Правдивая история Пули Клэр

Хазард

Хазард чувствовал себя застрявшим в Дне сурка. Каждый день сияло солнце. Каждый день он следовал одному и тому же распорядку: медитация с Нилом, прогулка по пляжу, плавание, чтение в гамаке, ланч, сиеста, плавание, обед, постель. Он понимал, что это не жизнь, а мечта. Он словно находился на экранной заставке, освещающей тысячи офисов. Ему следовало быть страшно благодарным. Но ему было скучно. Все жутко надоело. Надоело до одури. До смерти.

Хазарду вдруг пришло в голову, что он понятия не имеет, какой сегодня день недели. Вся его прежняя жизнь была подчинена тирании календаря: сосущее чувство при наступлении воскресного вечера, тяжкое пробуждение в понедельник утром, гнетущая неопределенность среды и эйфория вечера пятницы. Но сейчас он ничего не понимал, находясь в растерянности.

Каждый день с острова уезжал по крайней мере один человек и приезжало обычно несколько, так что появлялись новые люди, с которыми можно было познакомиться. Но постепенно все разговоры с ними сводились к одному. Откуда ты приехал? Куда поедешь потом? Чем занимаешься дома? Эти мимолетные знакомства, постоянные начала без продолжения и удовлетворительного завершения были весьма утомительны.

Еще несколько недель, говорил себе Хазард, и я соберусь с силами, чтобы сдвинуться с места, воспротивиться искушению и уехать домой.

Хазард все чаще и чаще думал о доме. Как ни странно, он не думал о родных и друзьях – эти воспоминания несли в себе чересчур много сожалений. Он знал все о том, как искупить свою вину. Однажды вечером, примерно год назад, ему позвонила девушка Венди. Она сказала, что проходит уровни. На время их разговор зашел в тупик, поскольку Хазард решил, что она имеет в виду занятия физкультурой. Венди объяснила, что девятый уровень программы Общества анонимных алкоголиков, рассчитанной на двенадцать уровней, предполагает искупление вины, поэтому она звонит, чтобы извиниться за то, что несколько лет тому назад изменяла ему. Она не сказала ему тогда, что была замужем. Хазард пришел в некоторое замешательство, поскольку для того, чтобы вспомнить ее, ему пришлось долго просматривать старые фотки на своем айфоне. Но сейчас он вспомнил про Венди и ее уверенность в том, что попытка загладить свою вину перед теми, с кем ты плохо обошелся, очень важна для реабилитации. Все эти сожженные мосты надо восстанавливать, но не сейчас. Он слишком далеко, и все слишком сложно, так что он решил отложить все до возвращения домой.

А пока, поскольку это было намного проще и не осложнялось ненавистью к себе, Хазард стал думать о Джулиане, Монике и Райли.

Удалось ли Монике уговорить Джулиана вести мастер-класс? Чувствует ли себя Джулиан менее одиноким? И вопрос, мучивший его больше всего: нашел ли Райли Монику и стал ли он мужчиной ее мечты? Хазард чувствовал себя писателем, начавшим писать рассказ, а потом, на полпути, его герои вдруг сошли со страниц и зажили собственной жизнью. Как они посмели? Неужели они не понимают, что всем обязаны ему? Он догадывался, насколько маловероятен хеппи-энд, но, когда лежишь в гамаке, в этом немыслимо красивом окружении, совершенно оторванный от реальности, все кажется возможным.

Хазард купался в непривычном приятном ощущении от совершения хорошего дела. Чего-то бескорыстного. Доброго. При участии Райли он изменил чью-то жизнь. Моника будет так благодарна! Не то чтобы ему нужна была благодарность, но все же.

Он выбросил из гамака загорелую ногу и оттолкнулся пальцами ног от деревянного помоста, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Он ругал себя за то, что не взял у Райли номер его телефона или адрес. Хазард не знал даже фамилии парня. Вот бы послать ему эсэмэску со словами: «Привет, это Хазард. Как там дела в Лондоне?» Впрочем, Хазард напомнил себе, что у него нет телефона и он никому не может позвонить. Он знал, где находятся Джулиан и Моника, но они не успели прочесть его историю, и, возможно, Райли еще не рассказал им о нем. Ему невыносимо было ощущать себя за бортом. Хазарду всегда нравилось быть в центре событий – из-за этого, прежде всего, он, видимо, и попал в эту переделку.

И тут у него возникла идея. Она не была безупречной, но это был способ вернуться в историю, дать им знать, что он по-прежнему является частью «Аутентичного проекта».

По острову курсировали два микроавтобуса, забирая туристов с побережья и отвозя их в единственный городок с почтой, банком и магазинами. В очередной раз, когда микроавтобус остановился около «Удачливой мамы», Барбара окликнула Хазарда, и он сел в автобус.

Автобус трясся по пыльной, разбитой дороге. Дверей в нем не было, лишь парусиновый навес для защиты от солнца и открытая задняя часть. Было душно, и пахло потом и солнцезащитным кремом. На двух скамьях, установленных вдоль бортов, сидело по пять-шесть туристов. Некоторые сжимали в руках рюкзаки, другие – пляжные сумки. Хазард взглянул на ряд ног сидящих напротив людей – всех оттенков белого, коричневого и красного, часто покрытых красными волдырями от комариных укусов и ссадинами от коралловых рифов. Туристы обменивались привычными фразами: «Где вы остановились? Где побывали? Что рекомендуете посмотреть?» Хазард достаточно наслушался таких разговоров и знал, какие туристические достопримечательности, рестораны и бары можно порекомендовать как на его острове, так и вдали от него. Но он не стал признаваться в том, что сам нигде не бывал, за исключением своего маленького пляжа и ближайшего городка. Ему не хотелось объяснять почему: он не может себе доверять.

