами и предположила, что он описал скорее свои чувства, чем ее. Тем не менее в оценке Лэндера, вероятно, есть доля правды. “Она, как истинная француженка, не выставляла это напоказ”, – отмечает он.
Беседа с Шарпантье за обедом, утверждает Лэндер, положила начало тому, что вылилось в подробную, яркую, прекрасно написанную и неоднозначную журнальную статью по истории CRISPR. “Поговорив с Эмманюэль, я решил распутать клубок, вернуться к истокам CRISPR и отметить заслуги людей, которые провели первичную работу, однако не получили признания, – поясняет Лэндер. – Я всегда встаю на сторону слабых. Не зря я вырос в Бруклине”.
Эрик Лэндер
Я спросил, были ли у него и другие мотивы, например желание преуменьшить роль Даудны и Шарпантье, которые конкурировали за патенты и премии с его протеже Фэном Чжаном. Лэндер запальчив, но при этом отлично знает свои сильные и слабые стороны, и это достойно похвалы. Он ответил, сославшись на пьесу Майкла Фрейна “Копенгаген”, в которой принцип неопределенности применяется к тому, чем руководствовался Вернер Гейзенберг, когда навестил Нильса Бора вскоре после начала Второй мировой войны и обсудил с ним возможность создания атомной бомбы. “Здесь как в пьесе «Копенгаген»: я сам не могу с уверенностью назвать свои мотивы, – сказал Лэндер. – Ты и сам не знаешь, чем руководствуешься”. Ого, подумал я[225].
Одна из приятных черт Лэндера – его веселая и азартная соревновательность: он подталкивал Чжана заявлять о своих заслугах, а затем составлял судебные иски, чтобы защитить его патенты. Его щетинистые усы и горящие глаза неизменно выразительны и передают все мимолетные эмоции, что оценил бы любой его противник в игре в покер. Его неиссякаемая энергия и страсть к убеждению – он напоминает мне покойного дипломата Ричарда Холбрука – вызывают негодование его соперников, но также делают его жестким и эффективным руководителем и организатором. В его статье по истории CRISPR нашли отражение все перечисленные качества.
Посвятив несколько месяцев чтению научных работ и телефонным интервью со всеми участниками событий, в январе 2016 года Лэндер опубликовал статью “Герои CRISPR” в журнале Cell[226]. Работа на восемь тысяч слов была написана живым языком и точна в деталях. Однако она вызвала целый шквал комментариев от негодующих критиков, которые утверждали, что автор искажает факты и очевидным, и завуалированным образом, стремясь превознести вклад Чжана и преуменьшить заслуги Даудны. История в этой статье использовалась в качестве оружия.
Лэндер начал повествование с рассказа о Франсиско Мохике, а затем принялся анализировать заслуги других ученых, о которых я уже упоминал в этой книге. Он переплетал личные характеристики с научными объяснениями всех шагов в изучении CRISPR. Он описал и похвалил работу Шарпантье, открывшей tracгРНК, но после этого, вместо того чтобы рассказать, как Шарпантье и Даудна в 2012 году установили функцию каждого компонента системы, включил в статью длинную историю о литовце Шикшнисе и проблемах, с которыми тот столкнулся, когда настало время опубликовать его работу.
Добравшись до Даудны, Лэндер был довольно великодушен. Он назвал ее “специалистом по структурной биологии и экспертом по РНК с мировым именем”, но отвел ее работе с Шарпантье всего один из шестидесяти семи абзацев статьи. Как и следовало ожидать, Чжану он уделил больше внимания. Подчеркнув, как сложно было перенести систему CRISPR-Cas9 из бактерий в клетки человека, Лэндер достаточно подробно рассказал о том, чем Чжан занимался в начале 2012 года, хотя и не стал ссылаться на источники. При рассказе о вышедшей в январе 2013 года, через три недели после работы Чжана, статье Даудны, в которой описывалось, как система работает в клетках человека, Лэндер ограничился одним предложением и включил в него серьезную претензию, выраженную фразой “с помощью Черча”.
Главная тема эссе Лэндера была важной и верной. “Научные открытия редко совершаются в моменты озарения, – заключил он. – Как правило, они становятся результатом труда целой группы людей, работавшей на протяжении десяти и более лет, и эта группа достигает гораздо большего, чем каждый из ученых мог бы достичь в одиночку”. И все же статья преследовала и другую цель: за видимой любезностью Лэндер скрыл свое однозначное желание принизить Даудну. Хоть это и странно для научного журнала, в Cell не поместили информацию о том, что Институт Брода под руководством Лэндера конкурирует за патенты с Даудной и ее коллегами.
Даудна решила, что не будет раздувать скандал. Она просто опубликовала в интернете комментарий, в котором высказалась так: “Описание исследований моей лаборатории и нашего взаимодействия с другими учеными изобилует ошибками, автор не проверил факты и не связался со мной, чтобы согласовать статью перед публикацией”. Шарпантье тоже расстроилась. “Мне жаль, что описание моего вклада и вклада моих коллег оказалось неполным и неточным”, – отметила она в онлайн-комментарии.
Черч был более конкретен в своей критике. Он отметил, что именно он, а не Чжан, первым показал, как применять в клетках человека удлиненную направляющую РНК, которая в итоге оказалась самой функциональной. Он также оспорил утверждение, что Даудна воспользовалась информацией из статьи, которую он отправил ей перед публикацией.
Недовольство
Друзья Даудны бросились на ее защиту с яростью, которая произвела бы впечатление даже на аудиторию твиттера. Точнее, аудитория твиттера и сама не осталась в стороне.
Самый яркий и растиражированный ответ дал один из высококлассных коллег Даудны из Беркли, профессор генетики Майкл Эйзен. “Злой гений на пике своего могущества не может не завораживать, а Эрик Лэндер и есть злой гений на пике своего могущества”, – написал он в размещенном в открытом доступе комментарии через несколько дней после выхода статьи. Он сказал, что публикация “одновременно так ужасна и так прекрасна, что [он] невольно восхищается, представляя, как он громко хохочет в своем логове на Кендалл-сквер, стоя перед гигантским лазерным оружием, которое уничтожит Беркли, если мы так и не откажемся от своих патентов”.
Эйзен, который не скрывал своей близкой дружбы с Даудной, заявил, что статья Лэндера преследовала “коварную цель” продвинуть Институт Брода и принизить Даудну, а желание написать историю области было для Лэндера только прикрытием. “В статье написана хорошо продуманная ложь, которая нужна для того лишь, чтобы Лэндер мог достичь поставленных перед собой целей – обеспечить Нобелевскую премию для Чжана и безумно прибыльный патент для Института Брода. Во всех основных моментах [статья] настолько далека от реальности, что сложно представить, как ее вообще мог написать столь умный человек”[227]. Я думаю, что такая оценка неверна и несправедлива. На мой взгляд, Лэндер, возможно, и переборщил в своем наставническом рвении и желании переписать историю, однако его нельзя обвинить в нечестности.
Другие, более хладнокровные ученые также выступили с критикой Лэндера, причем пламя полыхало на множестве площадок, от научного форума PubPeer до твиттера[228]. “Если пользоваться соответствующей случаю терминологией, то можно сказать, что статья Эрика Лэндера в журнале Cell спровоцировала настоящую склоку”, – написал Натаниэль Комфорт, профессор истории медицины Университета Джонса Хопкинса. Комфорт назвал статью Лэндера “чиновничьей историей”, намекая, что Лэндер написал специально, чтобы “использовать историю в качестве политического инструмента”. Комфорт даже создал в твиттере хэштег #Landergate, который стал знаменем всех, кто полагал, что Лэндер вероломно поливал грязью конкурентов Института Брода[229].
Во влиятельном журнале MIT Technology Review Антонио Регаладо написал, что Лэндер не подкрепил никакими ссылками свои утверждения о том, что Чжан добился больших успехов в разработке инструментов CRISPR-Cas9 за год до публикации статьи Даудны и Шарпантье 2012 года. “Открытия Чжана в то время не были опубликованы, поэтому они не вошли в официальную летопись науки, – отметил Регаладо. – Но они очень важны, если Институт Брода хочет удержать свои патенты. <…> Неудивительно, что Лэндеру хотелось бы, чтобы они были впервые описаны в таком авторитетном журнале, как Cell. На мой взгляд, Лэндер проявил здесь некоторое коварство”[230].
Женщины-ученые и женщины-писатели, знающие, как несправедливо порой обходятся с Розалинд Франклин при рассказе об открытии структуры ДНК, особенно возмущались из-за статьи Лэндера, который и так не пользовался расположением феминисток, поскольку слишком часто проявлял наклонности альфа-самца, хотя и достоин похвалы за свою поддержку женщин в науке. “Его обзор стал очередным примером того, как женщину вычеркивают из истории науки, – написала в Mic научная журналистка Рут Ридер. – Это объясняет, почему так важно как можно скорее отреагировать на статью Лэндера: складывается впечатление, что в этом случае мужчина-лидер снова приписывает себе все заслуги (а следовательно, получает и финансовую выгоду) в открытии, которое стало результатом работы многих людей”. Статья на сайте Jezebel, который дерзко называет себя “как будто бы феминистским”, вышла под заголовком “Как один мужчина попытался выписать женщин из истории CRISPR, важнейшей биотехнологической инновации последних десятилетий”. В ней Джоанна Роткопф написала: “Вопрос о признании заслуг заставляет вспомнить об истории с Розалинд Франклин”[231].
Наступление на Лэндера, которое случилось, пока он путешествовал по Антарктике и не мог быстро отвечать на критику, представляло такой интерес, что о нем написали даже в ведущих газетах и журналах. Стивен Холл из Scientific American назвал его “самым любопытным за многие годы раздраем в науке” и спросил: “Почему такой проницательный стратег, как Лэндер, решил рискнуть нарваться на общественное порицание и написал столь искусно искаженный обзор?” Холл привел слова Черча, который сказал, что Лэндер “может навредить только одному человеку – самому себе”, а затем восторженно отметил: “Думали, ученые не умеют огрызаться?”[232]
Лэндер в ответ раскритиковал Даудну, которая, по его словам, не предоставила информацию, когда он прислал ей фрагменты статьи прямо перед публикацией. “Я получил данные о работе над CRISPR более чем от дюжины ученых со всего света, – написал Лэндер в электронном письме, адресованном Трейси Венс из The Scientist. – Доктор Даудна стала единственной, кто ответил отказом, и это досадно. Тем не менее я всецело уважаю ее решение не делиться своей точкой зрения”[233]. В последней завуалированной колкости – весь Лэндер.
Статья помогла провести линию фронта в войне CRISPR. Гарвардские почитатели Даудны во главе с Черчем и научным руководителем ее диссертации Джеком Шостаком пришли в ярость. “Его писанина ужасна, просто ужасна, – говорит Шостак. – Эрик хочет, чтобы зачинателями революции в сфере редактирования генома считали Фэна Чжана и его самого, а не Дженнифер. И потому он просто взял и обесценил ее вклад, словно бы и не скрывая своего враждебного отношения”[234].
Публикация Лэндера вызвала возмущение даже в его собственном институте. После того как несколько сотрудников спросили его о ней, он отправил им письмо, адресованное “дорогим бродцам”. В нем не было и намека на оправдания. “В эссе рассказывается о работе целой группы выдающихся ученых (многие из которых находятся на ранних этапах своего карьерного пути), их готовности идти на риск и их важных открытиях, – написал он. – Я очень горжусь этим эссе и тем, что оно говорит нам о науке”[235].
