Ты у меня под кожей Резник Юлия

Глава 4

Ринат

Это хорошо, что у меня Машка. Благодаря ей я держусь. Что-то делаю. Улыбаюсь. Тогда как хочется все здесь разнести к чертям. И чтобы боль в кулаках отрезвила.

— А теперь вертолет! Прямо в рот, прямо в рот…

Машка родилась недоношенной. И очень плохо набирала вес. В какой-то момент вопросами ее питания озаботилась вся родня. Это стало просто идеей фикс — заставить кроху съесть побольше. Вот мы и изощрялись, кто во что горазд. Стихи придумывали, разыгрывали целые сценки, чтобы только впихнуть в нее лишнюю ложечку.

Понятия не имею, как у моего здоровяка-брата родилась эта эльфийская принцесса.

Зачерпываю еще пюре. Но Машка демонстративно выплевывает предыдущую порцию, и я откладываю в сторону баночку с детским питанием. Вытираю губки племяшки салфеткой, чмокаю хулиганку в лоб. И послушно беру на руки, когда она требовательно задирает их вверх. Улыбаюсь, даже несмотря на раздрай в душе.

Да… Мой старший брат — огромный. Младший — тоже ничего. А я долгое время оставался самым тощим из них. Самым мелким. Так что в армейке меня поначалу никто не воспринимал всерьез.

— Эй, Орленок, ты как на подготовку в спецуру попал?

— Как все, — пыхчу, преодолевая полосу препятствий. Плетусь в самом конце. За мной только Костя Стриж. Ну, и рядом — Жданов. Тот, кажется, даже с дыхания не сбился, и если бы не я, он бы давно уже курил на финише. Но какого-то хрена ему приспичило поговорить. Нашел, блин, время. Еще немного — и я просто выблюю свои легкие. Или сдамся, упаду в грязь…

— Говорят, у тебя как-то мозги неправильно работают. Не как у всех. Правда, что ли? Может, тебя из-за этого и взяли?

— Может.

— Не слишком ты разговорчив.

Молчу. Во-первых, потому что реально не хватает дыхалки, а во-вторых, ну не хвалиться же мне результатами тестов, которые, в отличие от командования, лично мне вообще ни о чем не говорят? Подумаешь, великоедостижение — необычная психологическая устойчивость. Лучше бы я был сильнее. А исключительная склонность к любого рода анализу — это вообще что? Думая об анализах, я представляю захудалую лабораторию, в которую как-то сунулся, проходя медкомиссию.

В общем, все это кажется мне полным бредом. Чувствую себя самозванцем. Единственный плюс — то, что из-за гребаных тестов я провожу с Сашей намного больше времени, чем все остальные. У меня необычная программа подготовки, в которой основной упор делается на овладение мною всякими разными психологическими техниками и приемами. Если честно, я вполне мог не выходить на полосу. И выперся туда по доброй воле, чтобы мужики не считали меня слабаком. А теперь, вот, пожинаю последствия собственной дурости… Ну, не идиот ли?

Но вот насколько идиот, понимаю лишь на финише, когда среди других инструкторов замечаю и Сашу. Картина маслом. Я весь в соплях и грязи. А над моими «успехами» ржет весь взвод. Сплевываю. Падаю и, перевернувшись на спину, гляжу на пролетающие мимо облака.

— Эй, Орленок! — ложится рядом Жданов.

— Чего?

— Ты с Быстровой каждый день в учебке зависаешь…

— И?

— Может, в курсе, чего ей нравится? Ну, ты понял…

— Нет. Что я должен понять?

Металлический вкус крови во рту становится сильнее. Я сплевываю на сырую после дождя землю.

— Трахнуть я ее хочу, вот что! А чтобы к ней подкатить, надо знать, что ей нравится. Сечешь?

Желание вломить этому придурку просто невыносимое. Но, во-первых, за такое можно загреметь на губу, а во-вторых, меня могут вообще нахрен выгнать. Допустить такое я не могу. А потому лишь закусываю щеку, отчего вкус крови во рту становится вполне реальным. Если бы я сплюнул сейчас — слюна была бы розовой. Но главное, я молчу. Перекатываюсь на бок, упершись рукой в землю, встаю и иду прочь, хотя Жданов что-то зло орет мне в спину.