Наконец автобус остановился около крошечного причала, где стоял паром, ожидая пассажиров, плывущих на Ко-Самуй. Оттуда более крупное судно могло доставить их на материк, в Сураттхани. Хазард задумался, а не сесть ли ему на паром. В поясе для хранения денег, под футболкой, у него были наличные и паспорт. Возможно, он и сделал бы это, ведь его не очень тревожила мысль о том, что все вещи останутся в бунгало, но он задолжал Энди и Барбаре аренду за неделю и не хотел, чтобы после их доброго отношения к нему они подумали, что он сбежал умышленно.

Хазард зашел в магазин. Здесь он обычно покупал ебе саронги, солнцезащитный крем, шампунь и зубную пасту. Сразу за дверью была карусель с почтовыми карточками. Хазард покрутил ее, пока не нашел открытку с фотографией его пляжа. Вид с воздуха. Практически можно было различить его бунгало.

Усевшись за стол на террасе кафе, Хазард, посасывая через соломинку сок большого кокоса, наблюдал, как с парома, приплывшего с Ко-Самуя, вышли на деревянный причал несколько туристов. Они возбужденно тараторили, восхваляя красоту нового места, не обращая внимания на паромщика, возившегося с их рюкзаками. Взяв у официанта ручку, Хазард принялся писать:

Монике, кафе «У Моники»,

Фулхэм-роуд, 783, Фулхэм,

Лондон, Великобритания.

Леди, продающей лучший в городе кофе.

Скоро увидимся,

Хазард

Не успев ничего толком сообразить, Хазард пошел на почту, купил марку и отправил открытку.

Моника

Моника подготавливала кафе к вечернему уроку рисования. Ее сотовый зазвонил в пятый раз. Ей даже не нужно было смотреть, кто это. Это опять был случайный вызов от Джулиана. Он не совсем еще освоился со своим новым мобильником. Однако чуть раньше ему удалось позвонить ей, чтобы сказать, что, по его мнению, класс готов перейти к изображению человеческих форм, и попросить найти кого-нибудь в качестве натурщика.

Это было не так просто, как казалось. Времени вывешивать объявление не было, поэтому Моника обратилась к Бенджи. Она объяснила ему, что это не просто неуместное выставление себя в голом виде, а это искусство. Никто не станет смотреть на него как на обнаженного Бенджи, но как на объект искусства – почти такой же, как омар Ларри, только Бенджи не съедят на обед. Она не сомневалась, что Джулиан выберет вполне пристойную позу. Никто не увидит его… В этом месте она замолчала. И наконец Моника предложила Бенджи двойной тариф на этот день и дополнительный выходной, и сделка была заключена.

Появился Джулиан, на этот раз в коже, как Дэнни из «Бриолина», и класс начал заполняться.

– У меня мурашки по коже, – пробубнил Баз в сторону Бенджи.

Бенджи не улыбался, он просто спрятался за стойку. Вид у него был нервозный и в то же время возмущенный. Когда все расселись за столами, Джулиан раздал бумагу и карандаши.

– Сегодня мы возвращаемся к карандашу, господа, поскольку переходим от натюрморта к человеку. Прежде чем мы начнем, позвольте представить вам миссис Ву.

Все поприветствовали миниатюрную миссис Ву, которая встала и поклонилась. В полный рост она была не намного выше, чем в сидячем положении.

– Называйте меня Бетти! – немного агрессивно произнесла она.

– Дорогой Бенджи любезно согласился позировать для нас сегодня, – сказал Джулиан, после того как представления были окончены. – Можешь подойти сюда, Бенджи?

Бенджи бочком подошел к группе.

– Э-э, где я могу снять одежду? – спросил он.

– Снять одежду? Не глупи, старина. Нам нужно видеть лишь твои руки! Не стоит забегать вперед. Вот, садись на этот стул и сожми кружку, сцепив пальцы. Вот так. Руки – одна из самых сложных для изображения частей тела, поэтому сегодня сфокусируемся на них.

Бенджи сумрачно взглянул на Монику, думая, что его подставили. Моника ответила ему гневным взглядом, осознавая, что непомерно переплатила ему за сидение на стуле в одежде в течение двух часов. У Софи и Кэролайн был разочарованный вид. Софи шепнула что-то Кэролайн, и та прыснула от смеха.

Джулиан продолжал, словно не замечая вокруг себя подводных течений:

– Даже самые опытные художники считают, что руки рисовать сложно. – Джулиан поднял бровь, как бы транслируя, что это к нему не относится. – Старайтесь не думать о том, что вы знаете, как выглядят кисти и пальцы. Вместо этого смотрите на них как на комбинацию форм, граней и контуров. Думайте о том, как использовать карандашные штрихи для отображения разницы между плотью и костью кисти, а также твердым предметом, который она держит. И пожалуйста, постарайтесь, чтобы изящные пальцы Бенджи не выглядели как связка бананов.

Постепенно в группе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом карандашей, изредка чьим-то бормотанием или наставлениями Джулиана.

Урок приближался к концу, когда Райли поднял руку.

– Что такое, молодой человек? Мы не в школе, знаешь ли! Необязательно поднимать руку! – заметил Джулиан, очень напоминая в этот момент строгого директора школы.