Через пару месяцев после публикации, когда возмущение еще не утихло, меня привлекли к работе в качестве незаинтересованной стороны. Лэндер попросил Кристин Хинан, которая тогда занимала должность вице-президента по коммуникациям в Гарварде, помочь ему уладить ситуацию. Я давно знал Эрика и был (и остаюсь) одним из его разочарованных почитателей. Хинан предложила мне провести дискуссию с его участием, собрав прессу и представителей научного сообщества в вашингтонской штаб-квартире Института Аспена, где я работал. Чтобы подавить конфликт, Лэндер должен был по настоянию Хинан сказать, что вовсе не пытался обесценить вклад Даудны в исследование CRISPR. Лэндер попытался последовать совету Хинан, но сделал это не слишком уверенно. “Я не хотел никого принижать”, – сказал он, а затем добавил, что считает Даудну “великолепным ученым”. Этим дело и ограничилось. Когда на него надавил Джоэл Ахенбах из Washington Post, Лэндер заявил, что в своей статье он придерживается фактов и не умаляет достижения Даудны. Я переглянулся с Хинан, и она лишь пожала плечами[236].
Эльдора Эллисон
Глава 31. Патенты
“Полезные искусства”
С тех самых пор, как Венецианская республика в 1474 году приняла статут, наделивший изобретателей “любого нового и оригинального устройства” эксклюзивным правом получать с него прибыль на протяжении десяти лет, люди ведут борьбу за патенты. Их существование закреплено в первой статье Конституции США: “Конгресс имеет право <…> поощрять развитие наук и полезных искусств, ограждая на определенный срок права собственности авторов и изобретателей на их произведения и открытия”. Через год после ратификации Конституции Конгресс принял закон, который санкционировал выдачу патентов на “любое полезное искусство, изделие, двигатель, машину, устройство или любое новшество, прежде неизвестное”.
Как впоследствии выяснили суды, очень сложно применять эти понятия даже к таким простым вещам, как дверная ручка. На процессе 1850 года, где Хочкинс выступал против Гринвуда, рассматривалась заявка на патент на производство дверных ручек из фарфора, а не из дерева, и Верховный суд США ввел категории “очевидного” и “неочевидного” при определении того, может ли изобретение считаться “прежде неизвестным”. Особенно сложно судить о патентах, связанных с биологическими процессами. Тем не менее биологические патенты имеют долгую историю. Так, в 1873 году французский биолог Луи Пастер получил первый известный патент на микроорганизм: он изобрел метод “освобождать дрожжи от органических возбудителей болезней”. В результате у нас появились пастеризованные молоко, сок и вино.
Современная биотехнологическая отрасль зародилась веком позже, когда стэнфордский юрист связался со Стэнли Коэном и Гербертом Бойером и убедил их запатентовать открытый ими метод синтезирования новых генов при помощи рекомбинантной ДНК. Многие ученые, включая Пола Берга, в свое время открывшего рекомбинантную ДНК, ужаснулись при мысли о патентовании биологического процесса, но роялти, которые потекли в карман изобретателям и университетам, где они работали, быстро повысили популярность биотехнологических патентов. Стэнфорд, например, за 25 лет заработал 225 миллионов долларов, выдавая биотехнологическим компаниям неэксклюзивные лицензии на патенты Коэна – Бойера.
Два значимых события произошли в 1980 году. Верховный суд США вынес решение в пользу специалиста по генной инженерии, который вывел штамм бактерий, способных поедать сырую нефть, что делало их полезными для ликвидации разливов нефти. Патентное бюро отклонило его заявку, поскольку сочло, что нельзя запатентовать живой организм. Однако Верховный суд пятью голосами против четырех принял написанное председателем Уорреном Бергером решение, что “живой, созданный человеком микроорганизм подлежит патентованию”, если является “продуктом человеческого ума”[237].
В тот же год конгресс принял закон Бая – Доула, благодаря которому университетам стало проще извлекать преимущество из патентов, даже если исследования финансировались государством. До тех пор университетам часто приходилось передавать права на свои изобретения федеральным агентствам, которые выступали их спонсорами. Некоторые ученые считают, что закон Бая – Доула лишает граждан возможности получать прибыль от изобретений, сделанных на деньги налогоплательщиков, и нарушает механизм работы университетов. “Ориентируясь на небольшое количество патентов, которые приносят огромные деньги, университеты построили гигантскую инфраструктуру, чтобы наживаться на своих исследователях”, – утверждает Майкл Эйзен, коллега Даудны из Беркли. Он полагает, что государство должно делать результаты работ, которые финансируются из казны, достоянием общественности. “Мы все оказались бы в выигрыше, если бы академическая наука вернулась к своим истокам – к фундаментальным исследованиям, ориентированным на открытия. CRISPR показывает, какой токсичный эффект оказывает превращение научных учреждений в жадных до денег торговцев интеллектуальной собственностью”[238].
Это любопытная точка зрения, но я полагаю, что в целом американской науке идет на пользу существующая комбинация государственного финансирования и коммерческих инициатив. Чтобы превратить открытие в фундаментальной науке в инструмент или препарат, порой требуются миллиарды долларов. Если не будет способа восполнить такие затраты, инвестиции в науку сократятся[239]. Прекрасным примером этого служат исследования CRISPR и разработка методов лечения на основе сделанных открытий.
Патенты CRISPR
Даудна мало что знала о патентах. Ее прошлые открытия не имели практического применения. Когда они с Шарпантье заканчивали работу над статьей, опубликованной в июне 2012 года, Даудна связалась со специалистом по интеллектуальной собственности из Беркли, и та устроила ей встречу с юристом.
Патенты на изобретения ученых, работающих в американских учебных заведениях, обычно выдаются учебным заведениям (в случае Даудны речь идет о Беркли), но изобретатели определяют, как будет осуществляться лицензирование, и получают часть роялти (в большинстве университетов их доля составляет около трети). Шарпантье в то время работала в Швеции, где патент выдается непосредственно на имя изобретателя. В результате заявка Даудны была подана от имени Беркли, Шарпантье и Венского университета, где работал Хылинский. Чуть позже семи часов вечера 25 мая 2012 года, заканчивая статью для Science, ученые заполнили предварительную заявку на патент и заплатили 155 долларов за ее обработку, воспользовавшись кредитной картой. Им не пришло в голову ускорить процесс, заплатив немного больше[240].
В заявке длиной 168 страниц, включая графики и экспериментальные данные, они описали систему CRISPR-Cas9 и перечислили более 124 способов ее использования. Все данные в заявке были получены в экспериментах с бактериями. Но в ней также были упомянуты способы доставки, которые могли работать в клетках человека, и утверждалось, что патент должен покрывать использование CRISPR в качестве инструмента редактирования генома всех форм жизни.
Как я отметил ранее, Чжан и Институт Брода подали свою заявку на патент в декабре 2012 года, когда журнал Science принял к публикации его статью о редактировании генома человека[241]. В ней описывался именно процесс применения CRISPR в человеческих клетках. В отличие от Беркли, Институт Брода воспользовался прекрасной лазейкой в процессе патентования, оплатил небольшой дополнительный взнос и согласился на ряд условий, чтобы ускорить рассмотрение заявки по так называемому запросу на ускоренную экспертизу, или ходатайству об особых условиях, что звучит поэтичнее[242].
Сначала патентное ведомство не удовлетворило заявку Чжана, запросив дополнительные данные. Чжан представил на рассмотрение письменную декларацию, в которой сделал утверждение, разозлившее Даудну. Он отметил, что Черч отправил ей копию своей статьи до публикации, и намекнул, что в своей заявке на патент Даудна использовала его данные. “При всем уважении, я сомневаюсь в происхождении примера”, – сказал Чжан. В одном из юридических документов Чжан и Институт Брода заявили: “Лишь после того, как лаборатория Черча поделилась неопубликованными данными, лаборатория доктора Даудны сообщила, что сумела адаптировать систему CRISPR-Cas9” для работы в клетках человека.
Даудну возмутило утверждение Чжана, поскольку он косвенно обвинял ее в незаконном присвоении данных Черча. Воскресным вечером она позвонила Черчу домой, и он разделил ее негодование. “Я готов во всеуслышание заявить, что ты не использовала мои данные ненадлежащим образом”, – сказал Черч. Даудна проявила вежливость, упомянув его в разделе с благодарностями, и позже он сказал мне, что счел “возмутительным” желание Чжана обернуть это скромное проявление коллегиальности против нее[243].
Исключение Марраффини
Пока Чжан ожидал решения по своим заявкам, они с Институтом Брода пошли на необычный шаг и исключили из основной заявки имя его коллеги Лучано Марраффини. Эта таинственная история – печальный пример негативного влияния патентного законодательства на сотрудничество в сфере науки. Это также пример соревновательности, возможно, даже алчности и вместе с тем – безграничной доброты и товарищества.
Марраффини – скромный бактериолог, родившийся в Аргентине и работающий в Рокфеллеровском университете. С начала 2012 года он сотрудничал с Чжаном и был соавтором его статьи в журнале Science. Когда Чжан подал заявки на свои патенты, Марраффини был указан в них в качестве одного из соавторов изобретений[244].
Год спустя Марраффини вызвали в кабинет президента Рокфеллеровского университета, где он с удивлением и огромной горечью узнал, что Чжан и Институт Брода решили сузить некоторые заявки и посвятить одну из них исключительно процессу обеспечения работы CRISPR-Cas9 в клетках человека. Институт Брода единолично решил, что Марраффини не внес в это исследование достаточного вклада, чтобы заслужить включение своего имени в патент, и потому его исключили из заявки.
“Фэну Чжану не хватило вежливости сообщить мне об этом лично, – говорит Марраффини, качая головой и не скрывая своего шока и разочарования даже по прошествии шести лет. – Я здравомыслящий человек. Если бы они сказали, что я сделал недостаточно, чтобы заслужить равную долю, то я бы согласился и на меньшее. Но меня даже не поставили в известность”. Ему особенно обидно из-за того, что история о работе с Чжаном кажется ему вдохновляющей и весьма американской: две молодые восходящие звезды иммигрировали в США – один из Китая, другой из Аргентины, – объединили усилия и показали, как применять CRISPR в человеческом организме[245].
Когда я спросил об этом Чжана, в его голосе тоже послышалась грусть, словно это он оказался обижен. “Я с самого начала уделял основное внимание Cas9”, – заявил он, когда я спросил, не следует ли отдать Марраффини должное, ведь именно он подсказал ему, что нужно сосредоточить усилия на работе с этим ферментом. Возможно, исключение Марраффини из заявки стало проявлением мелочности, но, по мнению Чжана, оно было оправданно. И здесь кроется одна из проблем, связанных с патентами: они подталкивают людей проявлять меньше великодушия при признании заслуг своих коллег[246].
Конфликт
Патентное ведомство решило удовлетворить заявку Чжана на патент 15 апреля 2014 года, хотя заявка Даудны[247] по-прежнему оставалась на рассмотрении[248]. Узнав об этом, Даудна позвонила Энди Мэю, своему бизнес-партнеру, который в тот момент сидел за рулем. “Помню, я свернул на обочину, ответил на звонок и получил этот удар, – вспоминает он. – «Как это случилось? – спрашивала она. – Каким образом нас сумели обойти?» Она была вне себя от ярости, совершенно вне себя”[249].
Заявка Даудны все еще лежала в Патентном ведомстве. И возникал вопрос: что происходит, когда подаешь заявку на патент, но, пока решение еще не принято, подобный патент получает другой человек? По американскому законодательству заявитель в течение года может запросить рассмотрение “коллизии” патентов. В апреле 2015 года Даудна подала заявление, в котором указала, что патенты Чжана необходимо аннулировать, поскольку возникла коллизия с заявками на патент, поданными ею ранее[250].