Может, у меня и впрямь какая-то «необычная психологическая устойчивость»? — впервые приходит в голову, но в ту же секунду я переключаюсь, не успев додумать эту мысль до конца.

Что ей нравится… Что ей нравится?

Ей нравится сладкое, но почему-то она пьет ужасный черный, как ночь, и горький, как слезы, кофе. Ей нравится Кант. Она сама так сказала, но, как вы понимаете, эта информация — хреновый плацдарм для подката, особенно когда ты сам этого Канта в глаза не видел. Точнее не самого Канта, его труды! Ну, вы поняли…

Ей нравится гроза. Когда гром бабахает так, что стекла в окнах подпрыгивают. Это выяснилось, когда прямо во время нашего с ней занятия на базу обрушился ливень. Забыв обо всем, Саша подошла к окну, открыла его настежь и стояла так, в полупрофиль, кажется, вообще меня не слыша, пока стук дождя не стих. А еще ей нравятся васильки. Букетик с ними стоял у неё на столе. Цветы давно завяли, но она не спешила их выбрасывать. И время от времени поглаживала красивыми длинными пальцами поникшие лепестки.

На следующее занятие я впервые принес ей цветы.

Звонок домофона врывается в мои воспоминания непрошенным гостем.

— Па-па! — говорит Машка.

— Думаешь, уже освободился? — ухмыляюсь племяшке, иду в коридор и вывожу картинку на экран.

— Па-па!

— Да папа, папа. Ты, никак, соскучилась?

Машка кокетливо прячет личико у меня на шее. А я на секунду зажмуриваюсь, впитывая в себя ее тепло. Сейчас Миша ее заберет, и я опять останусь один. Тогда как прямо сейчас мне не помешала бы компания.

Я не хочу думать о предложении Саши. Потому что оно ничего не значит. На моем месте мог оказаться кто угодно. Случайно ловлю собственное отражение в зеркале и удивляюсь тому, как сильно проступили желваки на моих скулах. Выдыхаю. Но напряжение не спешит покидать мое тело и, кажется, становится только сильней с течением времени.

* * *

— Фух, ну и денек! Никаких сил нет. — Миша врывается в мою квартиру ураганом. Такой энергичный и деятельный, в противовес словам.

— Зайдешь перевести дух?

— Зайду, чего не зайти? Привет, моя принцесса! Этот олух тебя не обижал?

Притворно возмущаюсь, потому что именно такой реакции от меня ждут, и первым иду в кухню. Вдруг понимаю, что голоден. Еще бы — за целый день у меня во рту не было ни крошки.

— Голодный?

— А что, у тебя есть че пожрать? — удивляется Миша.

— Нет. Картошки хочу пожарить. Надо было мне тоже селиться поближе к мамочке, — привычно подкалываю старшего, который, не будь дураком, и впрямь купил себе квартиру в одном подъезде с матерью, а потому, в отличие от меня, никогда не голодал.

— Ариша отстранила мать от готовки, — Миха перехватывает дочь поудобнее, садится за стойку и мечтательно откидывает голову. Ариша — это его жена. Брат от нее без ума. Как и мы все. Я безумно за него рад. Вот бы только собственное одиночество на фоне его семейного счастья так сильно не бросалось в глаза...

В памяти не вовремя всплывает наш разговор с Сашей.

— Ты что… ты мне себя предлагаешь?

Нет, я не дурак, и сразу понимаю, к чему она клонит, просто… Еще на что-то надеюсь. И не жалея себя, хватаюсь за струны, что со звоном обрываются у меня внутри, в безуспешной попытке соединить их воедино.

— Ты же всегда обо мне мечтал.

Самое дерьмовое как раз то, что она права. Я о ней мечтал, да. И спустя гребаных пятнадцать лет я все еще о ней мечтаю. Хочу даже больше, чем сделать следующий вдох. Но не так же, мать его! Не так. В ту секунду я её не хочу. Я её почти ненавижу.

— С того времени утекло много воды. И как бы тебе сказать, чтобы не обидеть? Моя мечта значительно поблекла.

Кровь приливает к ее щекам. На какой-то миг мне кажется, что она пошлет меня куда подальше. А потом я вижу, как Саша ломается… И все. Она не нравится мне такой. Другое дело — дерзкая Саша. Та Саша, которая бросила меня в бане со спущенными штанами, узнав, что я на нее поспорил. И пусть это сделало меня посмешищем в глазах десятков бойцов, я не мог не восхищаться тем, какую изощренную месть она придумала. Как филигранно все провернула. И как я повелся только?