– Гм-гм… Я планирую поехать в Париж и хотел бы, чтобы вы посоветовали мне, какие художественные музеи стоит посетить. – Райли неловко опустил руку и пробежал пальцами по белокурым кудрям.

У Моники внутри все сжалось, как это бывало всегда, стоило Райли упомянуть о своем отъезде из Лондона. Она постаралась взять себя в руки, строго напомнив себе, что живет настоящим моментом.

– Ах, Париж. Я не был там лет двадцать, – сказал Джулиан. – Есть из чего выбрать – Лувр обязательно, конечно. Музей Орсе и Центр Помпиду. Хорошие места для начала. – Замолчав, он нахмурился, о чем-то думая. – Знаете что? Нам всем нужно поехать! Групповая экскурсия! Что скажете?

Тут же вмешалась Моника, больше всего на свете любившая новые проекты:

– Потрясающая идея! Я могла бы сделать групповое бронирование на «Евростар». Если сейчас забронировать на январь, мы получим хорошее предложение. Я изучу цены и сообщу вам на следующей неделе. А пока замечательная Бетти Ву любезно предоставляет нам сегодня обед по десять фунтов с каждого, кто пожелает остаться.

– Суп из крабового мяса со сладкой кукурузой, клецки с креветками и китайским луком и овощные роллы, – объявила Бетти. – Бимин, раздай, пожалуйста, палочки для еды, чашки и ложки для супа.

– Бимин? – шепотом спросила Моника у Бенджи.

– Я знаю. Ни слова больше, – ответил Бенджи. – Он не признаётся.

Согревшись калорийным супом Бетти, все студенты рисовального класса вышли на холодную вечернюю улицу, сжимая в руках наброски рук Бенджи – то ли с гордостью, то ли со смущением. Остался лишь Райли.

– Хочешь, чтобы я помог тебе закрыть кафе? – спросил он Монику, пробегая руками по ее спине.

Уцепившись за пояс ее джинсов, он притянул ее ближе к себе. От прикосновения его бедер серфера она чуть задохнулась.

– Спасибо, – ответила она, подумав, стоит ли позволить ему остаться на ночь, если он попросит.

Она представила себе его лицо во сне, с длинными темными ресницами, осеняющими щеки. Представила себе его загорелые руки и ноги, разбросанные по хрустящим белым простыням. Ее лицу стало очень жарко, и она поняла, что краснеет. Она не знала, хватит ли у нее сил отослать его домой. Моника пошла, чтобы запереть кассу. Райли последовал за ней, держа в руках пару забытых стаканов.

– Что это такое? – спросил Райли, указывая на приклеенные к стойке сзади разноцветные листочки.

– Это мои записки о клиентах, – ответила Моника.

Райли снял одну записку и уставился на аккуратный почерк, который был ему знаком по той тетради.

– «Миссис Скиннер. Аллергия на молочные продукты. Ребенка зовут Олли. Спросить про нового щенка», – прочитал он вслух. – А я-то думал, у тебя необыкновенная память.

– У меня действительно необыкновенная память, – отозвалась Моника. – Я написала все это для Бенджи. Послушай, как здорово, если мы поедем в Париж! – воскликнула она, пытаясь отвлечь внимание Райли от ее менее доброжелательных записок, вроде таких: «Остерегайся Берта, фаната Футбольного клуба Фулхэма. Вытирает нос рукой. Нужны антибактериальные салфетки».

– Думаешь, все поедут? Я собираюсь забронировать лучшие места. Вариантов очень много. Тебе понравится, Райли. Это действительно один из красивейших городов мира, – сказала она, на ходу быстро заменив слово «романтический» на «красивый».

У них ведь предполагается культурная вылазка, а не какой-то там грязный уик-энд. Сказав это, она подумала, что, может быть, могла бы забронировать какой-нибудь очаровательный старинный отель и они с Райли остались бы там еще на одну ночь. Вечером, на закате, они могли бы прогуляться вдоль Сены, а утром в постели съесть на завтрак булочки с шоколадом, запивая их крепким кофе и свежевыжатым апельсиновым соком.

Стряхнув с себя грезы, Моника заметила, что Райли рассеянно смотрит поверх ее плеча. Она повернулась, чтобы узнать, что же привлекло его внимание. Это была почтовая открытка, которую Моника пришпилила к доске объявлений.

– Красивый пляж, правда? Где-то в Таиланде. – Сощурившись, она прочла надпись в нижнем правом углу. – Очевидно, Ко-Панган. На самом деле очень странно, я понятия не имею, от кого эта открытка, хотя этот человек, видимо, меня знает. Посмотри. – Моника сняла открытку и, перевернув ее, протянула Райли. – Она адресована Монике. «Скоро увидимся». Думаешь, меня кто-то преследует? И подписано «Хазард». Что за имя такое? Похоже на название дорожного знака!

Потом, быстро попрощавшись, Райли объявил, что ему пора. И Моника осталась со странной почтовой открыткой в руках, недоумевая, что же она сделала не так.

Джулиан

Моника не предупредила Джулиана, что зайдет. Джулиан подозревал, что она умышленно застала его врасплох, поэтому не мог протестовать. Она стояла на его крыльце, держа в руке ведро с чистящими средствами. На руках у нее были ярко-желтые резиновые перчатки. Надевала ли она их на публике? Наверняка нет.