В частности, Даудна подала в ведомство 114-страничное “Подозрение на коллизию”, в котором подробно объяснялось, почему некоторые пункты заявки Чжана не могут считаться “патентоспособно отличными” от перечисленных в ее собственной заявке, находящейся на рассмотрении. Хотя ее команда проводила эксперименты с бактериями, она утверждала, что в их заявке на патент “недвусмысленно говорится”, что систему можно применять во “всех организмах”, и приводятся “подробные описания множества шагов, которые можно предпринять, чтобы применить систему” к человеку[251]. В ответном заявлении Чжан написал, что в заявке Даудны “НЕ указаны [частица выделена в оригинальном документе] особенности, необходимые для связывания Cas9 и распознавания ДНК-мишени в клетке человека”[252].
Противники заняли позиции. Даудна с коллегами определили главные компоненты системы CRISPR-Cas9 и разработали технику, чтобы обеспечить ее функционирование при помощи компонентов из клеток бактерий. Они утверждали, что после этого стало “очевидно”, как система будет работать в клетке человека. Чжан и Институт Брода возражали, что возможность работы системы в человеческом организме не была очевидной. Чтобы обеспечить ее функционирование, необходимо было сделать еще один изобретательный шаг, и Чжан справился с задачей раньше Даудны. Чтобы разрешить проблему, в декабре 2015 года патентные эксперты запустили “коллизионную процедуру” и сформировали коллегию из трех судей.
Когда юристы Даудны заявили, что было “очевидно”, что система, работавшая в бактериях, будет работать и в человеческом организме, они использовали специальный термин. В патентном праве термином “очевидный” обозначается конкретное юридическое понятие. Согласно судебным решениям, “критерием при определении очевидности служит то, мог ли имеющийся опыт подсказать специалисту средней квалификации в соответствующей области, что такой процесс имел бы достаточно высокую вероятность успеха”[253]. Иными словами, новый патент не дадут, если вы просто модифицировали имеющееся изобретение настолько очевидным образом, что человек, обладающий средней квалификацией в соответствующей сфере, мог бы сделать то же самое, имея довольно высокие шансы на успех. К несчастью, такие выражения, как “специалист средней квалификации” и “достаточно высокая вероятность успеха”, оказываются слишком расплывчатыми, когда дело касается биологии, где эксперименты менее предсказуемы, чем в других технических сферах. Когда копаешься во внутренностях живых клеток, случаются всякие неожиданности[254].
Процесс
Целый год ушел на составление аналитических записок, заявлений и ходатайств, и наконец в декабре 2016 года коллегия из трех судей рассмотрела дело в Ведомстве по патентам и товарным знакам США в Александрии (штат Вирджиния). Зал заседаний с кафедрой из светлого дерева и простыми столами напоминает зал в тихом провинциальном транспортном суде. Но в день слушания уже в 5:45 утра возле здания начала выстраиваться очередь из сотни журналистов, адвокатов, инвесторов и энтузиастов биотехнологий, в основном похожих на ботаников в очках[255].
Адвокат Чжана открыл слушание, заявив, что главный вопрос состоит в том, “было ли применение CRISPR в эукариотических клетках очевидным” после статьи Даудны и Шарпантье 2012 года[256]. Чтобы доказать, что очевидным оно не было, он подготовил несколько плакатов с утверждениями, которые ранее делали Даудна и члены ее команды. Первое было взято из интервью Даудны журналу химического факультета Беркли: “Наша статья 2012 года стала большим успехом, но была проблема. Мы не знали точно, будет ли система CRISPR-Cas9 работать в клетках растений и животных”[257].
Затем адвокат Чжана привел цитату, которая представляла собой не просто небрежное замечание, а заявление, сделанное Даудной и Мартином Йинеком в статье в журнале eLife, спешно написанной и опубликованной в январе 2013 года. В более ранней статье “упоминалось о многообещающей возможности” применения системы CRISPR для редактирования генома человека, написали они, но затем добавили: “Тем не менее не было установлено, способна ли такая бактериальная система работать в эукариотических клетках”. Адвокат Чжана заявил суду: “Озвученные комментарии, сделанные в то время, противоречат утверждению, что все это было очевидно”.
Адвокаты Даудны возразили, что ее слова просто выдавали в ней осторожного ученого. Это не произвело впечатления на председателя судейской коллегии Дебору Кац. “Существуют ли заявления, – спросила она у адвоката Даудны, – в которых кто-либо выражал уверенность в том, что система будет работать?” Адвокат смог привести лишь утверждение Даудны о том, что существует “реальная возможность” этого.
Опасаясь, что он ведет безнадежную игру, адвокат Даудны сместил акценты. Он отметил, что за шесть месяцев после публикации открытия Даудны и Шарпантье обеспечить работу системы в эукариотических клетках сумели пять лабораторий и это показывает, насколько “очевидным” был этот шаг. Он представил график, на котором демонстрировалось, что все они пользовались хорошо известными методами. “Здесь нет ничего особенного, – сказал он судье. – Эти лаборатории не взялись бы за дело, если бы не ожидали, что с высокой вероятностью добьются успеха”[258].
В конце концов коллегия судей встала на сторону Чжана и Института Брода. “Институт Брода убедил нас, что стороны представили патентоспособно различные объекты изобретения, – постановили судьи в феврале 2017 года. – Данные показывают, что изобретение таких систем в эукариотических клетках не могло быть очевидным”[259].
Сторона Даудны апеллировала к федеральным судам и запустила процесс, который растянулся еще на девятнадцать месяцев. В сентябре 2018 года Апелляционный суд США по федеральному округу признал решение патентного комитета законным[260]. Чжан имел право на свой патент, и коллизии с заявкой Даудны и Шарпантье не возникало.
Однако, как случается во многих сложных делах об интеллектуальной собственности, эти решения не поставили точку в разбирательстве и не позволили присудить Чжану полную победу. Поскольку коллизии между двумя заявками не было, они могли рассматриваться независимо друг от друга, а это значит, что Даудне и Шарпантье также могли выдать патент.
Спор о приоритете патента, 2020 год
Так и произошло. В последних двух предложениях вынесенного в 2018 году решения, утвердившего патент Чжана, Апелляционный суд США подчеркнул важную вещь. “В настоящем деле рассматривались рамки двух заявок и определялось, можно ли считать эти заявки патентоспособно различными, – написала судья. – Состоятельность каждого из комплектов заявок в расчет не принималась”. Иными словами, не было “коллизии” между патентами, выданными Чжану, и патентами, заявки на которые подали Даудна и Шарпантье. Их изобретения можно было считать различными, и потому получить патенты могли обе стороны, а патенты Даудны и Шарпантье при этом могли также обладать приоритетом.
Разумеется, такой итог был бы неряшливым и несколько парадоксальным. Если бы были выданы оба комплекта патентов, которые пересекались бы друг с другом, это противоречило бы решению, что между ними нет коллизии. Но порой жизнь, и особенно жизнь внутри клеток и залов судебных заседаний, оказывается парадоксальной.
В начале 2019 года Патентное ведомство США выдало пятнадцать патентов на базе заявок Даудны и Шарпантье, поданных в 2012 году. К тому времени Даудна сменила ведущего адвоката и наняла на эту должность Эльдору Эллисон, которая обладала опытом, идеально подходящим для эпохи биотехнологий. Она изучала биологию в колледже Хаверфорд, затем занималась биохимией и клеточной биологией в аспирантуре Корнеллского университета и наконец получила юридическое образование в Джорджтаунском университете. Я часто советую своим студентам изучать и биологию, и бизнес, как поступила Рейчел Хорвиц, или и биологию, и право, как Эллисон.
Объясняя мне дело за завтраком, Эллисон проливала свет как на биологические, так и на юридические тонкости и свободно цитировала по памяти мудреные сноски из всяческих научных статей и судебных постановлений. Я пришел к выводу, что Эллисон блестяще справилась бы с работой в Верховном суде, где сегодня не помешал бы хоть один судья, который разбирается в биологии и технологиях[261].
В июне 2019 года Эллисон убедила Патентное ведомство открыть новое дело[262]. В отличие от первого дела, в котором рассматривалась только возможная коллизия патентов Чжана с патентами, заявку на которые подала Даудна, новое должно было разрешить фундаментальный вопрос: которая из сторон первой сделала ключевые открытия. В этом “споре о приоритете” нужно было попытаться установить с помощью лабораторных журналов и других свидетельств, когда именно каждый из заявителей изобрел инструмент для редактирования генома на базе CRISPR-Cas9.
В мае 2020 года на слушании, проведенном по телефону из-за коронавирусных ограничений, адвокат Чжана заявил, что вопрос уже решен: было не “очевидно”, что система CRISPR-Cas9, открытая Даудной и Шарпантье в 2012 году, будет работать в клетках человека, а следовательно, Чжан имел право на патент, поскольку первым продемонстрировал, как обеспечить ее функционирование. Эллисон ответила, что в новом деле рассматриваются другие юридические вопросы. Патент, выданный Даудне и Шарпантье, позволял применять CRISPR-Cas9 во всех организмах, от бактерий до человека. Вопрос, по словам Эллисон, состоял в том, содержала ли заявка на патент, которую они подали в 2012 году, достаточно свидетельств, чтобы показать, что именно они совершили это открытие. Эллисон утверждала, что, хотя экспериментальные данные и были получены при использовании бактериальных компонентов в пробирке, в целом их заявка на патент описывала, как использовать эту систему в любом организме[263]. К концу 2020 года дело еще не было закрыто.
Ситуация в Европе сначала обстояла подобным образом: Даудне и Шарпантье выдали патент, а затем патент получил и Чжан[264]. Но к этому моменту снова дал о себе знать спор Чжана с Марраффини. После пересмотра заявок Чжана и исключения имени Марраффини европейский патентный суд постановил, что Чжан не может считать дату подачи своей первой заявки “датой приоритета”. В результате было признано, что другие заявки на патент имеют более раннюю дату приоритета, и суд отозвал патент Чжана. “Европейский патент Фэна был аннулирован, потому что он исключил мое имя”, – говорит Марраффини[265]. К 2020 году Даудна и Шарпантье также получили приоритетные патенты в Великобритании, Китае, Японии, Австралии, Новой Зеландии и Мексике.
Стоили ли того все описанные патентные битвы? Может, Даудне и Чжану было выгоднее заключить сделку, чем судиться друг с другом? Оглядываясь назад, партнер Даудны по бизнесу Энди Мэй так и считает. “Мы сэкономили бы немало времени и денег на судебных спорах, если бы сумели найти общий язык”, – говорит он[266].
Затянувшаяся борьба подпитывалась ненужными эмоциями и обидами. Вместо этого Даудна и Чжан могли бы последовать примеру Джека Килби из Texas Instruments и Роберта Нойса из Intel, которые после пяти лет ожесточенных споров согласились разделить патентные права на микросхему, заключив соглашение о кросс-лицензировании своей интеллектуальной собственности и разделе роялти, что обеспечило отрасли производства микросхем экспоненциальный рост и определило облик новой технологической эпохи. В отличие от сторон в споре о CRISPR, Нойс и Килби не стали отступать от важнейшего принципа ведения бизнеса: не стоит делить шкуру неубитого медведя.
Часть четвертая. CRISPR в действии
Прежде не было
Спасенья от болезней. Ни травы такой,
Ни мази, ни питья не знали смертные
И гибли без лекарства до тех пор, пока
Я всяких смесей болеутоляющих
Не указал им, чтоб любой пресечь недуг[267].