— Хотя бы выпусти его под домашний арест. Пожалуйста.

— Выпустить? А ты уже решила, что мне предложишь за это?

Даже не пытаюсь скрыть насмешку в голосе. Но я ведь не над ней смеюсь! А над собой. Над этой идиотской влюбленностью, с которой не могу справиться даже при помощи самых хитрых психологических приемов, которыми в совершенстве владею.

— Все, что угодно.

Я зажмуриваюсь, чтобы она не увидела в моих глазах демонов, которых выпустила своими словами. И которых я никак не могу взять под контроль.

— Ринат!

Моргаю.

— Да? Извини, кажется, я задумался.

— Угу… У тебя как вообще, все хорошо?

— А что мне будет? Вот. Почисть картошку, я пока сковородку найду.

— Надеюсь, мы с Машкой не помешали ничему важному?

С хлопком закрываю дверцу шкафчика и оборачиваюсь к брату.

— Ты это о чем?

— О дамской сумочке в коридоре.

Откладываю злосчастную сковородку и выхожу в холл. И правда. Саша забыла сумочку. Высыпаю содержимое на столик. Угрызений совести по этому поводу не испытываю.

Жвачка, зарядное, флакон духов, ключи и блокнот в кожаном переплете — вот и весь скарб. Телефона нет. Может, позвонить? Сказать, что сумка у меня осталась? Подумав, отказываюсь от этой мысли тут же. Не думаю, что готов услышать её сейчас. Когда захлестывают ревность и злость. Почему ревность? Да потом, что я знаю, кто ее трахает. Даже интересно, почему она не обратилась к нему. Нет, расчет-то, конечно, верный. У Юрца нет нужного влияния. Но как он смотрит на то, что его баба предлагает себя другому?

Затылок сводит. Я задираю лицо к потолку и судорожно глотаю воздух.

— Эй, мужик… Ну, что с тобой, а?

— Нормально все. Картошку почистил?

— Я тебе что — кухонный комбайн? — притворно возмущается Миша, но в его глазах лишь беспокойство. Он для меня как отец. Я не хочу добавлять ему беспокойства. Поэтому, проходя мимо, похлопываю по плечу:

— Мих, я действительно в норме. А бабы… они же кому хочешь мозг вынесут, правда?

— Ха! Кому ты об этом рассказываешь?

— Что так? — ухмыляюсь, зная, что за них с Аришей я теперь уж точно могу не волноваться. А значит, у Михи очередная надуманная проблема.

— Да вот. Опять моя женушка наставила себе смен! А ты, значит, Миша, справляйся без внимания жены как хочешь.

— Ты не выглядишь несчастным, — смеюсь я.

— Ну-у-у, признаться, чувство вины делает её… эм…

— Все-все! — машу руками. — Слышать ничего не хочу. Пожалей младшего брата, который не ведал ласки вот уже сколько дней!

— А как же эта? — осторожный вопрос и кивок в сторону коридора, где так и осталась злосчастная сумка.

— А с этой мы до сладкого не дошли. И не знаю, дойдем ли.

Я, наверное, последний идиот, раз отказываюсь, но… Ничего не могу с этим поделать.

Картошка подгорает, разговор с братом помогает отвлечься. Злость на Сашу возвращается, лишь когда они с Машкой уезжают, потому что та начинает капризничать. Не помогают ни душ, ни полуторачасовая силовая тренировка в зале. Ближе к утру я понимаю, что совсем отказаться от неё не могу. Даю себе зарок не погружаться в это так уж слишком. Понаблюдать. За ней… За собой. Что, если я реагирую на нее рефлекторно? Не попробую — не узнаю. В конце концов, никто меня не заставляет идти на уступки и с разбега сигать к ней в кровать. Разработка Быстрова велась не для этого. У меня свой план. В который я не собираюсь посвящать посторонних. Всему свое время. Все вскроется, когда я посчитаю нужным.