– Сегодня в кафе затишье, – сказала она, – и я подумала, что зайду и немного вас почищу. – Вероятно, у него был встревоженный вид, потому что она поспешно добавила: – Не вас, а ваш коттедж. Не беспокойтесь, это мне совсем не трудно. Уборка – одно из моих любимых повседневных занятий, честно. И ваш дом просто потрясающий… – Помолчав несколько секунд, она, как кролика из шляпы, извлекла слово «случай». – Это, дорогой друг, «роллс-ройс» среди программ по уборке.

– Что ж, очень любезно с вашей стороны, милая, – произнес он, хотя так не думал, а Моника энергично прошла мимо него в прихожую. – Но в этом и правда нет необходимости. Мне нравится все как есть. Кроме всего прочего, здесь пахнет Мэри. Если вы приметесь обрабатывать мой дом всей этой… дрянью, то смоете запах Мэри.

С этим она вряд ли могла поспорить, так ведь?

Моника повернулась и пристально посмотрела на него:

– Джулиан, без обид, но… – (Джулиан с трудом удержался от того, чтобы заткнуть уши руками, люди всегда начинали с этих слов, перед тем как сказать что-то очень-очень обидное.) – Вы хотите сказать, что от Мэри пахло плесенью, пылью и чем-то неопознанным, что могло издохнуть под вашими кухонными шкафами?

– Ну нет, конечно нет! – с ужасом ответил он.

Наверное, Моника почувствовала его смятение, потому что взяла его руки в свои, к счастью сняв перед тем нелепые, безобразные перчатки.

– Скажите, Джулиан, чем пахло в вашем доме, когда здесь была Мэри? – спросила она.

Закрыв глаза, Джулиан на несколько минут погрузился в размышления, в уме нанизывая один запах на другой.

– Я помню запах роз, домашнего земляничного джема и свежих лимонов. И того лака для волос, который продавался в больших золотистых флаконах. Ну и краски, конечно.

– Хорошо. Дайте мне полчаса. Скоро вернусь, – сказала Моника, исчезнув так же неожиданно, как и появилась.

Она вернулась через двадцать девять минут, нагруженная пакетами. Свалив пакеты в угол, она встала перед ними, чтобы Джулиан не мог увидеть, что там в них.

– Джулиан, мне кажется, лучше всего, если вы на время уйдете. Идите посидите в кафе. Я сказала Бенджи, чтобы он записал на счет заведения то, что вы закажете. Побудьте там подольше. Мне понадобится какое-то время.

Джулиан, до которого начало доходить, что спорить с его новым другом – это значит попусту тратить время и энергию, ушел и очень приятно провел время в разговорах с людьми, приходившими в кафе Моники.

Бенджи научил его готовить настоящий капучино в кофеварке размером с небольшой автомобиль и почти столь же сложной. Потом они с Бенджи, как озорные школьники, долго прикалывались над записками о клиентах Моники, добавив несколько собственных.

Джулиан старался не думать о разорении, которому подвергался его дом.

Впервые за много лет Джулиан постучал в дверь собственного дома. Входя, он немного нервничал, чувствуя себя скорее гостем, чем хозяином. Через минуту или две появилась Моника с повязанным на голову шарфом, из-под которого выбивалось несколько влажных прядей. Лицо ее пылало, а глаза сверкали, словно она почистила и их тоже. На ней был один из фартуков Мэри. Где она только его раскопала?

– К сожалению, я убрала только гостиную и кухню, – сказала она. – В следующий раз сделаю остальное. Входите!

– Моника, все так преобразилось!

Так оно и было. Сквозь чистые окна струился свет, отражаясь от вымытых и отполированных поверхностей. Коврики поменяли тусклые цвета на яркие, сочные расцветки, и нигде не осталось и следа от паутины. Все это стало вновь похожим на дом, словно Моника вместе со всей грязью отмыла пятнадцать лет.

– Какие запахи вы чувствуете? – спросила она.

Он закрыл глаза и вдохнул.

– Определенно, лимон, – ответил Джулиан.

– Ага. Я пользовалась чистящим средством с лимонной отдушкой. Что еще?

– Земляничный джем!

– Снова угадали. Потихоньку кипит на сверкающей варочной панели на кухне. Надо будет найти несколько стеклянных банок. Посидите, пока я не закончу.

Моника вышла за дверь и вскоре вернулась с тремя большими охапками роз, которые, вероятно, припрятала на заднем дворе. Потом засуетилась в поисках ваз и расставила цветы в разных местах.

– А теперь, – напыщенно произнесла она, – последний штрих! – Она достала флакон лака для волос «Элнет» – в точности такой, каким пользовалась Мэри, – и попшикала им в гостиной. – Закройте глаза, Джулиан. Теперь здесь пахнет, как при Мэри?

Он откинулся в своем любимом кресле, больше не казавшемся засаленным, и вдохнул. И действительно. Ему захотелось вовсе не открывать глаз и оставаться в 2003-м. Но нужна была еще одна вещь.

– Моника, – начал он, – нам надо заняться живописью. Я дам вам частный урок. Это самое меньшее, что я могу сделать.

Джулиан распахнул двустворчатые двери из гостиной в свою студию. Он достал рулон полотна, расстелил его на полу и принялся смешивать краски с льняным маслом.