Прометей в трагедии Эсхила “Прометей прикованный”
Глава 32. Методы лечения
Серповидноклеточная анемия
В июле 2019 года врач из нэшвиллской больницы ввел иглу большого шприца в руку 34-летней афроамериканки из маленького города в центральной части штата Миссисипи и сделал ей инъекцию стволовых клеток, которые были выделены из взятой у нее крови и отредактированы с помощью системы CRISRP-Cas9. Теперь их возвращали в организм, пытаясь вылечить женщину от серповидноклеточной анемии, которая с младенчества вызывала у нее сильнейшие боли. Так Виктория Грей, мать четырех детей, стала первым в США человеком, для лечения которого был использован инструмент редактирования генома на базе CRISPR. Клинические испытания проводила компания CRISPR Therapeutics, основанная Эмманюэль Шарпантье. После инъекции у Грей резко участилось сердцебиение, и некоторое время ей было сложно дышать. “В тот момент мне стало немного страшно и тяжело, – сказала она журналисту NPR Робу Стейну, который получил разрешение следить за ее лечением. – Потом я заплакала. Но это были слезы счастья”[268].
Доктор Хайдар Франгул из Научно-исследовательского института Сары Кэннон в Нэшвилле с Викторией Грей
Сегодня внимание к CRISPR во многом объясняется потенциалом системы к внесению в клетки человека наследуемых изменений или к редактированию зародышевой линии. Такие изменения передаются в клетки всех будущих потомков человека и могут в будущем преобразить человеческий род. Редактированию подвергаются гаметы эмбрионов на ранних этапах развития. Именно так CRISPR в 2018 году применили к близнецам из Китая, и этой темы, требующей отдельного обсуждения, я коснусь позже. В этой главе я сосредоточусь на способах применения CRISPR, которые (по крайней мере, до поры до времени) будут наиболее широко распространены и привлекательны: на таких случаях, как лечение Виктории Грей, когда CRISPR используется для редактирования лишь некоторых клеток тела, не передающих свои гены в следующее поколение (такие клетки называются соматическими). Изменения в генах соматических клеток не наследуются. Для этого можно брать клетки у пациента и затем редактировать и возвращать их в организм (ex vivo), а можно помещать инструмент редактирования на базе CRISPR в организм пациента (in vivo).
Серповидноклеточная анемия – один из самых подходящих случаев для редактирования генома ex vivo, поскольку при этом заболевании поражаются клетки крови, которые можно легко забрать из организма и вернуть обратно. Болезнь вызывается мутацией единственной буквы из более чем трех миллиардов спаренных оснований в ДНК человека, в результате которой возникает аномалия в белке гемоглобине. Нормальный гемоглобин формирует круглые и гладкие кровяные тельца, способные легко проходить по сосудам и переносить кислород из легких к остальным частям тела. Но аномальный гемоглобин формирует длинные волокна, которые искажают красные кровяные тельца, отчего они слипаются и изгибаются в форме серпа. Кислород не поступает в ткани и легкие, что вызывает сильные боли. В большинстве случаев больной умирает, не доживая до пятидесяти лет. Серповидноклеточной анемией страдают более четырех миллионов человек во всем мире, причем около 80 % из них живет в Африке и около 90 тысяч – жители США, в основном афроамериканцы.
Простота генетической ошибки и серьезность синдрома делает его прекрасным кандидатом на лечение путем редактирования генома. Работая с Викторией Грей, врачи выделили стволовые клетки из ее собственной крови и отредактировали их, применив CRISPR, чтобы активировать ген, который обычно работает в клетках крови только в период эмбрионального развития. Такой эмбриональный гемоглобин нормален, поэтому, если генетическая модификация оказывается действенной, у пациентов начинает вырабатываться собственная хорошая кровь.
Через несколько месяцев после введения отредактированных клеток Грей приехала в нэшвиллскую больницу, чтобы узнать, помогает ли лечение. Она была настроена оптимистически. После получения отредактированных клеток ей ни разу не понадобилось переливание крови и приступы боли ее тоже не мучили. Медсестра ввела иглу и наполнила кровью несколько пробирок. Грей нервничала, ожидая результатов. В конце концов врач пришел сообщить ей новости. “Мне очень понравились результаты ваших сегодняшних анализов, – сказал он. – По ним видно, что у вас начал вырабатываться эмбриональный гемоглобин, и это замечательно”. Ее кровь теперь примерно на половину состояла из эмбрионального гемоглобина со здоровыми клетками.
В июне 2020 года Грей получила еще более радостную новость: судя по всему, улучшение длительное. По истечении девяти месяцев она не испытала ни одного приступа боли из-за серповидноклеточной анемии и ни разу не нуждалась в переливании крови. Анализы показали, что 81 % клеток ее костного мозга производили нормальный эмбриональный гемоглобин, а значит, изменения в генах сохранились[269]. “Школьные и университетские выпускные, свадьбы, внуки – я думала, что ничего этого не увижу, – сказала она, узнав о результатах. – Теперь я смогу помочь своим дочерям выбрать свадебные платья”[270]. Это была важнейшая веха: очевидно, система CRISPR вылечила генетическую болезнь человека. Находясь в Берлине, Шарпантье слушала запись прочувствованного интервью, которое Грей дала корреспонденту NPR. “Слушая ее, я радостно осознавала, – говорит она, – что дитя, которое я помогла создать, редактирование на базе CRISPR, избавило ее от страданий”[271].
Доступность
Подобные способы применения CRISPR, вероятно, помогут спасать жизни. Но они, несомненно, стоят немалых денег. На лечение единственного пациента может уходить миллион долларов, а то и больше, по крайней мере на первых порах. В связи с этим применение CRISPR на благо людям может обанкротить систему здравоохранения.
Даудна занялась этой проблемой после беседы с группой американских сенаторов, состоявшейся в декабре 2018 года. Встреча в Капитолии прошла через несколько недель после объявления о том, что в Китае родились “CRISPR-близнецы” с наследуемыми изменениями генома, и Даудна ожидала, что там будет обсуждаться эта громкая новость. Сначала так и было. Однако, к ее удивлению, участники дискуссии очень быстро переключились с опасностей наследуемого редактирования генома на потенциал применения редактирования генома для лечения болезней.
Даудна сообщила сенаторам, что на базе CRISPR совсем скоро будет разработана терапия серповидноклеточной анемии, и собравшиеся оживились, но сразу же забросали ее вопросами о стоимости такого лечения. “От серповидноклеточной анемии в США страдает 100 тысяч человек, – отметил один сенатор. – Разве мы можем позволить себе тратить по миллиону долларов на пациента? Так у нас никаких денег не хватит”.
Даудна решила, что обеспечить доступность терапии серповидноклеточной анемии должен ее Институт инновационной геномики. “Слушание в Сенате стало для меня поворотным моментом, – говорит она. – Я и раньше много думала о затратах, но не так пристально”. Вернувшись в Беркли, она провела серию встреч, на которых обсуждала с членами своей команды, как сделать обеспечение широкого доступа к терапии серповидноклеточной анемии новой главной задачей их миссии[272].
Ориентируясь на государственно-частное партнерство, благодаря которому доступной стала вакцина от полиомиелита, Даудна связалась с Фондом Билла и Мелинды Гейтс и Национальными институтами здоровья, недавно объявившими о заключении партнерства в рамках инициативы “Вылечим серповидноклеточную анемию” и выделении финансирования в объеме 200 миллионов долларов[273]. Основная научная цель инициативы состоит в том, чтобы найти способ редактировать серповидноклеточную мутацию в организме пациента, не производя забор костного мозга. Для этого можно ввести в кровь пациента молекулу, осуществляющую редактирование генома, заранее снабдив ее адресным маркером, который направит ее прямо к клеткам костного мозга. Самое сложное – найти подходящий механизм доставки такой молекулы, например задействовав вирусоподобную частицу, которая не спровоцирует иммунный ответ организма.
Если инициатива обернется успехом, масса людей сможет исцелиться от страшной болезни, а здравоохранение станет более справедливым. От серповидноклеточной анемии в мире в основном страдают африканцы и афроамериканцы. Медицинское обслуживание этих групп населения традиционно оставляет желать лучшего. Хотя генетическая причина серповидноклеточной анемии была установлена раньше, чем причина любого подобного заболевания, новых методов лечения не появлялось. Так, на борьбу с кистозным фиброзом, от которого страдают по большей части белые американцы и европейцы, выделяется в восемь раз больше средств от государства, благотворительных организаций и фондов. Предполагается, что, имея большое будущее, редактирование генома преобразит медицину. Опасность в том, что в результате усилится разрыв между богатыми и бедными в сфере здравоохранения. Цель запущенной Даудной инициативы по обеспечению доступности терапии серповидноклеточной анемии состоит в том, чтобы этого избежать.
Рак
Помимо лечения заболеваний крови, таких как серповидноклеточная анемия, CRISPR применяется для борьбы с раком. Пионером в этой области выступает Китай, который на два-три года опережает США в разработке методик лечения и проведении клинических испытаний их эффективности[274].
Первым терапию получил страдающий от рака легких пациент из Чэнду, 14-миллионного города в провинции Сычуань на западе Китая. В октябре 2016 года команда врачей забрала из крови пациента некоторое количество Т-лимфоцитов, или белых кровяных телец, которые помогают организму бороться с болезнями и поддерживать иммунитет. Далее врачи применили систему CRISPR-Cas9, чтобы отключить ген, который производит белок PD-1, останавливающий иммунный ответ клетки. Иногда раковые клетки активируют PD-1, защищая себя от иммунной системы. При использовании CRISPR для редактирования гена Т-лимфоциты пациента начинают с большей эффективностью убивать раковые клетки. За год Китай провел семь клинических испытаний с применением этой техники[275].
“Думаю, это станет поводом к биомедицинской дуэли Китая и США, напоминающей космическую гонку прошлого”, – сказал Карл Джун, авторитетный исследователь рака из Пенсильванского университета, который в то время никак не мог получить от властей одобрение на проведение подобного клинического исследования. В конце концов он и его коллеги запустили исследование и сообщили о предварительных результатах в 2020 году. Их метод, примененный для лечения трех пациентов, страдающих от рака на поздних стадиях, был сложнее китайского. Они выключили ген PD-1 и также внедрили в Т-лимфоциты ген, который брал на прицел опухоли пациентов.
Хотя пациенты не излечились от рака, испытания показали, что техника безопасна. Даудна в соавторстве с одним из своих постдоков опубликовала в журнале Science статью, в которой объяснила результаты, полученные исследователями из Пенсильванского университета. “До сих пор оставалось неизвестным, готов ли организм человека принимать Т-лимфоциты, отредактированные с помощью системы CRISPR-Cas9 и возвращенные на место, – написали они. – Данные говорят о важном прорыве в сфере терапевтического применения редактирования генома”[276].
CRISPR также используется в качестве средства обнаружения, чтобы определять, от какого именно вида рака страдает пациент. Компания Mammoth Biosciences, основанная Даудной и двумя ее студентами, создает на базе CRISPR диагностические инструменты, которые применяются к опухолям, чтобы быстро и легко выявлять ДНК-последовательности, сопряженные с разными видами рака. После этого для каждого пациента можно разрабатывать прецизионную терапию[277].