Пятницу провожу на автомате. Даже работа с Быстровым проходит будто сквозь меня. Злюсь. Но все мои попытки отвлечься — тщетны. Саша пробралась в мои мысли и прочно обосновалась там. Вечера жду, как манны небесной. Но стрелки, кажется, вообще не движутся. Ей звоню ровно в шесть. Томлю специально. Хочу, чтобы она рассердилась, послала меня куда подальше, но в ответ на мое «Я заеду за тобой в восемь. Будь готова», она лишь взволнованно спрашивает:

— Тебе прислать адрес или…

Я знаю, где она живет. Черт! Я вообще все про неё знаю. Но, напустив равнодушия в голос, бросаю:

— Присылай, конечно. Я, знаешь ли, не телепат.

Глава 5

Саша

К тому моменту, как я возвращаюсь домой, напряжение в теле становится просто чудовищным. Я уже принимала душ в квартире отца, но опять чувствую себя грязной. И хоть это ощущение идет изнутри, хоть я знаю, что от него водой не отмыться, все равно первым делом иду в ванную. Соль, пена… Немного вина. А впрочем, почему немного? Я одна, и от страха сводит желудок. Или это от голода? Пока не передумала, бегу в кухню. Беру бутылку и самый большой бокал. Возвращаюсь в ванную и, наполнив его до краев, делаю жадный глоток, прежде чем раздеться. Воду я специально сделала погорячей. Она обжигает ногу, когда я переступаю через бортик ванны. Шиплю. В один присест осушаю бокал до дна. Горячая вода снаружи, холодное Розе внутри. Как мне кажется, идеальное сочетание. На пустой желудок одной порции более чем достаточно, но я решаю на этом не останавливаться. Глупо хихикая, наливаю себе еще. И ложусь в воду. Мои глаза закрыты. А на обратной стороне век транслируют кино из прошлого. Я знала, что этого мне не избежать. Я знала… Потому и пила.

На закрытой военной базе я служу третий год. Не так долго, но за это время каких только парней я ни повидала. Впрочем, Орлов Ринат Ильич… — веду пальцем по его личному делу — что-то совершенно особенное. Это понимают, кажется, все. Кроме него самого. Он же, как и большинство мужиков, зациклен на внешнем. Тогда как его уникальность скрыта внутри. Мне предстоит сделать так, чтобы он это понял. Иначе просто не выйдет раскрыть его исключительный талант. И найти ему применение.

— Чего ты боишься, боец? — бросаю последний взгляд на васильки, которые появляются у меня на столе теперь каждое утро, и отхожу к доске.

— Я ничего не боюсь, — тут же вскидывается этот глупый. Конечно, у него полно страхов. Страхи присущи нам всем. Просто мальчикам с детства внушают, что страх — это что-то плохое. Вот он и хорохорится передо мной. И в этом его основная ошибка.

— Зря!

— Почему это? — Ринат сощуривается, отчего его взгляд, проникающий через узкие щелочки глаз, становится острее лезвий.

— Потому что страх сохраняет нам жизнь. Именно страх подсказывает, что нам угрожает опасность и заставляет действовать, — запинаюсь, споткнувшись о его скепсис. — Кажется, мои слова не произвели на тебя должного впечатления, боец, — сухо замечаю в конце.

— Лучше бы я занимался со всеми. Почему остальные тренируются до кровавых соплей, а я — нет?

Подхожу ближе, прекрасно зная, как это на него подействует. Опираюсь бедром о парту, а сама наклоняюсь ниже, вышибая этим из него дух.

— Что ты видишь, глядя на их тренировки?

— Силу!

— А в чем для тебя заключается сила?

— Глупый вопрос.

Его взгляд затуманивается. Дыхание становится поверхностным и частым. Опасные игры, но я почему-то не могу отказать себе в удовольствии. Мне никто не дарил цветов. И никто не смотрел на меня так, как этот влюбленный мальчик.

— Курс подготовки спецназа испытывает солдата на психическую стойкость — только и всего. В нем человека вновь и вновь доводят до края, пока его психика не станет настолько сильной, что он будет уверенно браться за любое задание в любой ситуации. Или пока он не сломается, — наклоняюсь к нему еще ближе, ощущаю аромат мыла. Оно самое простое, но… мышцы внизу живота предательски сокращаются. — И тут мы подходим к главному. Этих, — киваю в сторону окна, — просто испытывают.

— Тогда почему не испытывают меня?