– Сегодня вечером, Моника, мы будем писать как Джексон Поллок. Я наблюдал за тем, как вы рисуете. Вы делаете это очень аккуратно и точно. Вы пытаетесь скопировать то, что видите. Но Поллок говорил: «Живопись – это самопознание. Каждый хороший художник пишет то, чем он является». Он говорил это о выражении ваших чувств, а не только для иллюстрации. Вот, возьмите кисть. – Он вручил Монике кисть размером почти с ее ладонь. – Поллок пользовался самодельными красками, но у меня таких нет, так что я беру масляные краски в смеси с льняным маслом и скипидаром. Он расстилал полотно на земле и рисовал в пространстве над ним, пользуясь всем телом, как это делает балерина. Вы готовы?

Джулиан догадывался: Моника не готова и боится, что в доме опять воцарится беспорядок. Но так или иначе, она кивнула. Он вернулся в гостиную, выбрал виниловый альбом и поставил пластинку на проигрыватель. Только один человек мог помочь в столь театральном действе: Фредди Меркьюри.

Сняв туфли, Джулиан проскользнул в студию по отполированному, сверкающему деревянному полу, напевая «Богемскую рапсодию» со всем чувством, если не талантом, Фредди. Потом он взял кисть, обмакнул ее в баночку со жженой сиеной и резким движением прикоснулся к полотну, распределяя краску широкой дугой.

– Давайте, Моника! – воскликнул он. – Работайте всей рукой. Свободнее движения!

Поначалу она двигалась неуверенно, но потом засмеялась, расслабилась, начала разбрызгивать краску над головой, как теннисист, делающий подачу от задней линии. В ее волосах заблестели капли красного кадмия.

Джулиан в широком плие заскользил по всей длине полотна, разбрызгивая краску резкими взмахами кисти.

– Ну что, Моника? Покажите-ка мне фанданго! А что такое фанданго, интересно знать? И кто такой Скарамуш, черт побери?!

Громко хохоча, оба они в изнеможении рухнули на пол рядом с этим чудесным буйством красок. Над ними в воздухе витал запах свежей краски, смешиваясь с ароматом роз, лимонов, джема и «Элнет».

– Мэри умерла дома, Джулиан? – спросила Моника, когда они успокоились и дыхание у них выровнялось. – Знаете, мне знакомы эти переживания…

– Если не возражаете, я не стану об этом говорить, – резко оборвал ее Джулиан, но сразу пожалел об этом.

Похоже, она хотела что-то ему рассказать. К счастью, она переменила тему разговора.

– У вас с Мэри не было детей? – поинтересовалась Моника.

Господи, эта тема едва ли была лучше!

– Мы пытались, – ответил Джулиан. – Но после нескольких ужасных выкидышей решили, что, видимо, не судьба. Нелегкое это было время.

– А вы не хотели усыновить ребенка? – Моника упорно отказывалась выпустить косточку, совсем как его пес Кит.

– Нет, – сказал он, что на самом деле не соответствовало правде.

Мэри отчаянно хотела усыновления, но он наложил вето на эту идею. Он считал, что нет смысла иметь детей, если не можешь передать им свои гены. Представить только, что постоянно вглядываешься в лицо собственного ребенка, недоумевая, откуда он взялся. Джулиан догадывался, что такое объяснение выставит его с невыгодной стороны. Все-таки люди излишне сентиментальны в отношении детей.

– У вас есть какие-нибудь родственники? Братья и сестры? Племянники и племянницы? – продолжала расспрашивать Моника.

– Мой брат умер в сорок с небольшим – рассеянный склероз, жуткая болезнь, – ответил Джулиан. – От меня было не много толку. Я мало что понимаю в физических немощах. Один из многих моих недостатков. У него не было детей. Моя сестра Грейс эмигрировала в Канаду в семидесятых. Не приезжала сюда уже больше десяти лет. Говорит, слишком стара, чтобы путешествовать. У нее двое детей, но я видел их только совсем маленькими, а теперь смотрю в Facebook. Чудное изобретение, эта штука. Хотя я рад, что его не было, когда я был еще красавчиком. А не то возгордился бы.

До Джулиана дошло, что он невнятно бормочет.

– А с кем вы планируете провести Рождество?

Джулиан сделал вид, что серьезно задумался.

– Господи, у меня столько вариантов, я еще пока не решил, – ответил он.

Собирается ли она пригласить его куда-то? Он постарался не входить в раж – на тот случай, если она спросила просто из любопытства.

– Знаете, – Моника с трудом продиралась сквозь неловкое молчание, – мой отец с Бернадетт отправляются в круиз. На Карибы. Это пятая годовщина их свадьбы, то есть я остаюсь одна. Как и Райли, поскольку его родные на другом конце света. Так что мы подумали, что можно устроить в кафе рождественский ланч. Хотите присоединиться к нам?

– Ничего не может быть лучше, – ответил Джулиан, чувствуя, что у него кружится голова. – Не знаю, говорил ли я вам, Моника, как рад, что это вы нашли мою тетрадь?

– Я тоже очень рада, что нашла ее, – отозвалась она, накрывая своими ладонями его руки.

Он осознал, насколько отвык от физических контактов. Единственным человеком, который регулярно до него дотрагивался, был его парикмахер.

– Джулиан, вы должны написать Райли! Он будет прекрасной моделью.

– Ммм, – промычал Джулиан, подумав, что ему не понадобится много слоев.

Он обругал себя. В этой мысли нет доброжелательности, а он ведь перестал быть мерзавцем.

– Что касается Райли, – как можно более небрежно произнес Джулиан, – догадываюсь, что он самую чуточку влюблен в вас.

– Вы так думаете? – немного погрустнев, спросила Моника. – Я совсем в этом не уверена.

– Вы тоже написали что-то в тетради? – спросил он, меняя тему на тот случай, если Монике стало неловко.