Слепота
Третья сфера применения редактирования генома на базе CRISPR, которую разрабатывали в 2020 году, связана с лечением одной из форм врожденной слепоты. В этом случае процедура проводилась in vivo – в организме пациента, – поскольку клетки глаза невозможно забрать и впоследствии возвратить на место, в отличие от клеток крови и костного мозга. Клинические испытания проводились в партнерстве с компанией Editas Medicine, основанной Чжаном и его коллегами.
Цель состояла в том, чтобы вылечить наследственный амавроз Лебера, частую причину детской слепоты. У страдающих этой болезнью пациентов наблюдается мутация гена, критически важного для выживания светочувствительных клеток глаза. В результате возникает дефицит важнейшего белка и свет, попадающий на клетки, не преобразуется в нервные сигналы[278].
Впервые разработанную терапию применили в марте 2020 года, прямо перед закрытием большинства больниц из-за коронавируса, в Институте глазных болезней Кейси в Портленде (штат Орегон). В ходе четырехчасовой процедуры врачи с помощью крошечной трубки толщиной с волос ввели три капли жидкости, содержащей CRISPR-Cas9, в расположенный прямо за сетчаткой глаза пациента слой, где находятся светочувствительные клетки. Для транспортировки CRISPR-Cas9 в нужные клетки использовался модифицированный вирус. Если редактирование пройдет по плану, корректировка будет перманентной, поскольку клетки глаза, в отличие от клеток крови, не делятся, а их число не пополняется[279].
На подходе
Разрабатываются и более смелые способы применения редактирования генома на базе CRISPR, которые могут сделать нас менее уязвимыми перед лицом пандемий, рака, болезни Альцгеймера и других заболеваний. Например, ген P53 кодирует белок, который подавляет рост раковых опухолей. Он помогает организму реагировать на повреждение ДНК и не позволяет раковым клеткам делиться. Как правило, люди имеют одну копию этого гена[280], поэтому, если с ним что-то случается, у них развивается рак. В организме слонов двадцать экземпляров этого гена, и раком они не болеют почти никогда. В настоящее время ученые ищут способы добавить в геном человека еще один ген P53. Ген APOE4 подобным образом повышает риск разрушительной болезни Альцгеймера. Исследователи ищут способы преобразовывать этот ген в безопасную форму.
Другой ген, PCSK9, кодирует фермент, который запускает образование липопротеинов низкой плотности (ЛПНП), или “плохого” холестерина. У некоторых людей в этом гене наблюдается мутация, которая приводит к поддержанию такого холестерина на очень низком уровне, что на 88 % снижает риск коронарной болезни сердца. Прежде чем Хэ Цзянькуй решил отредактировать ген рецепторов ВИЧ в созданных им CRISPR-младенцах, он изучал способы применять CRISPR для редактирования зародышевой линии в гене PCSK9 у эмбрионов, чтобы производить “дизайнерских детей”, имеющих гораздо меньший риск сердечных заболеваний[281].
В начале 2020 года шло более двух десятков клинических испытаний различных способов применения CRISPR-Cas9. Среди них – потенциальные методики лечения ангиоэдемы (наследственного заболевания, вызывающего сильные отеки), острого миелоидного лейкоза, чрезвычайно высокого уровня холестерина и мужского облысения[282]. Однако в марте того года большинство исследовательских лабораторий было временно закрыто из-за пандемии коронавируса. Исключение было сделано лишь для тех из них, где ученые искали способы борьбы с вирусом. Многие исследователи CRISPR, и в первую очередь Даудна, переключили внимание на разработку инструментов для выявления и лечения болезни, причем некоторые применили техники, которые освоили при изучении того, как у бактерий появился иммунитет для защиты от новых вирусов.
Глава 33. Биохакинг
На Глобальном саммите по синтетической биологии, проходившем в Сан-Франциско в 2017 году, Джосайя Зайнер, одетый в черную футболку и узкие белые джинсы, встал перед залом, полным специалистов по биотехнологиям, и рассказал о самодельном “наборе для генной инженерии лягушки”, который собрал в своем гараже. Доступный онлайн, он стоил 299 долларов и давал возможность за месяц вдвое увеличить мышечную массу лягушки путем введения ей отредактированной с помощью CRISPR ДНК, которая отключала ген, производящий белок миостатин, сдерживающий рост мускулов после того, как животное достигло размеров взрослой особи.
Заговорщически улыбнувшись, Зайнер сказал, что трюк сработает и в человеческом организме. Человек может нарастить себе мускулы.
Послышались нервные смешки, а затем раздалось несколько одобрительных возгласов.
– Что же вас останавливает? – крикнул кто-то.
Зайнер, серьезный ученый под маской бунтаря, глотнул шотландского виски из обтянутой кожей фляжки.
– Думаете, мне стоит попытаться? – ответил он.
По аудитории снова пошли шепотки, кто-то ахнул, кто-то рассмеялся, кто-то выразил свое одобрение. Зайнер открыл санитарную сумку, вытащил шприц, наполнил его жидкостью из сосуда с отредактированной ДНК и воскликнул:
– Тогда поехали!
Джосайя Зайнер
Он ввел иглу себе в левое предплечье, поморщился и сделал внутривенную инъекцию.
– Под действием этого гены моих мышц модифицируются и мышцы станут больше, – заявил он.
Кое-кто зааплодировал. Зайнер снова глотнул виски из фляжки.
– Я сообщу, что в итоге выйдет, – сказал он[283].
Так Зайнер, у которого надо лбом белеет прядь осветленных волос и блестит по десять серег в каждом ухе, стал олицетворением новой породы биохакеров, увлеченных исследователей-нонконформистов и восторженных любителей, мечтающих демократизировать биологию через любительскую науку и сделать ее мощь доступной людям. Пока консервативные ученые трясутся над патентами, биохакеры хотят сделать передовые рубежи биологии свободными от роялти, правил и ограничений, подобно тому как цифровые хакеры стремятся освободить передовые киберрубежи. В большинстве случаев биохакеры, как и Зайнер, – это состоявшиеся ученые, которые решили не работать в университетах и корпорациях, а стали гениями-отщепенцами в возвышенной сфере кустарной науки. В драме CRISPR Зайнер играет роль одного из разумных глупцов Шекспира вроде Пака из комедии “Сон в летнюю ночь”, который глаголет истину, прикрываясь показухой, высмеивает заносчивость гордецов и толкает нас вперед, показывая глупость простых смертных.
Подростком Зайнер работал программистом в сети мобильной связи Motorola, но в 2000 году, когда лопнул технологический пузырь, попал под сокращение и решил поступить в университет. Он изучал биологию растений в Университете Южного Иллинойса и окончил аспирантуру по молекулярной биофизике в Чикагском университете, где исследовал работу активируемых светом белков. Вместо того чтобы пойти по традиционному пути постдоков, он написал об использовании синтетической биологии для колонизации Марса, и его позвали в NASA. Но в иерархической структуре ему было тесно, поэтому он уволился, чтобы стать свободным биохакером.
Прежде чем заняться CRISPR, Зайнер поставил целый ряд экспериментов в сфере синтетической биологии, причем некоторые из них провел на себе. Желая избавиться от проблем с пищеварением, он трансплантировал себе фекальную микробиоту (лучше не спрашивайте), чтобы изменить свою кишечную флору. Он провел процедуру в гостиничном номере в присутствии двух кинематографистов, которые снимали все на камеру, и (если вам действительно хочется узнать, как это работает) в результате был смонтирован короткий документальный фильм “Кишечный взлом”, доступный онлайн[284].
Теперь Зайнер из собственного гаража управляет онлайн-магазином The ODIN с товарами для биохакинга, где производятся и продаются “наборы и инструменты, позволяющие любому создавать уникальные и пригодные для использования организмы в домашних или лабораторных условиях”. Кроме набора по увеличению мускулов лягушки, там представлены, например, “набор для самостоятельного проведения генной инженерии бактерий на базе CRISPR” (169 долларов) и “набор для домашней лаборатории генной инженерии” (1999 долларов).
Вскоре после того, как Зайнер открыл свое дело в 2016 году, ему написал Джордж Черч из Гарварда. “Мне нравится, что вы делаете”, – признался Черч. Они поболтали, позже встретились, и Черч стал в The ODIN “консультантом по науке и ведению бизнеса”. “Думаю, Черч коллекционирует интересных людей”, – корректно отмечает Зайнер[285].
Большинство биологов, работающих в университетских лабораториях, пренебрежительно отзываются о методах Зайнера, которые кажутся им кустарными. “Выходки Джосайи говорят об отчаянном стремлении к славе и недостатке научных знаний, – говорит Кевин Доксзен, работающий в лаборатории Даудны. – Очень важно подогревать интерес и любопытство публики, однако, продавая наборы и утверждая, что с их помощью любой может синтезировать лягушек на кухне, клетки человека в гостиной и бактерии в гараже, он пытается упростить технологию, в которой нет ничего простого. Мне грустно думать, что учителя тратят урезанные школьные бюджеты на наборы, которые не работают”. Зайнер отмахивается от этой критики, поскольку она исходит от ученых, которые, по его словам, пытаются защитить свою вотчину. “Мы помещаем последовательности ДНК и все свои данные и методы в доступные онлайн наборы, чтобы каждый мог сделать собственные выводы”[286].
CRISPR-процедура, которую Зайнер экспромтом провел на себе на конференции в Сан-Франциско, не оказала заметного влияния на мышцы его щупловатого тела. Для достижения желаемого потребовалась бы длительная терапия. Однако процедура повлияла на сферу правового регулирования CRISPR. Став первым человеком, который попытался отредактировать свою ДНК, Зайнер показал, что однажды генного джина выпустят из бутылки, и это, по его мнению, только к лучшему.
Зайнер хочет сделать революцию генной инженерии такой же открытой и коллективной, какой была цифровая революция в ее первые дни, когда программист Линус Торвальдс создавал операционную систему Linux с открытым кодом, а хакер Стив Возняк рассуждал в компьютерном клубе Homebrew о выводе компьютеров из-под эксклюзивного контроля корпораций и государственных институтов. Зайнер утверждает, что генная инженерия не сложнее компьютерной. “Меня чуть не выгнали из школы, – говорит он, – но я смог этому научиться”. Он мечтает о том, чтобы миллионы людей по всему миру начали на любительском уровне заниматься биоинженерией. “Теперь все мы можем программировать жизнь, – говорит он. – Если миллионы людей займутся этим, медицина и сельское хозяйство сразу изменятся, и это даст миру очень многое. Показывая, насколько проста [технология] CRISPR, я хочу вдохновить людей на такие свершения”.
Разве не опасно, спрашиваю я, давать всем доступ к этой технологии? “Нет, это чертовски круто, – возражает он. – Ни одна великая технология не пришла к расцвету, пока люди не получили к ней полный доступ”. В этом он прав. Цифровая эпоха вступила в период бурного развития именно тогда, когда компьютеры стали персональными. Это случилось в середине 1970-х годов с появлением Altair и Apple II, которые демократизировали контроль над вычислительной мощностью. Сначала хакеры, а затем и мы все принялись играть с собственными компьютерами и производить цифровой контент. В начале 2000-х годов, с рождением смартфона, цифровая революция вышла на новый уровень. “Как только мы дадим людям возможность заниматься биотехнологиями дома, как случилось с компьютерным программированием, будет создано множество замечательных вещей”, – говорит Зайнер[287].
Вероятно, Зайнер своего добьется. Технология CRISPR совсем скоро станет настолько простой, что ее будет не удержать в лабораториях. Ее будут развивать еще и мятежники с отщепенцами. Благодаря этому она может пойти по пути цифровой революции, которая в значительной степени – вспомним Linux и Википедию – подпитывалась коллективной работой. В цифровом мире нет четкой границы между любителями и профессиональными программистами. Возможно, скоро такая же ситуация сложится и в мире биоинженеров.