— Потому что тебя не нужно испытывать. В мире, где все играют мускулами, эти самые мускулы, — кладу руку ему на предплечье, — на самом деле ровным счетом ничего не значат. — Пальцами другой руки касаюсь лба.

И тут совсем неожиданно он приподнимается со своего стула. Застываем нос к носу.

— И для тебя?

Мои глаза удивленно распахиваются, а нужные слова не находятся в ставшей вдруг необычно легкой голове. Каким-то совершенно непостижимым образом он умудряется меня переиграть на моем же поле.

— Ты забываешься, сержант, — сиплю я и отступаю.

— Я хочу принять участие в марш-броске.

Знал бы он, что его ждет, сказал бы спасибо, что его так трепетно оберегают.

— У тебя другой план подготовки.

Я отступаю к столу, а когда вновь поднимаю взгляд, наталкиваюсь на его. Немигающий и до чертей упрямый.

В себя меня возвращает звук бьющегося стекла. Похоже, я уснула и во сне нечаянно столкнула бокал на кафельный пол. Упав, тот разбился вдребезги. Выйти из ванны, не порезав ногу, оказывается не так уж легко. Но лежать в остывшей воде и дальше — не вариант.

Веник и совок, хранятся здесь же, во встроенном шкафу. Осторожно сметаю и выбрасываю осколки. Решив, что моим ступням больше ничего не угрожает, смело шагаю к крючку на котором висит халат. Голая женщина в зеркале синхронно повторят мои движения. Я выпрямляюсь, внимательно ее разглядывая. Скольжу придирчивым взглядом от собранных на макушке волос, вниз по безупречно красивому и гладкому, несмотря на возраст, лицу, высокой груди, тонкой талии, ниже…

— Да пошел ты, Ринат! — усмехаюсь пьяно. — Пошел… ты. Поблекла я, видите ли. А вот ни черта!

Шмыгаю носом и иду, пошатываясь, прочь. Ужасно хочется спать. Я не нахожу в себе сил перезвонить Наташе и… Жданову, хотя вижу их имена в пропущенных. Не успеваю даже додумать мысль, за каким таким чертом я вдруг понадобилась последнему. С Юрой мы расстались не лучшим образом. В последнюю нашу встречу я довольно доступно ему объяснила, куда он может идти со своей незамысловатой логикой в отношении меня и... В общем, с тех пор мы ни разу не виделись. Так что мне действительно есть над чем подумать, но сонливость берет свое.

Просыпаюсь от того, что во всю глотку орет будильник. Вчера у меня был выходной, а сегодня — два семинара и три лекции у старших курсов. Надо вставать. Но пока не получается даже просто пошевелиться. Кажется, у меня и волосы болят. Не следовало мне столько пить.

Со стоном переворачиваюсь на бок и жмурюсь, потому что пробившийся сквозь занавески луч света бьет мне прямо в глаза. Заставляю себя подняться. Первым делом — две таблетки от головной боли и много-много минералки. Взахлеб. Потом душ и гораздо более плотный макияж, чем обычно.

Взгляд замирает на стрелках будильника. Ровно восемь… Через двенадцать часов мы увидимся с Ринатом снова. Телом несется дрожь. Я облизываю губы и выхожу из квартиры.

* * *

Свою работу я обожаю. А студенты обожают меня. За креативность и интересные примеры, с помощью которых я вывожу даже самую скучную лекцию. Но сегодня я сама не своя — то и дело теряю нить повествования, делаю долгие паузы и непозволительно долго смотрю в окно.

Между лекциями звоню Наташке. Извиняюсь, что не сделала этого раньше, и при первой же возможности сбрасываю вызов, так как очень жду и боюсь пропустить звонок от Рината. А тот, будто нарочно, не торопится мне звонить. Весь день я провожу как на иголках.

В шесть часов! Он снисходит до звонка только в шесть часов вечера! Когда до выхода из квартиры остается всего ничего. А я не собрана. И абсолютно не готова куда-то идти. Впрочем, может, от меня этого и не потребуется? Вдруг, его сценарий не подразумевает выхода в люди? Осекаюсь. Обвожу растерянным взглядом бардак, который устроила. Выбирая идеальное платье, я перерыла весь свой гардероб. И теперь моя спальня больше походит на барахолку. Прибавь к этому разбросанные по гостиной студенческие доклады и пустую бутылку в ванной… Ужас. В панике растираю виски.