Джулиан представил себе, что почувствовал бы отец, желая проявить интерес, но боясь переступить черту. Если этот Райли огорчит ее, то ему придется иметь дело с Джулианом.

– Да, но сейчас я расстроена тем, что написала. Хотя, помните, вы сказали: «Может быть, после написания этой истории ваша жизнь изменится?» Что ж, кажется, когда я написала свою историю, возникла какая-то магия, потому что моя жизнь действительно с тех пор изменилась. Все как будто бы сошлось. По крайней мере, так я думала. Несколько недель назад я оставила тетрадь в винном баре.

– Интересно, кто ее нашел. Помните, что я написал в конце? «Или жизнь какого-то человека, которого вы никогда не встречали?»

– Что ж, – сказала Моника, – достигнуто уже многое, разве нет?

И она улыбнулась ему – недавно обретенный друг, которого, казалось, Джулиан знал уже давно.

Райли

Райли сидел на узкой односпальной кровати с ноутбуком, позаимствованным у одного из соседей по квартире. В правое бедро ему впивалась одна из твердых пружин матраса, и он немного передвинулся влево, поправив клавиатуру на коленях. Он пил чай без молока, поскольку кто-то прикончил пинту, купленную им только вчера. Из шести упаковок «лагера» осталось только четыре, и его сыр чеддер лишился порядочного куска, а на оставшейся части появились отметины от зубов. Ему пришлось наклеить этикетки на все свои продукты, но его возмущало, что по воле соседей он превратился в такого вот парня. Он вовсе не наклейщик этикеток, обозначающий свою территорию.

Комната освещалась холодным декабрьским солнцем, которое отважно пыталось проникнуть сквозь покрывающий окна слой сажи, накопившейся от выхлопов тысяч автомобилей, двадцать четыре часа в сутки грохочущих по Уорвик-роуд. Из-за недостатка солнечного света и свежего воздуха Райли чувствовал себя чахлым пожелтевшим растением, выросшим без света. Его от природы смуглая кожа приобрела желтоватый оттенок, а белокурые волосы потемнели. Скоро, подумал он, его волосы и кожа станут одного и того же оттенка.

Впервые со дня приезда в Лондон Райли ощутил почти невыносимую тоску по Перту, по дням, проведенным на солнце за подкормкой, поливкой, прополкой и обрезкой садов других людей. Он взглянул на пинборд у своей кровати со снимками из дома. Он подростком с отцом и двумя братьями, оседлавшие одну и ту же волну. Они улыбаются маме, которая их фотографирует. Как всегда, он напортачил с кадрированием – слишком много неба. Мама держит на руках его, совсем маленького, во время поездки к ее родным на Бали. Группа друзей, подносящих бутылки с пивом прямо к камере на вечеринке с барбекю, устроенной в честь его проводов в большое турне. Зачем он променял жизнь в окружении восхитительно зеленеющей природы на жизнь среди бетона, где с каждым вдохом отравляешься загрязнениями?

Райли проверил, как идут его продажи на eBay. Почти не ношенный защитный костюм пасечника ушел за бесценок. Кто знал, что вокруг так много любителей-пчеловодов? А на лампу от «Тиффани», которую он честно описал как неработающую и требующую некоторой реставрации, каждые несколько минут подавались заявки. Но лучше всего обстояло дело с древним мобильником Джулиана, который шел по цене, превышающей стоимость айфона последней модели. Прокручивая картинку, Райли сдул с глаз завиток волос.

Единственными предметами мебели в комнате Райли были комод, стойка для одежды с несколькими проволочными плечиками и слегка покосившийся книжный шкаф, по виду которого можно было заключить, что человек, собиравший его по инструкции ИКЕА, слишком много перед тем выпил. Краем глаза Райли видел тетрадь Джулиана, которая, раздражая его, высовывалась из ряда зачитанных романов и путеводителей.

У Райли было чувство, что он все глубже уходит в зыбучий песок. Он вспомнил, как у него засосало под ложечкой, когда он увидел почтовую открытку того пляжа на пинборде Моники, надеясь, что это просто совпадение. В тот самый момент, когда Моника упомянула имя Хазарда, Райли должен был признаться. Он мог сказать: «О да, это тот парень, с которым я познакомился в Таиланде, как раз перед приездом сюда. Он передал мне тетрадь, благодаря которой я нашел тебя». Неужели это было так трудно? Но он уклонился от этого. Хуже того, он дал дёру, оставив Монику в полном смущении с открыткой в руках. А теперь он окончательно погряз в обмане. Он никак не мог утверждать, что нужный момент еще не настал, что у него не было возможности признаться. Не мог он и возразить, что открытка пришла от другого Хазарда. Если бы этого парня звали по-человечески – Джеймс, Сэм или Райли. Если бы его звали Райли, ничего не случилось бы.

Райли заключил с собой сделку. Он расскажет Монике всю историю и не станет уклоняться от последствий. Если она не захочет больше его видеть, то так тому и быть. Так или иначе, возможно, ему пора двигаться дальше. Но она может отнестись к этому легкомысленно – посчитать все это забавным анекдотом, который будет преподносить подругам как историю их знакомства. Конечно, она поймет, что, хотя их встречу подстроил Хазард, все дальнейшее произошло потому, что она искренне ему нравится. Больше чем нравится, – удивляясь самому себе, осознал он.

До Рождества оставалась всего неделя, и Райли не хотел нарушать тщательно выверенные планы Моники. Он знал, с каким волнением она готовится к рождественскому ланчу в кафе. Он видел все эти листки у нее дома на кофейном столике: список продуктов, поминутный график готовки, список подарков. Последний она спрятала заранее, чтобы Райли не узнал о своем подарке. Она пыталась втянуть его в разговор о преимуществе ножей от «Джейми Оливера» перед «Нигеллой», но, заметив его отсутствующий взгляд, отступила.

Моника пригласила всех участников кружка рисования перед тем, как отправляться на семейные торжества, зайти к ней выпить аперитив. Большинство из них собирались провести праздник за городом, но Бетти и Баз хотели заглянуть. Бенджи намеревался прийти на ланч, поскольку решил повидаться с родными в Шотландии на Хогманай вместо Рождества.

Райли решил, что скажет ей после Рождества, но определенно перед Новым годом.

Дав себе подобное обещание, Райли почувствовал некоторое облегчение. Он бросил взгляд на тетрадь. Ему хотелось избавиться от нее. Теперь, когда он принял решение, он захотел забыть о «Правдивой истории» на неделю или около того, но это было невозможно, пока тетрадь находилась у него.

Он подумал было просто выбросить ее, но ему не хотелось стать тем, кто разорвет эту цепь. Уничтожать старательно написанные, откровенные истории людей казалось ему ужасно плохой кармой. Наверное, ему стоит передать кому-то тетрадь, как это сделали Моника и Хазард. Может, это принесет кому-то удачу, – в конце концов, тетрадь познакомила его с Моникой и целой компанией друзей. Эта тетрадь даже нашла ему работу, если можно было назвать так проект Джулиана на eBay. Райли был уверен, что следующий адресат не будет таким глупым, как он, и поймет, что вся идея состоит в правдивости, а не во лжи.

Из соседней комнаты доносились ритмичные удары, перемежающиеся излишне театральными стонами. Стены этой халтурно перестроенной квартиры были такими тонкими, что Райли услышал, как через две комнаты от него кто-то негромко выпустил газы. Ну и он познакомился с весьма активной любовной жизнью Бретта гораздо подробнее, чем ему хотелось бы. Он догадывался, что нынешняя подружка Бретта притворяется. Вряд ли с его соседом-неандертальцем кому-то было так уж здорово.

Райли достал тетрадь из книжного шкафа, поискал в боковом кармане рюкзака ручку и начал писать.

Когда Райли закончил, за окном было уже темно. Он почувствовал, как будто груз с его плеч переместился на страницу. Все будет хорошо. Он подошел к окну и, собираясь задернуть неряшливые шторы, заметил что-то необыкновенное. Он должен сказать об этом Монике.

Моника

Моника как раз меняла табличку на двери с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО», когда появился запыхавшийся Райли, – казалось, он бежал от самого Эрлс-Корта. Не открой она дверь, он бы врезался прямо в нее.

– Моника, посмотри! – прокричал он. – ИДЕТ СНЕГ!

Он затряс головой, разбрызгивая во все стороны капли воды, как энергичный ретривер после плавания.

– Я знаю, – откликнулась она, – хотя сомневаюсь, что он покроет землю. Как правило, снег сразу тает. – Она поняла, что Райли надеялся не на такой отклик. – Райли, ты никогда прежде не видел снега?

– Ну конечно видел – в кино, на YouTube и так далее, но не видел, как он падает с неба, как сейчас, – ответил он, указывая на довольно редкие снежинки. – (Моника смотрела на него с изумлением, к которому примешивалась тревога.) – Ну а ты, – продолжал он с напором, – видела когда-нибудь бурю в пустыне или лесной пожар в малонаселенной местности? – (Моника покачала головой.) – Думаю, нет. Как бы то ни было, нам надо прогуляться! Около Музея национальной истории есть каток. Пойдем!

– Музей естественной истории, – поправила его Моника. – Но я не могу уйти прямо сейчас. Мне надо убраться, снять кассу, подготовить все к завтрашнему дню. Извини.

Разве он забыл, что при последней встрече он просто ушел, не дослушав ее?

– Моника, все это может подождать. Лови момент. Не думай о будущем, развлекайся. Молодость быстро проходит.

Моника поморщилась, услышав все эти клише, словно позаимствованные из сценария плохого голливудского фильма.

– А теперь ты еще скажешь, что ни один человек на смертном одре не высказывает сожаление о том, что мало работал, да? – спросила она.

Потом, взглянув на его сияющее лицо, выражающее надежду, она подумала: а почему бы и нет, черт возьми?!

В детстве Моника научилась кататься на коньках. Помимо этого, она занималась балетом, игрой на фортепьяно и флейте, а также гимнастикой и посещала театральный кружок. Это продолжалось до ее шестнадцати лет, а потом все прекратилось. Однако понадобилось всего лишь несколько минут, чтобы ее мышцы вспомнили те давно забытые движения, и Моника уверенно заскользила по льду, даже немного рисуясь. Почему, спрашивала она себя, с тех пор не вставала она на коньки? Все увлечения, испытанные ею в юности, всё, от чего учащенно билось сердце, что заполняло ее сны, – все позабыто ради напряженной работы, ради благоразумия, планирования будущего.

Если говорить о снах, ни в одном, самом безумном из них, она не могла бы представить себя рядом с кем-то столь же потрясающим, как Райли. Монике приходилось то и дело щипать себя. Где бы они ни появлялись, люди начинали глазеть на них. Вероятно, на Райли пялились всю его жизнь, потому что он, казалось, совершенно этого не замечал. Наверное, все они думали: что он делает с ней?

Райли совершенно не сознавал эффекта от своего появления. В этот момент своей первой вылазки на лед замерзшего озера он был похож на Бэмби – разъезжающиеся на льду в разные стороны ноги. Он лежал на спине с рассыпавшимися вокруг головы белокурыми кудрями, наподобие нимба ангела, изгнанного с небес. Она протянула ему руку, чтобы помочь встать. Он ухватился за нее, рывком пытаясь подняться, но поскользнулся и опять рухнул на лед, увлекая за собой Монику.

Моника всем телом придавила Райли. Она чувствовала всю траекторию его смеха с того места, где он начинался, глубоко в животе, до бульканья в груди, и затем у самого ее уха смех взорвался. Она поймала этот смех поцелуем. Услышав смех и ощутив вкус поцелуя, такого естественного и приятного, она поняла, что все клише справедливы. Конечно, Райли не соответствовал всем ее критериям, но, вероятно, виноваты в этом сами критерии, а не он.

Райли улыбнулся ей:

– Как это у тебя получается, Моника? Так грациозно скользишь по льду, как полярная фея Динь-Динь. Я восхищен.

Моника подумала, что сейчас лопнет от счастья. Оказывается, она женщина, вызывающая восхищение.

Райли поднялся и помог встать упавшей маленькой девочке. Она смотрела на него во все глаза, как на живого Санта-Клауса. Казалось, даже маленькие дети неравнодушны к очарованию Райли.

Моника и Райли вернулись в кафе около десяти часов вечера. Моника знала, что нужно закончить брошенные дела, но она все еще была во власти стихийного порыва, ощущая нечто вроде временного помешательства.

Включив в кафе свет, Моника вновь увидела за барной стойкой почтовую открытку и припомнила недавнюю обиду.

– Райли, почему ты на днях так быстро убежал? – спросила она, стараясь не говорить агрессивно. – Я тебя чем-то обидела?

– Боже, нет, конечно. Прошу тебя, не надо так думать. – Будучи чересчур честным, Райли не умел убедительно лгать. – Просто, знаешь, вдруг психанул.

Опустив взгляд на свои ноги, он смущенно потоптался на месте.

Моника все поняла. В конце концов, она сама постоянно психовала по поводу их отношений, да и отношений с другими людьми. Едва ли она могла его винить! В сущности, она с облегчением обнаружила, что Райли тоже одолевают сложные переживания. Может быть, они с Райли похожи друг на друга в большей степени, чем она полагала.

– А не выпить ли нам глинтвейна? – предложила Моника, решив, что алкоголь поможет восстановить непринужденную атмосферу.

Она пошла в небольшую кухоньку в задней части кафе, включила газовую конфорку и вылила в большую кастрюлю бутылку вина, добавив разные специи, апельсины и гвоздику. Ей было слышно, как в соседней комнате Райли включает музыку. Элла Фицджеральд. Хороший выбор. Она помешивала вино минут десять, чего было явно недостаточно, но сегодня голова у нее была занята другими вещами.

Моника принесла в зал кафе два бокала глинтвейна. Райли забрал их у нее, осторожно поставил на стол, взял Монику за руку и закружился с ней в танце, ловко обходя все стулья и столы. Сначала он держал ее за кончики пальцев, но потом привлек к себе ближе. Его руки и ноги, бывшие на льду такими неловкими, задвигались вдруг весьма согласованно, и трудно было представить, что это одни и те же руки и ноги.

Танцуя, Моника осознала, что избавилась от беспокойства, обычно мучившего ее. По крайней мере, в данный момент ее не беспокоили вопросы типа: «А что дальше? Что, если?.. К чему это приведет?» Или с недавних пор мучивший ее вопрос: «Кто, черт возьми, сейчас читает ту дурацкую тетрадь, в которой я писала?» Единственно важным были ритм музыки и ощущение от объятий Райли.

Мимо проехал автобус, на миг осветив тротуар, на котором прямо напротив окон Моники стояла молодая женщина с очаровательным пухлым ребенком на руках – ни дать ни взять современная Мадонна с младенцем. Ребенок зажал в кулачке волосы матери, словно не желая отпускать ее.

На миг Моника встретилась взглядом с молодой матерью, которая, казалось, говорила: «Взгляни на свою жизнь, такую беспечную и пустую. Вот что на самом деле важно – то, что есть у меня».

Автобус покатил в сторону Патни, тротуар вновь погрузился в темноту, и видение исчезло. Может быть, его вовсе не было. Может быть, это была игра воображения, и подсознание напомнило ей о несбывшихся мечтах и амбициях. Было то видение реальным или нет, но момент беззаботной эйфории прошел.

Алиса

Было почти одиннадцать вечера, когда Алиса разгуливала по улицам с Банти в коляске, пытаясь усыпить ее. Похоже, это сработало, потому что крики перешли в сопение, и на пятнадцать минут воцарилась благословенная тишина. Алиса повернула к дому, мечтая хоть немного поспать. Кто бы мог подумать, что придет день, когда то, чего ей захочется больше всего на свете, больше денег, секса, славы или пары туфель «Манола Бланик», будет восемь часов крепкого сна?

Проходя мимо одного из своих любимых кафе – как оно называется? «У Дафни»? «У Белинды»? Что-то старомодное, – она остановилась. Внутри горел свет, и она увидела танцующую вокруг столов пару – как в немыслимо идеальной сцене из последнего оптимистичного голливудского фильма.