Несмотря на опасности, биотеху может пойти на пользу движение в описанном направлении. В период пандемии государствам не помешало бы, чтобы граждане разбирались в биологии и могли творить инновации. По крайней мере, было бы неплохо, чтобы они хотя бы умели в домашних условиях брать анализы у себя и своих соседей. Отслеживать контакты и собирать данные вполне можно с помощью краудсорсинга. Сегодня между официально квалифицированными биологами и хакерами-любителями проведена жирная черта, но Джосайя Зайнер стремится изменить ситуацию. Возможно, CRISPR и COVID помогут ему размыть прочерченные границы.
Джозеф Бонди-Деноми
Глава 34. DARPA и анти-CRISPR
Оценка угрозы
Мысль о том, что CRISPR могут использовать хакеры, террористы и враждебные государства, стала волновать Даудну. Она озвучила свои опасения в 2014 году, когда приехала на конференцию, где один исследователь рассказал, как с помощью специально запрограммированного вируса перенести компоненты CRISPR в организм мыши и отредактировать нужный ген таким образом, чтобы у мыши развился рак легких. Даудна похолодела. Если модифицировать направляющую РНК или ошибиться при ее программировании, такой трюк вполне мог сработать с легкими человека. На другой конференции годом позже она задала вопрос студенту, который в соавторстве с Фэном Чжаном написал статью, где рассказал, как поставил с CRISPR подобный эксперимент и вызвал у мышей рак. Эти и другие моменты подтолкнули Даудну присоединиться к инициативе, финансируемой Министерством обороны США, и заняться разработкой способов защиты от ненадлежащего использования CRISPR[288].
С тех самых пор, когда Чезаре Борджиа нанял Леонардо да Винчи, инновационные процессы финансируются из оборонных бюджетов. Военные начали поддерживать исследования CRISPR в 2016 году, после того как Джеймс Клеппер, директор Национальной разведки США, выступил с ежегодным докладом с оценкой глобальных угроз, в котором впервые упомянул “редактирование генома” как потенциальное оружие массового уничтожения. В результате Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США (DARPA), прекрасно финансируемое Пентагоном, запустило программу “Безопасные гены” для поддержки поиска способов защиты от созданного с помощью методов генной инженерии оружия. Оно распределило гранты на 65 миллионов долларов и сделало оборонный сектор крупнейшим источником финансирования исследований CRISPR[289].
Первые гранты DARPA были направлены семи исследовательским группам. Джордж Черч из Гарварда получил средства, чтобы изучить, есть ли возможность обращать вспять мутации, возникающие под действием радиации. Кевин Эсвелт из MIT – на исследование генных драйверов, способных ускорять распространение генетических изменений в популяциях таких организмов, как комары и мыши. Амит Чаудхари из Гарвардской медицинской школы – на разработку методов включения и отключения инструментов редактирования генома[290].
Гранты Даудны, сумма которых в итоге достигла 3,3 миллиона долларов, были направлены на целый ряд проектов, включая поиск методов блокировки созданной на базе CRISPR системы редактирования генома. Цель состояла в том, чтобы создать инструменты, которые, как указывалось в презентации, “однажды смогут обезвреживать оружие, задействующее технологию CRISPR”. Это напоминало сюжет дешевого триллера: террористы из враждебных государств запускают чрезвычайно разрушительную систему CRISPR, которая может редактировать геном таких организмов, как комары, и доктор Даудна в белом халате спешит спасти мир[291].
Даудна вверила проект двум молодым постдокам, которые только что пришли работать к ней в лабораторию, Кайлу Уоттерсу и Гэвину Нотту. Они сосредоточили внимание на методе, к которому некоторые вирусы прибегают для обезвреживания систем CRISPR при атаке на бактерии. Иными словами, у бактерий в ходе эволюции появились системы CRISPR для защиты от вирусов, а затем у вирусов появился способ обходить эти оборонные комплексы. Такая гонка вооружений вполне в духе Пентагона: сначала разрабатываются снаряды, затем появляются оборонительные системы, а затем – противооборонительные системы. Открытые учеными механизмы получили название “анти-CRISPR”.
Анти-CRISPR
Системы анти-CRISPR были открыты в конце 2012 года, когда Даудна и Чжан спешили превратить CRISPR-Cas9 в инструмент для редактирования генома человека. Их обнаружил аспирант Торонтского университета Джо Бонди-Деноми. Он совершил это открытие, пытаясь сделать то, что не должно было сработать: он попробовал заразить бактерии вирусом, от которого их защищали системы CRISPR. В нескольких случаях атакующие вирусы выжили.
Сначала он решил, что напортачил с экспериментами. Затем он подумал: а может, коварные вирусы нашли способ обезвреживать системы CRISPR, которые бактерии используют для защиты от них? Оказалось, что он прав. Вирусы научились внедрять в ДНК бактерий маленькую последовательность, отключающую их систему CRISPR[292].
Казалось, что анти-CRISPR не работали с CRISPR-Cas9, поэтому сначала на открытие Бонди-Деноми почти не обратили внимания. Но в 2016 году он вместе с Эйприл Паулюк, которая была его соавтором в первой статье, нашел такие системы анти-CRISPR, которые отключали фермент Cas9. После этого другие исследователи поспешили присоединиться к охоте, и вскоре было обнаружено более пятидесяти белков анти-CRISPR. К тому времени Бонди-Деноми занял профессорскую должность в Калифорнийском университете в Сан-Франциско и вместе с лабораторией Даудны искал способ продемонстрировать, что системы анти-CRISPR можно доставить в клетки человека, чтобы оптимизировать редактирование генома с помощью CRISPR-Cas9 или вовсе остановить процесс[293].
Это фундаментальное открытие одного из чудес природы показало, как развивалась удивительная гонка вооружений между бактериями и вирусами. И оно стало очередным примером того, как фундаментальная наука привела к созданию полезных инструментов. Анти-CRISPR можно запрограммировать для регулирования систем редактирования генома. Это важно для медицинского использования CRISPR в тех случаях, когда необходимо ограничить время, отведенное на редактирование генома, а также для защиты от систем, созданных террористами и злоумышленниками. Кроме того, анти-CRISPR могут отключать генные драйвы, то есть разработанные на базе CRISPR технологии для быстрого распространения генетических изменений в быстрорастущей популяции, такой как популяция комаров[294].
Даудна успешно представляла свои проекты в отчетах для DARPA, и ее Институт инновационной геномики, работающий в Беркли, на протяжении нескольких лет получал гранты на проведение новых исследований. Как и лаборатории Черча в Гарварде, институту поручили выяснить, как использовать CRISPR для защиты от радиационного излучения. Этим проектом с бюджетом 9,5 миллиона долларов руководил Федор Урнов, который учился в Московском государственном университете, когда произошла авария в Чернобыле. Его цель заключалась в том, чтобы найти способ спасения военнослужащих и гражданских лиц, оказавшихся в зоне поражения после ядерного удара или катастрофы[295].
Представители лабораторий, получивших гранты по программе “Безопасные гены”, раз в год встречались с Рене Вегрезин, руководителем проектов департамента биологических технологий DARPA. Даудна присутствовала на встрече в Сан-Диего в 2018 году и отметила, что Вегрезин прекрасно справляется с тем, чтобы налаживать сотрудничество между лабораториями, получающими финансирование от военных, подобно тому как DARPA делало в 1960-е, когда закладывался фундамент для развития интернета. Даудну также поразила некоторая абсурдность происходящего. “Мы ели на улице, стояла прекрасная погода, над нами покачивались пальмы, – говорит она, – и при этом мы говорили о лучевой болезни и использовании инструментов редактирования генома для создания оружия массового уничтожения”[296].
Привлечение нашего хакера
Двадцать шестого февраля 2020 года, когда эпидемия COVID-19 распространялась по Америке, группа генералов армии США, чиновников из Министерства обороны и руководителей биотехнологических компаний миновала внушительную статую сидящего Альберта Эйнштейна и зашла в зал заседаний, расположенный на первом этаже величественного мраморного здания Национальной академии наук в Вашингтоне. Они пришли на конференцию “Биологическая революция и ее последствия для боеспособности армии”, спонсором которой выступала армейская программа “Исследования и технологии”. Среди примерно пятидесяти участников были уважаемые ученые, в частности Джордж Черч, а также уже знакомый нам отщепенец Джосайя Зайнер, который ввел себе отредактированный с помощью CRISPR ген на прошедшей в Сан-Франциско конференции по синтетической биологии.
“Здание красивое, но кафетерий – дерьмо”, – говорит Зайнер. А конференция? “Очень скучная. Куча людей, которые толком не понимали, о чем говорят”. В один момент он записал в своем конспекте: “Такое впечатление, что лектор жахнула ксанакса”.
Зайнеру нравится дерзить, и несмотря на его слова, мне кажется, что конференция ему на самом деле понравилась. Его презентации в программе не значилось, но он произвел такое впечатление, что ему предложили выступить экспромтом. Военные чиновники жаловались, что им сложно привлекать к работе толковых ученых. “Вам нужно открыть свои лаборатории и, возможно, создать пространство для биохакинга, чтобы больше взаимодействовать с людьми”, – сказал им Зайнер. Он отметил, что именно так военные поступили с компьютерными хакерами. Государственные лаборатории, штат которых укомплектован биологами-любителями, могли бы, по его словам, найти решения, полезные для оборонной отрасли.
Некоторые из выступающих согласились, что военным следует привлекать к сотрудничеству “нетрадиционные сообщества”. Как сказал один чиновник, “гражданская наука” может помочь военным научиться лучше распознавать угрозы. Один из профильных ученых обратил внимание на распространение из Китая новой коронавирусной инфекции, которая еще не вызвала тревогу на национальном уровне. Он сказал, что нужно представить мир, где такие вирусные пандемии стали обычным делом, ведь в таких ситуациях полезно привлекать независимых ученых к тому, чтобы искать способы внедрения методик выявления вируса в реальном времени и коллективно собирать и анализировать данные. Это очень важная мысль, которую уже давно пытались донести и Зайнер, и другие представители сообщества биохакеров.
По окончании конференции Зайнер был приятно удивлен тем, что чиновники действительно хотят привлечь хакерское сообщество к сотрудничеству, чтобы вместе искать способы использования CRISPR для борьбы с эпидемиями и защиты военнослужащих. “Все глазеют на меня и гадают, что я здесь делаю”, – записал он в блокноте. А чуть позже: “Люди подходят и благодарят меня за то, что я пришел”[297].
Часть пятая. Наука и общество
Это была новая сфера, полная надежд и незнакомых угроз.
В народной памяти хранилось смутное воспоминание о великом прорыве: о том, как “крылатый Зевсов пес” вырывал из печени Прометея плату за огонь.
Был ли мир готов сделать новый шаг вперед?
Несомненно, этот шаг изменит мир. Необходимо принять законы, чтобы всему нашлось свое место.
И если простые люди не могли ни понять, ни обуздать [эту силу], то кто готов был пойти на такое?
Из статьи Джеймса Эйджи “Атомный век”, в которой говорится о применении ядерного оружия, журнал Time, 20 августа 1945 года
Глава 35. Правила игры
Утописты против биоконсерваторов
Многие десятилетия идея об искусственном создании человека рассматривалась лишь в научной фантастике. Три классических сочинения предупреждали нас об опасностях, которые могут возникнуть, если мы украдем этот огонь у богов. Написанный в 1818 году роман Мэри Шелли “Франкенштейн, или Современный Прометей” был назидательной притчей об ученом, который создает человекоподобное существо. В романе Герберта Уэллса “Машина времени”, опубликованном в 1895 году, герой, оказавшись в будущем, обнаруживает, что люди разделились на два вида, праздный класс элоев и рабочий класс морлоков. В романе Олдоса Хаксли “О дивный новый мир”[298], вышедшем в 1932 году, описывается столь же антиутопическое будущее, в котором с помощью генетической модификации создается элитный класс лидеров с повышенными интеллектуальными и физическими способностями. В первой главе работник проводит экскурсию по инкубаторию:
Джеймс Уотсон и Сидней Бреннер в Асиломаре
Герберт Бойер и Пол Берг в Асиломаре
Младенцы наши раскупориваются уже подготовленными к жизни в обществе – как альфы и эпсилоны, как будущие работники канализационной сети или же как будущие… – Он хотел было сказать “главноуправители”, но вовремя поправился: – Как будущие директора инкубаториев.
Идея об искусственном создании человека перекочевала из сферы научной фантастики в сферу науки в 1960-е годы. Исследователи начали взламывать генетический код, постепенно выясняя функции некоторых последовательностей из нашей ДНК. Когда был найден способ вырезать и вставлять фрагменты ДНК из разных организмов, зародилась новая область генной инженерии.
Сначала эти прорывы подтолкнули людей, и особенно ученых, проникнуться оптимизмом, граничащим с гордыней. “Мы стали Прометеями нашего времени, – заявил биолог Роберт Синсхаймер, но никак не показал, понимает ли он смысл древнегреческого мифа. – Скоро мы обретем способность сознательно изменять наше наследие, саму нашу природу”. Он отмахивался от тех, кто считал такие перспективы тревожными. Поскольку, принимая решения о своем генетическом будущем, человек будет сам делать выбор, утверждал он, эта новая евгеника в этическом отношении будет отличаться от дискредитированной евгеники первой половины XX века. “Мы обретем возможность создавать новые гены и новые качества, о которых прежде не могли и мечтать, – ликовал он. – Это событие вселенских масштабов”[299].
Генетик Бентли Глас в своей речи при вступлении в должность президента Американской ассоциации содействия развитию науки в 1970 году заявил, что этической проблемой следует считать не готовность людей принять новые генетические технологии, а их возможное желание эти технологии отвергнуть. “Первостепенным правом каждого ребенка должно стать право родиться с крепким физическим и психическим здоровьем, – сказал он. – Ни у кого из родителей не будет права обременять общество недоразвитым или умственно неполноценным ребенком”[300].
Джозеф Флетчер, профессор медицинской этики Виргинского университета и бывший священник епископальной церкви, согласился, что генная инженерия может считаться обязанностью, а не этической проблемой. “Производить детей с помощью «половой рулетки» без какого-либо контроля перед оплодотворением и во время внутриутробного развития, то есть просто пытая удачу, безответственно в эпоху, когда у нас появилась возможность осуществлять генетический отбор, – написал он в книге «Этика генетического контроля», опубликованной в 1974 году. – Когда мы научимся контролировать мутации медицинским путем, мы должны этим заняться. Не осуществлять контроль, когда у нас есть такая возможность, аморально”[301].
Этому биотехнологическому утопизму противостояла группа теологов, техноскептиков и биоконсерваторов, которые получили влияние в 1970-е годы. Принстонский профессор христианской этики и видный протестантский теолог Пол Рэмси написал книгу “Сфабрикованный человек. Этика генетического контроля”. Это высокопарное сочинение с одним ярким предложением: “Людям не следует играть в Бога, пока они не научились быть людьми”[302]. Социальный теоретик Джереми Рифкин, которого журнал Time назвал “главным противником генной инженерии” в Америке, стал одним из авторов книги “Кому играть в Бога?”. “Раньше можно было назвать все это научной фантастикой, бреднями доктора Франкенштейна, – написал он. – Но это время прошло. Мы еще не в дивном новом мире, но уже на пути к нему”[303].
Хотя технологии редактирования генома человека еще не были разработаны, линия фронта была обозначена. Многие ученые поставили перед собой цель искать компромисс, не допуская политической поляризации вопроса.
Асиломар
Летом 1972 года Пол Берг, только что опубликовавший прорывную статью о синтезе рекомбинантной ДНК, приехал в старинную деревушку Эриче, стоящую на скале на побережье Сицилии, чтобы провести там семинар по новым биотехнологиям. Присутствовавшие там студенты-старшекурсники были поражены услышанным и завалили его вопросами об этических опасностях генной инженерии, и особенно о модификации человека. Поскольку Берг не рассматривал эти темы, он согласился провести неформальную дискуссию на крепостной стене древнего замка, построенного во времена нормандского господства. Оттуда открывался вид на Тунисский пролив, и при полной луне восемьдесят студентов и ученых пили пиво и ломали голову над этическими вопросами. Они спрашивали простые вещи, но Бергу сложно было давать им ответ: что, если мы научимся генетически изменять рост или цвет волос? а интеллект? станем ли мы это делать? и стоит ли? На встрече присутствовал и Фрэнсис Крик, один из первооткрывателей двойной спирали ДНК, но он лишь молча потягивал пиво[304].
Эта дискуссия подтолкнула Берга в январе 1973 года собрать группу биологов в конференц-центре Асиломар, расположенном неподалеку от Монтерея на побережье Калифорнии. Конференция, вошедшая в историю под названием “Асиломар I”, поскольку на ней был запущен процесс, который два года спустя достиг кульминации в том же конференц-центре, была главным образом посвящена вопросам лабораторной безопасности. В апреле за ней последовала конференция, организованная Национальной академией наук в MIT, где обсуждалось, как предотвратить создание потенциально опасных организмов на основе рекомбинантной ДНК. Чем дольше участники говорили, тем меньше у них оставалось уверенности, что надежный метод вообще существует. Они составили письмо, которое среди прочих подписали Берг, Джеймс Уотсон и Герберт Бойер, и призвали в нем наложить мораторий на создание рекомбинантной ДНК, пока не будет разработана техника безопасности для таких экспериментов[305].
После этого состоялась знаменательная встреча, которая вошла в анналы истории благодаря попытке ученых установить правила работы в собственной сфере, – четырехдневная Асиломарская конференция, прошедшая в феврале 1975 года. В воздухе порхали мигрирующие бабочки-монархи, и 150 биологов, врачей и юристов со всего света, а также несколько журналистов, которые обещали отключить диктофоны, если дискуссия слишком накалится, бродили среди дюн, сидели за круглыми столами и искали способы обуздать новые технологии генной инженерии. “В их дискуссии слышались и энергия мальчишек, играющих с набором юного химика, и язвительность деревенских сплетниц”, – написал Майкл Роджерс из журнала Rolling Stone в статье с весьма удачным названием “Конференция «Ящик Пандоры»”[306].
Одним из главных организаторов был учтивый, но властный профессор биологии из MIT Дэвид Балтимор, который в тот год получил Нобелевскую премию за демонстрацию того, что вирусы, содержащие РНК, например коронавирусы, могут внедрять свой генетический материал в ДНК клетки-хозяина в ходе процесса, называемого “обратной транскрипцией”. Иными словами, РНК можно было транскрибировать в ДНК, а следовательно, менялась центральная догма биологии, гласящая, что генетическая информация перемещается лишь в одном направлении, от ДНК к РНК. Впоследствии Балтимор стал президентом Рокфеллеровского университета, а затем Калифорнийского технологического института, и его более чем полувековая карьера авторитетного лидера и члена советов по разработке политики в разных сферах стала для Даудны примером, когда она задумалась об участии в работе регуляторных органов.
После того как Балтимор открыл конференцию и объяснил, в чем состоит ее цель, Берг описал стоящую перед учеными проблему: технология рекомбинантной ДНК “до смешного упростила” комбинирование ДНК различных организмов и создание новых генов. Берг сказал, что вскоре после публикации статьи с описанием открытия ему стали звонить исследователи, просившие его прислать им материал, чтобы они могли самостоятельно ставить опыты. Когда он спросил у одного из них, что именно он собирается делать, тот “описал какой-то ужасный эксперимент”. Берг начал опасаться, что какой-нибудь сумасшедший ученый создаст новый микроб, способный поставить под угрозу жизнь на всей планете, как Майкл Крайтон написал в своем биологическом триллере “Штамм «Андромеда»”, опубликованном в 1969 году.
В ходе обсуждения принципов работы с инновационной технологией Берг утверждал, что оценить риски применения рекомбинантной ДНК для создания новых организмов так сложно, что подобные исследования следует вовсе запретить. Другие ученые считали его позицию абсурдной. Балтимор, как и почти всегда в своей карьере, пытался найти компромисс. Он предлагал применять технологию рекомбинантной ДНК только к вирусам, которые были “искалечены” таким образом, чтобы лишить их возможности распространяться[307].
Джеймс Уотсон, верный себе, играл роль инакомыслящего чудака. “Они довели себя до истерики, – сказал он мне впоследствии. – Я считал, что ученые могут делать что хотят”. В какой-то момент он сцепился с Бергом, сдержанность которого заметно контрастировала с импульсивностью Уотсона. Спор вышел таким ожесточенным, что Берг пригрозил Уотсону судом. “Вы подписали письмо, в котором говорится, что такая работа сопряжена с потенциальным риском, – напомнил Берг своему оппоненту, имея в виду письмо, составленное годом ранее. – Если вы теперь заявите, что не желаете внедрять никакие меры для защиты сотрудников лаборатории в Колд-Спринг-Харбор, директором которой вы являетесь, я могу подать на вас в суд за безответственность и сделаю это”.
Пока старшие препирались, некоторые из более юных участников дебатов сбежали на пляж, чтобы покурить травку. К вечеру накануне последнего дня конференции собравшиеся так и не пришли к консенсусу. Но группа юристов нашла способ подтолкнуть ученых к действию, отметив, что их институты, скорее всего, будут призваны к ответственности, если кто-нибудь будет инфицирован рекомбинантной ДНК в какой-либо из лабораторий. После этого ответственный университет, возможно, придется закрыть.
Позже тем же вечером Берг и Балтимор вместе с несколькими коллегами запаслись китайской едой и обосновались в домике на пляже. Они принесли туда классную доску, на которой не один час набрасывали заявление. Около пяти утра, с первыми лучами солнца, они составили черновик.
“Новые техники, которые дают возможность комбинировать генетическую информацию, взятую у совершенно разных организмов, помещают нас в сферу биологии, где существует масса неизвестных, – написали они. – Именно это неведение привело нас к выводу, что было бы разумно проводить такие исследования с огромной осмотрительностью”. Далее они подробно описали предосторожности и ограничения, которые необходимо было соблюдать при проведении экспериментов.
Балтимор успел сделать копии и распространить их программное заявление к началу заседания в 8:30 утра, после чего Берг стал убеждать ученых его поддержать. Некоторые настаивали, чтобы голосование проходило по каждому пункту. Понимая, что ничем хорошим это не закончится, Берг отверг эту идею. Он, однако, уступил видному специалисту по молекулярной биологии Сиднею Бреннеру, который попросил провести прямое голосование по главному вопросу, предложенному на рассмотрение: следует ли снять мораторий на проведение исследований в сфере генной инженерии и продолжить работу при соблюдении определенных мер предосторожности? “Перерыв закончен”, – сказал Бреннер. Все расселись по местам. Через несколько часов, когда прозвенел звонок к заключительному обеду, Берг вынес на голосование вопрос о принятии документа во всей его полноте, вместе с подробным описанием мер предосторожности, обязательных к соблюдению во всех лабораториях. Большинство проголосовало за. Не обращая внимания на тех, кто пытался продолжить дискуссию, Берг спросил, кто выступает против. В воздух поднялось всего четыре-пять рук, включая руку Уотсона, который считал глупостью любые предосторожности[308].
Конференция преследовала две цели: защититься от угроз, которые могут возникнуть при создании новых видов генов, и защититься от угрозы полного запрета генной инженерии со стороны политиков. Асиломарская встреча решила обе задачи. Ученые сумели проложить “рациональный путь вперед”, и впоследствии Балтимор и Даудна применили такой же подход в дебатах о редактировании генома с помощью CRISPR.
Принятые в Асиломаре ограничения стали ориентиром для университетов и финансирующих организаций по всему миру. “Эта уникальная конференция ознаменовала начало удивительной эпохи для науки и для общественной дискуссии о регулировании науки, – написал Берг тридцать лет спустя. – Общественность прониклась к нам доверием, поскольку внимание к рискованному по своей природе характеру проводимых экспериментов привлекли те самые ученые, которые были больше всех вовлечены в работу и имели все основания желать, чтобы им позволили беспрепятственно идти к своей мечте. Законодательных ограничений на государственном уровне удалось избежать”[309].
Однако не все были настроены столь же благосклонно. Блестящий биохимик Эрвин Чаргафф, сделавший важные открытия о структуре ДНК, счел конференцию фарсом. “На Асиломарский собор со всего мира съехались епископы и отцы церкви молекулярной биологии, стремившиеся попрать ереси, в которых сами и были главным образом повинны, – сказал он. – Это, пожалуй, был первый в истории случай, когда поджигатели сформировали собственную пожарную команду”[310].
Берг был прав, когда назвал Асиломарскую конференцию успешной. Она заложила фундамент для процветания генной инженерии. Однако в насмешливых словах Чаграффа содержится намек на другой ее аспект. Асиломарская конференция прославилась и тем, что на ней не обсуждали. Ученых волновали вопросы безопасности. Никто из них не поднял важный этический вопрос, который Берг допоздна обсуждал на Сицилии: насколько далеко нам можно зайти, когда (и если) методы инженерии наших генов станут безопасными?
“Сплайсирование жизни”, 1982 год
Отсутствие внимания к этическим вопросам на Асиломарской конференции раздосадовало многих религиозных лидеров. Они написали президенту Джимми Картеру письмо, подписанное главами трех основных религиозных организаций: Национального совета церквей, Американского совета синагог и Католической конференции США. “Мы быстро вступаем в новую эру фундаментальной опасности, вызываемой стремительным развитием генной инженерии, – написали они. – Кто будет определять, как служить на благо человечеству, когда создаются новые формы жизни?”[311]
Такие решения нельзя отдавать на откуп ученым, утверждали религиозные деятели. “Всегда найдутся те, кто сочтет допустимым «корректирование» наших психических и социальных структур с помощью генетики. Это становится все более опасным, ведь теперь основные инструменты для этого у нас под рукой. Желающие поиграть в Бога будут испытывать такое искушение, которого не испытывали никогда прежде”.
Получив письмо, Картер распорядился созвать президентскую комиссию для изучения вопроса. В конце 1982 года комиссия представила 106-страничный отчет “Сплайсирование жизни”, который оказался неубедительным. В нем просто содержался призыв к продолжению диалога и достижению общественного консенсуса. “Цель этого отчета в том, чтобы стимулировать вдумчивую длительную дискуссию, а не поставить в ней точку, вынужденно сделав преждевременные выводы”[312].
Тем не менее комиссия дальновидно подметила два момента. Во-первых, было высказано опасение, что генная инженерия ведет к усилению корпоративного вмешательства в университетские исследования. По сложившейся традиции университеты занимались фундаментальной наукой и участвовали в открытом обмене идеями, и составители отчета предупреждали: “Эти задачи могут вступить в противоречие с задачами промышленности – разработкой продаваемых продуктов и технологий в рамках прикладных исследований при поддержании конкурентоспособности, сохранении коммерческой тайны и обеспечении патентной защиты”.
Во-вторых, отмечалось, что генная инженерия приведет к усилению неравенства. Стоимость новых биотехнологических процедур будет высока, поэтому привилегиями будут главным образом пользоваться люди, рожденные в обеспеченных семьях. Это может углубить и генетически запрограммировать существующее неравенство. “Возможности, которые предоставляют генная терапия и генная хирургия, могут ставить под вопрос центральный элемент демократической политической теории и практики: приверженность равенству возможностей”.
Преимплантационная генетическая диагностика и “Гаттака”
Следующий серьезный прорыв в биоинженерии после разработки в 1970-х годах технологии рекомбинантной ДНК произошел в 1990-х и поднял новый ряд этических вопросов. Он был сделан в результате слияния двух инноваций: экстракорпорального оплодотворения (первая малышка из пробирки, Луиза Браун, родилась в 1978 году) и технологии генного секвенирования. Это привело к тому, что в 1990 году была впервые применена техника преимплантационной генетической диагностики[313].
Преимплантационная диагностика предполагает оплодотворение яйцеклетки сперматозоидами в чашке Петри, проведение анализов для определения генетических характеристик полученных эмбрионов[314] и внедрения в матку женщины эмбриона с предпочтительными характеристиками. Так у родителей появляется возможность выбрать пол ребенка и избежать рождения ребенка с генетическим заболеванием или другой характеристикой, которую родители сочтут нежелательной.
Потенциал такого генетического скрининга и отбора был показан широкой публике в вышедшем в 1997 году фильме “Гаттака” (в оригинальном варианте его название – Gattaca – составлено из букв, которыми обозначаются четыре основания ДНК), главные роли в котором исполнили Итан Хоук и Ума Турман. Его действие разворачивается в будущем, где регулярно проводится генетический отбор, благодаря которому дети приобретают лучшие наследуемые характеристики.
Для продвижения фильма студия разместила в газетах рекламу вымышленной клиники по редактированию генома. “Дети на заказ, – гласили объявления. – «Гаттака» дает вам возможность спроектировать свое потомство. Вот список, который поможет вам решить, какие характеристики вы хотите передать своему новорожденному малышу”. В списке перечислялись пол, телосложение, цвет глаз, цвет кожи, вес, подверженность аддикциям, склонность к криминальной агрессии, музыкальные способности, атлетизм и интеллект. Последним шел пункт “Ничего из вышеперечисленного”, к которому давался комментарий: “По религиозным и другим причинам у вас могут возникнуть сомнения в целесообразности применения генной инженерии к собственному ребенку. Мы уважаем ваши убеждения, но предлагаем вам пересмотреть их. Насколько мы можем судить, человеческий род не помешало бы немного скорректировать”.
В нижней части объявления был телефонный номер, звонки на который были бесплатными. Автоответчик предлагал звонящим три варианта: “Нажмите 1, если хотите, чтобы ваш ребенок не страдал от болезней. Нажмите 2, если хотите улучшить интеллектуальные и физические характеристики. Нажмите 3, если не хотите менять генетический профиль своего ребенка”. За два дня на этот номер поступило 50 тысяч звонков, но студия, увы, не посчитала, сколько раз выбрали каждый из вариантов.
Герой фильма, которого играет Итан Хоук, был зачат без применения преимплантационной инженерии и вынужден бороться с генетической дискриминацией, чтобы исполнить свою мечту и стать астронавтом. Разумеется, он добивается своего, ведь это кино. Особенно интересна сцена, в которой его родители решают прибегнуть к редактированию генома при зачатии второго ребенка. Врач перечисляет все, что можно запрограммировать или улучшить: скорректировать зрение, выбрать цвет глаз и кожи, исключить предрасположенность к алкоголизму и облысению и так далее. “Может, стоит оставить кое-что на волю случая?” – спрашивают родители. Нет, заверяет их врач, ведь они просто дают своему будущему ребенку “все самое лучшее”.
После этого кинокритик Роджер Эберт написал: “Станут ли родители заказывать «идеальных» детей, когда у них появится такая возможность? Что вы предпочтете – попытать удачу в генетической рулетке или заказать желаемую марку и модель? Много ли людей готово купить случайную машину из вселенной всех доступных машин? Думаю, именно столько и решат иметь детей, созданных природой”. Но затем Эберт изящно выразил опасения, которые начинали зарождаться в то время: “В мире «Гаттаки» все будут жить дольше, выглядеть лучше, а болеть меньше. Но будет ли это столь же интересно? Станут ли родители заказывать непокорных, нескладных, эксцентричных, креативных детей? А детей, которые значительно умнее их самих? Не возникает ли у вас порой чувства, что вы успели родиться вовремя?”[315]
Уотсон и другие в UCLA, 1998 год
И снова старый вспыльчивый пионер ДНК Джеймс Уотсон сидел в аудитории, громко высказывая провокационные идеи, которые, похоже, не мог и не хотел держать в себе. На этот раз дело было на конференции по редактированию генома, которую в 1998 году организовал профессор Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе (UCLA) Грегори Сток. Френч Андерсон, ведущий специалист по применению генной инженерии для создания лекарственных препаратов, выступил с небольшой проповедью о необходимости разделять лечение болезней, которое он считал морально приемлемым, и наделение детей генетически улучшенными характеристиками, по его мнению неприемлемое. Уотсон фыркнул и заерзал на месте. “У всех кишка тонка это сказать, – перебил он, – но если бы у нас была возможность создавать лучших людей, добавляя верные гены, разве нам не следовало бы ею пользоваться?”[316]
Темой конференции было “Редактирование зародышевой линии человека”, и обсуждалась главным образом этика внедрения наследуемых генетических изменений. Такие изменения “зародышевой линии” в медицинском и моральном смысле фундаментально отличались от редактирования соматических клеток, которое влияет только на определенные клетки одного пациента. Редактирование зародышевой линии было чертой, которую ученые не спешили пересекать. “Это первая встреча, на которой люди открыто обсуждают редактирование зародышевой линии, – одобрительно сказал Уотсон. – Кажется очевидным, что терапия зародышевой линии будет гораздо эффективнее, чем редактирование соматических клеток. Если мы будем ждать успеха соматической терапии, то ждать придется до тех пор, пока не погаснет солнце”.
По мнению Уотсона, было абсурдом считать редактирование зародышевой линии “каким-то великим Рубиконом, переход через который сопряжен с нарушением закона природы”. Когда его спросили о необходимости чтить “святость человеческого генофонда”, он взорвался. “Эволюция бывает чертовски жестока, и утверждать, что у нас идеальный геном, в котором есть какая-то святость, – полная глупость”. Его страдающий от шизофрении сын Руфус был живым напоминанием о том, что генетическая лотерея может быть, как он выразился, чертовски жестокой. “Главная этическая проблема, которая стоит перед нами, заключается в том, что мы не используем свои знания и не находим в себе смелости попробовать кому-нибудь помочь”, – настаивал он[317].
Строго говоря, Уотсон ломился в открытую дверь. Собравшиеся на конференции в UCLA в основном с энтузиазмом, и даже с неукротимым энтузиазмом, относились к редактированию генома. Когда кто-то предположил, что движение в этом направлении может привести к непредвиденным последствиям, Уотсон не дрогнул. “На мой взгляд, аргумент о том, что мы ступаем на скользкую дорожку, – просто дерьмо. Общество процветает, когда в нем царит оптимизм, а не пессимизм, и аргумент о скользкой дорожке напоминает слова измученного человека, который злится на себя самого”.
Читать бесплатно другие книги:
