Остров Хислоп Виктория
Две женщины – пожилая и молодая – сели за один из столиков и некоторое время глядели на море, плескавшееся внизу о камни. Затем Фотини взяла в руки кофейник, и в белую фарфоровую чашку темным потоком хлынула густая жидкость. После опостылевшего «Нескафе», подаваемого повсюду с таким видом, словно безвкусные гранулы растворимого кофе были настоящим деликатесом, напиток, приготовленный Фотини, показался самым вкусным кофе в жизни Алексис. Казалось, никто просто не осмеливался сообщить грекам, что «Нескафе» уже давно не был новинкой, – теперь людям, и Алексис в том числе, гораздо больше хотелось этого старомодного, своей густотой напоминающего патоку ароматного напитка. Сентябрьское солнце было приятно теплым, а критское небо – прозрачно голубым, и после невыносимой жары последних недель легкая утренняя прохлада воспринималась как благословение. Днем было уже не так жарко, как всего лишь неделю назад, кроме того, закончились яростные обжигающие ветры, не стихавшие почти все время их отпуска.
Некоторое время Алексис и Фотини молча сидели в тени тента. Положив ладонь на запястье девушки, Фотини сказала:
– Я очень рада, что ты приехала – ты даже не можешь представить себе, насколько. По правде говоря, меня сильно задело то, что твоя мать перестала мне писать. Я хорошо ее понимаю, но ведь она собственными руками разорвала такую важную связь с прошлым!
– Я понятия не имела, что она все это время писала вам, – произнесла Алексис, испытывая желание извиниться за поведение матери.
– Первая часть ее жизни была очень трудной, – продолжала Фотини, – но все мы здесь старались сделать ее счастливой или хотя бы довольной жизнью.
Должно быть, на лице Алексис появилось озадаченное выражение, и пожилая женщина поняла, что слишком торопится. Она налила им еще по чашке кофе и на время замолчала, видимо, раздумывая, с чего бы начать. Ей подумалось, что придется вернуться в прошлое дальше, чем она намеревалась сделать ранее.
– В таких случаях обычно говорят: «Начну сначала», – вновь заговорила Фотини, – но начала вообще-то и не было. История жизни твоей матери тесно связана с жизнью твоей бабушки, а также прабабушки и двоюродной бабушки: их жизни были переплетены, и когда мы в Греции говорим о судьбе, то имеем в виду именно это. Наша так называемая судьба в основном предопределяется предками, а не звездами. Когда речь идет о древней истории, мы всегда употребляем слово «рок» или «судьба», но на самом деле не имеем в виду силы, которыми не способны управлять. Само собой, иногда случаются события, которые изменяют ход нашей жизни, но в действительности то, что с нами происходит, определяют действия людей, окружающих нас, и тех, кто жил на этой земле до нас.
Алексис чувствовала, что немного нервничает. Непроницаемая завеса над прошлым матери, существовавшая всю ее жизнь, вот-вот должна была упасть, а все тайны – раскрыться, и она спросила себя, действительно ли хочет этого. Девушка перевела взгляд на слегка подрагивающие очертания Спиналонги в море и вспомнила вчерашний день и свою одинокую прогулку по острову, на мгновение ощутив что-то вроде приступа ностальгии. В свое время Пандора пожалела, что открыла ящик, – не пожалеет ли и она о своем?
Фотини проследила направление ее взгляда и сказала:
– На этом острове жила твоя прабабушка. Она болела лепрой.
Женщина сама не ожидала, что слова прозвучат так грубо, почти бессердечно. Алексис заметно поморщилась.
– Проказой? – приглушенным от потрясения голосом спросила она. Ее вдруг охватило чувство физического отвращения, и она выругала себя за такое поведение. Сейчас ей почему-то было сложно скрывать свои чувства.
Вчера Алексис узнала, что старый рыбак Герасимо в свое время переболел проказой, но она не оставила заметных следов на его внешности. Тем не менее мысль о том, что ее прямой и относительно недалекий предок также носил проказу в своем теле, была почти невыносимой. Одно дело, когда этой отвратительной болезнью страдает малознакомый человек, и совсем другое – когда женщина, плотью от плоти которой ты являешься.
Но для Фотини, которая с самого детства жила совсем близко от колонии, лепра всегда была неотъемлемой частью жизни. Она бесчисленное количество раз видела, как в Плаку приезжают, чтобы пересечь пролив и поселиться на острове, все новые и новые больные. Лепра сказывалась на них по-разному: кого-то уродовала, кого-то почти не трогала – правда, лишь внешне… Тем не менее Фотини хорошо понимала, что сейчас чувствует Алексис. Это была вполне нормальная реакция как для человека, который имеет представление о лепре лишь по главам Ветхого Завета, а в его ушах колокольным звоном звучат библейские слова «Нечист! Нечист!».
– Позволь мне объяснить все более подробно, – сказала Фотини. – Я знаю, каким ты представляешь себе лепрозорий, но ты должна была узнать правду: это очень важно, иначе ты никогда не поняла бы, каким в действительности был остров Спиналонга, ставший домом для многих хороших людей.
Алексис по-прежнему смотрела на островок, который лежал за поблескивающей полоской воды. Вчера, будучи там, она уловила так много противоречий: остатки элегантных вилл в итальянском стиле, садов и даже магазинов, и одновременно нависающий надо всем этим призрак болезни, которая столько раз изображалась в фильмах как смерть заживо. Она снова отхлебнула густой кофе.
– Я знаю, что во многих случаях эта болезнь не была смертельной, – словно защищаясь, заметила она. – Но ведь она сильно уродовала человека, да?
– Не до такой степени, как ты, наверное, себе представляешь, – ответила Фотини. – Лепра не относится к числу мгновенно вспыхивающих заболеваний, как, например, чума. Иногда она дремлет в организме много лет – обезображенные люди, которых ты наверняка видела в старых фильмах, могли болеть несколько десятилетий. Существуют две разновидности проказы, и одна из них развивается намного медленнее, чем вторая. Сейчас обе успешно лечатся. Но твоей прабабушке не повезло: ее болезнь развивалась быстро, и, к сожалению, в то время лекарство от лепры еще не изобрели.
Алексис было стыдно за свою первую реакцию и за свое невежество, однако, что ни говори, известие, что прабабушка была прокаженной, стало для нее поистине громом среди ясного неба.
– Болезнь поразила твою прабабушку, но она вплотную коснулась и твоего прадеда Гиоргиса, – продолжала Фотини. – На рыбацкой лодке он возил на Спиналонгу разные товары еще до того, как его жена была приговорена к ссылке на остров, и продолжал делать это, когда она оказалась там. Это означало, что он вынужден был ежедневно наблюдать разрушительное действие, которое проказа оказывала на твою прабабушку. Когда Элени только приехала на Спиналонгу, гигиенические условия там были просто ужасными, и хотя они заметно улучшились за время ее жизни на острове, в первые годы ее здоровью был нанесен непоправимый вред. Я избавлю тебя от слишком грубых подробностей, как в свое время Гиоргис избавлял от них Марию и Анну. Но ты и так знаешь, как это происходило, правда? Проказа поражает нервные окончания, и человек может жечь или колоть свое тело, ничего при этом не ощущая. Вот почему больные лепрой так склонны причинять себе непоправимый вред, и последствия этого часто были просто ужасными.
Фотини замолчала. Ей очень не хотелось оскорблять чувства гостьи, и она хорошо понимала, что некоторые подробности этой истории были поистине шокирующими. Оставалось лишь тщательно подбирать слова.
– Я не хочу, чтобы ты решила, что семья твоей матери полностью подпала под власть этой ужасной болезни, – торопливо проговорила она. – Все было совсем не так. Посмотри сама: у меня остались фотографии твоих родных.
На большом деревянном подносе, на котором стоял кофейник, лежал невзрачный светло-коричневый конверт. Фотини открыла его, и на стол легла пачка фотографий. Некоторые из них по размеру были не больше календарика, другие – с почтовую открытку. Часть фотографий были глянцевыми, с белыми рамками по краям, другие – матовыми, но при этом все черно-белыми и блеклыми. Большинство были сделаны в студии, еще до появления моментальных снимков, и напряженные позы людей, изображенных на них, породили у Алексис ощущение, что эти люди отстоят от нее во времени так же далеко, как царь Древнего Крита Минос.
Первая фотография, на которую Алексис обратила внимание, была ей знакома. Такой же снимок стоял на тумбочке рядом с кроватью ее матери: дама в кружевах и мужчина с платиновыми волосами. Алексис взяла фотографию.
– Это твоя двоюродная бабушка Мария и двоюродный дедушка Николаос, – с чуть заметной ноткой гордости в голосе сообщила Фотини. – А вот это, – продолжала она, доставая снизу особенно потрепанный снимок, – последняя совместная фотография твоих прабабушки с прадедушкой и их двух дочерей.
Она передала фотографию Алексис. Мужчина был примерно одного роста с женщиной, но более широк в плечах. У него были темные волнистые волосы, подстриженные усы, прямой нос и глаза, которые улыбались, хотя перед камерой он и постарался принять серьезный вид. Его руки казались очень крупными по сравнению с телом. Женщина с длинной лебединой шеей, стоявшая рядом с ним, была очень стройной и поразительно красивой. Ее волосы были заплетены в косы, уложенные на макушке. Она широко, непринужденно улыбалась. Перед родителями сидели на стульчиках две девочки в хлопчатобумажных платьях. У одной из них были густые пышные волосы, свободно спадавшие на плечи, а глаза казались раскосыми, как у кошки. В глазах девочки светилось озорство, но пухлые губы не улыбались. Волосы ее сестры были, как и у матери, аккуратно заплетены в косы. Черты ее лица были более тонкими, а носик сморщен – девочка весело улыбалась в камеру. В глаза бросалась ее худоба и более сильное, чем у сестры, сходство с матерью. Ее руки скромно лежали на коленях, в то время как вторая девочка, скрестив руки на груди, смотрела в объектив несколько грозно и вызывающе.
– Это Мария, – сообщила Фотини, указав на улыбающуюся девочку. – А это Анна, твоя бабушка, и родители девочек, Элени и Гиоргис.
Она принялась раскладывать остальные фотографии по столу, и легкий ветерок шевельнул их, словно оживив старые изображения. Алексис увидела снимки двух сестер в младенческом возрасте, затем в младшем школьном и наконец в девичестве – на последних фотографиях матери девочек не было, лишь отец. Был здесь и снимок Анны под руку с мужчиной в традиционной для Крита народной одежде – фотография была свадебной.
– Наверное, это мой дед? – спросила Алексис. – Анна очень красивая на этом снимке, и заметно, что она счастлива.
– Да, в ее глазах горит свет юной любви, – произнесла Фотини.
В ее голосе послышалась легкая насмешка, и это удивило Алексис. Она хотела было продолжить расспросы, но тут ее внимание привлекла очередная фотография.
– Это же моя мама! – воскликнула она.
У девочки на фотографии был характерный нос с горбинкой и милая, но довольно робкая улыбка.
– Да, это действительно она, – подтвердила Фотини. – Должно быть, здесь ей лет пять.
Как и любая другая подборка семейных фотографий, эти снимки представляли собой лишь отдельные фрагменты мозаики. Полного представления о прошлом семьи кусочки бумаги, вставленные в рамку или аккуратно сложенные в конверт, просто не могли дать. Алексис хорошо это понимала, но теперь она по крайней мере знала, как выглядят ее ближайшие предки, – завеса над тайнами, которые так долго хранила ее мать, наконец была приподнята.
– Все это началось здесь, в Плаке, – сказала пожилая женщина. – Дом семьи Петракис стоял совсем рядом с нашим. Вернее, он и сейчас там стоит.
Фотини указала на маленький домик на углу, буквально в паре десятков шагов от того места, где они сидели. Строение с белеными стенами было невзрачным – как, впрочем, почти все дома в этой забытой богом деревушке, – но в нем все равно ощущалось какое-то очарование. Штукатурка частично осыпалась со стен, а ставни, явно неоднократно перекрашенные с тех пор, как в доме жили прадед и прабабушка Алексис, были покрыты растрескавшейся, выгоревшей на жарком солнце светло-голубой краской. Балкончик, умостившийся над входной дверью, покосился под весом нескольких огромных кадушек с пышной огненно-красной геранью, ветви которой водопадом свисали сквозь решетку перил, словно пытались вырваться на волю. Эта картина была типичной для большинства греческих островов, и определить возраст дома было практически невозможно – он мог быть построен как несколько столетий назад, так и в двадцатом веке. Плака, как и всякая деревушка, которой повезло избежать массового нашествия туристов, была неподвластна времени.
– В этом доме прошло детство твоей бабушки и ее сестры, – рассказывала Фотини. – Мария, моя лучшая подруга, была примерно на год младше Анны. Их отец, Гиоргис, был рыбаком, как почти все жители деревни, а Элени, его жена, учительницей. На самом деле она была не просто учительницей: она практически одна вела все дела в местной начальной школе. Школа расположена в Элунде – соседнем городке, который ты, должно быть, проезжала, когда добиралась сюда. Элени обожала детей – не только собственных дочерей, но всех детей, которых она учила. Думаю, Анне было сложно с этим примириться. Она была собственницей и не любила делиться с другими чем бы то ни было, в особенности вниманием матери. Но Элени была в полном смысле щедрым человеком, так что у нее хватало времени на всех детей – как плоть от плоти ее, так и учеников… Я почти что считала себя еще одной дочерью Элени и Гиоргиса, – продолжала рассказ пожилая женщина. – Я проводила в их доме практически все время. У меня было два брата, поэтому можешь представить, насколько наш дом отличался от дома моих подружек. Моя мать, Савина, особенно не возражала против этого. Они с Элени с детства дружили и всегда делились всем на свете, так что не думаю, что ее сильно беспокоило мое постоянное отсутствие. Вообще-то, мне кажется, мать всегда втайне хотела, чтобы Мария или Анна вышли замуж за одного из моих братьев. Наверное, в детстве я проводила в доме Петракисов больше времени, чем у себя, но позже все изменилось, и Мария с Анной, можно сказать, переехали жить к нам. Как и у многих других детей с греческих островов, нашей площадкой для игр был берег моря. Море менялось каждую секунду и никогда не надоедало нам. С мая по октябрь мы каждый день купались, а от песка, который с наших немытых ног попадал в постель и растирал нам кожу, плохо спали по ночам. По вечерам мы ловили с берега рыбешек, а по утрам ходили на причал посмотреть, что привезли рыбаки. Зимы приносили с собой штормы, и обычно море выбрасывало на берег что-нибудь интересное: медуз, угрей, осьминога, а иногда и крупных черепах. Но в любое время года после наступления темноты мы возвращались домой к Анне с Марией. Там нас часто встречал аромат горячей выпечки – Элени пекла нам свежие сырные пирожки, – а когда подходило время идти домой спать, мне обычно давали в дорогу еще один пирожок, который я съедала, пока доходила до дверей…
– Действительно, ваше детство было настоящей идиллией, – перебила пожилую женщину Алексис.
Ее захватило красочное повествование Фотини, но еще больше ей хотелось узнать, что случилось потом.
– Так как Элени заразилась проказой? – отрывисто спросила она. – Неужели больным разрешали покидать остров?
– Конечно же, нет. Именно поэтому он и вызывал такой страх. В начале двадцатого века правительство издало указ, по которому всех больных следовало содержать на Спиналонге. Как только диагноз «лепра» подтверждался, человек вынужден был навсегда попрощаться с родными и отправиться на остров. Спиналонгу называли островом живых мертвецов, это очень точное описание. И люди делали все возможное, чтобы скрыть признаки проказы, – в основном потому, что последствия установления диагноза были просто ужасными. Вряд ли стоит удивляться, что Элени заразилась. Она никогда не прибегала к мерам предосторожности, когда учила детей, сажала их рядом с собой, а когда ребенок расшибал локоть или коленку на школьном дворе, то первая спешила его поднять. А потом выяснилось, что один из ее учеников болен проказой.
Фотини замолчала.
– Вы считаете, родители этого ребенка знали, что он болен? – недоверчиво спросила Алексис.
– Я почти уверена в этом, – ответила женщина. – Родители понимали: если кто-нибудь узнает, что их ребенок болен, они никогда больше его не увидят. После того как Элени узнала о своей болезни, как здравомыслящий человек она могла поступить лишь единственным образом – и она так и поступила. Она организовала осмотр всех учеников в школе, чтобы определить носителя болезни, – и действительно, у девятилетнего мальчика по имени Димитрий была найдена проказа. Его несчастным родителям пришлось пережить ужас расставания с сыном, но выбора не было. Подумай, ведь заразиться проказой могли и другие дети! Дети борются, играют в «кучу малу»… Да мало ли других игр с прикосновениями. Теперь-то мы знаем, что обычно проказа передается лишь при постоянном контакте, но тогда люди боялись, что если они не изолируют больного ребенка как можно быстрее, школа в Элунде превратится в новую колонию для прокаженных.
– Должно быть, Элени было непросто на это решиться, ведь она так любила своих учеников, – задумчиво проговорила Алексис.
– Да, это было ужасно. И не только для нее, но и для окружающих, – ответила Фотини.
Алексис почувствовала, что у нее пересохло во рту. Не в силах выговорить ни слова, она придвинула Фотини пустую чашку, и женщина снова наполнила ее. Размешивая ложкой сахар, Алексис почувствовала, как ее затягивает воображаемая воронка горя и страданий Элени, похожая на ту, что образовалась на поверхности темной жидкости в чашке.
Что чувствует человек, вынужденный расстаться со своим домом и по существу помещенный в тюрьму, из которой хорошо видно все самое дорогое для тебя, все то, что ты покинул? Однако Алексис думала не только о женщине, которая приходилась ей прабабушкой, но и о мальчике, который ее заразил – оба они не были виновны ни в каком преступлении, но приговорены.
Протянув руку, Фотини сжала запястье девушки. Она подумала, что, пожалуй, слишком поторопилась с рассказом: похоже, Алексис приняла его чересчур близко к сердцу. Но она рассказывала не сказку, в которой можно было пропустить некоторые детали, а реальную историю, которая теряла смысл, если не рассказать ее полностью.
По лицу Алексис в очередной раз пробежала мрачная тень, резко контрастировавшая с почти безоблачным небом. Пожилая женщина полагала, что до этого дня единственным, что омрачало жизнь девушки, была скрытность матери относительно своего прошлого, но вряд ли этот вопрос по-настоящему беспокоил Алексис – и уж наверняка он не мучил ее бессонными ночами. Фотини была уверена, что ее гостья никогда не видела тяжелобольных людей, не говоря уже о смерти. И теперь ей пришлось лицом к лицу встретиться со всем этим.
– Алексис, пойдем пройдемся, – сказала Фотини, поднимаясь. – Позже мы попросим Герасимо отвезти нас на остров – вот увидишь, там для тебя многое прояснится.
Прогулка была именно тем, что сейчас нужно было Алексис. От встречи с прошлым семьи и ударной дозы кофеина у нее кружилась голова, и, когда они спустились по деревянным ступенькам на усыпанный галькой берег, девушка принялась жадно вдыхать соленый морской воздух.
– Почему мама никогда не рассказывала мне об этом? – спросила она.
– Я уверена, у нее были на то свои причины, – ответила Фотини, подумав, что девушке еще очень многое предстоит узнать. – Возможно, когда ты вернешься в Англию, София расскажет, почему была такой скрытной.
Прогулявшись по берегу, они стали подниматься по каменистой тропинке, по обеим сторонам которой росли ворсянка и лаванда. Тропинка вывела их за околицу деревни. Ветер здесь был сильнее, и Фотини пошла медленнее. Несмотря на то что для семидесяти с лишним лет она была в неплохой физической форме, возраст и крутой подъем все же сказывались.
Время от времени Фотини останавливалась, обращая внимание Алексис на что-нибудь. Пару раз она показывала ей некоторые строения на Спиналонге, хорошо заметные с высоты. Наконец они вышли к огромному валуну, который под действием ветра и дождя, а также из-за долгого использования в качестве скамьи стал абсолютно гладким. Присев, женщины смотрели на море. Ветер шевелил низкие кусты дикого тимьяна, в изобилии произрастающего в этих местах. Фотини приступила к изложению истории Софии.
В последующие дни Фотини без утайки рассказала Алексис все, что знала о прошлом ее семьи, – от мелких эпизодов из детства родных девушки до краткой истории Крита в целом. Они бродили прибрежными тропами, сидели за столиком в таверне, ездили на машине Алексис в соседние городки, и все это время Фотини говорила, говорила, говорила… Постепенно мозаичная картина жизни Петракисов становилась все более полной. Алексис казалось, что она с каждым днем становится старше и мудрее. Фотини же, мыслями возвращаясь в прошлое, словно и сама молодела. Без малого пятьдесят лет, которые разделяли двух женщин, исчезли, и стороннему наблюдателю, встретившему их во время этих прогулок, они могли бы даже показаться сестрами.
ЧАСТЬ 2
Глава третья
1939
В начале мая на Крите наступает самое замечательное, поистине райское время. В один из таких дней, когда деревья тонули в цвету, а остатки снега, покрывавшего горы, уже растаяли, сбежав вниз кристально чистыми ручьями, Элени отправилась в короткое путешествие на Спиналонгу. Небо этого черного дня было абсолютно безоблачным, нежно-голубым, и такой контраст не мог не бросаться в глаза. Проводить Элени собралось немало людей, и несмотря на то что в этот день школа официально работала, в честь уезжающей навсегда учительницы классные комнаты звенели тишиной – все без исключения ученики и коллеги собрались на берегу, чтобы поглазеть, всплакнуть, сказать ей что-то ободряющее.
Жители Плаки и соседних деревень обожали Элени, или «госпожу Петракис», как они ее называли. Она обладала обаянием, притягивавшим как детей, так и взрослых, и все они восхищались ею и глубоко уважали ее. Причина этого была проста: для Элени учительство было подлинным призванием, а ее энтузиазм воспламенял детей подобно факелу. «Если детям что-то нравится, они это выучат» – таков был ее девиз. Эти слова принадлежали не ей, а другому учителю с огнем в сердце, который и передал ей этот огонь двадцать лет назад.
В вечер перед расставанием с домом Элени наполнила вазу весенними цветами и поставила ее в центр стола. Нежный аромат бледных цветов волшебным образом изменил комнату. Элени хорошо понимала, как много значат подобные простые действия и сколь велика сила мелочей. К примеру, она знала, что часто, чтобы завоевать сердце, а значит, и разум ребенка, достаточно вспомнить день его рождения или любимый цвет. Ее ученики хорошо усваивали то, чему она их учила, в основном потому, что хотели сделать ей приятное, а в этом помогало то, как она подавала факты и цифры: все записывалось на отдельные карточки, которые подвешивались под потолком, и казалось, что в класс залетела стая экзотических птиц, парящих над головами.
Но в этот день отправиться на остров Спиналонгу должна была не только любимая учительница всех местных детей. Они прощались и со своим другом, девятилетним Димитрием, родители которого ценой огромных усилий целый год скрывали признаки поразившей его болезни. И с каждым месяцем делать это становилось все сложнее: штанишки по колено, которые носил мальчик, сменились длинными брюками, открытые сандалии – тяжелыми ботинками, а летом ему было запрещено купаться с друзьями в море, иначе те наверняка заметили бы пятна на его спине. «Говори, что боишься волн!» – умоляла мать. Это было просто смешно: местные дети с раннего детства учились наслаждаться живительной силой моря и с нетерпением ожидали дней, когда ветер Мелтеми превращал гладкую поверхность моря в бушующий океан. В результате мальчик много месяцев терзался страхом разоблачения, в глубине души зная, что рано или поздно о его болезни станет известно, и ждать осталось совсем недолго.
Человек, не ведающий печальной подоплеки событий этого майского утра, мог бы предположить, что люди собрались на похороны. Их было около сотни, и у всех были грустные лица. Они стояли на центральной площади деревни и ждали, затаив дыхание. В воздухе было разлито печальное молчание.
Элени Петракис открыла дверь дома, который стоял в выходящем на площадь переулке, увидела, что обычно пустая площадка переполнена людьми, и ей помимо воли захотелось спрятаться в стенах своего жилища. Но об этом не могло быть и речи. У причала ее ждал Гиоргис, а в его лодке уже лежали вещи, которые она брала с собой. Вещей было немного: все необходимое Гиоргис мог привезти в любой день, к тому же Элени очень не хотелось забирать что-то из дома. Анна и Мария не вышли на улицу. Последние минуты, проведенные с дочерьми, были самыми мучительными в жизни Элени. Она испытывала отчаянное желание обнять их, почувствовать их горячие слезы, унять дрожь их тел. Но ничего этого делать было нельзя: она могла заразить девочек. Их лица были искажены горем, а глаза опухли от слез. Все, что можно было сказать, уже было сказано, да и чувств почти не осталось. Их мать уезжала навсегда. Она больше не будет по вечерам возвращаться домой, сгибаясь под тяжестью книг и с лицом, осунувшимся от сильной усталости, но светлым от мысли, что она наконец вернулась к своей семье. Она останется на острове навечно.
Девочки вели себя именно так, как ожидала Элени. Анна, старшая, всегда была непосредственным ребенком, и все чувства были написаны у нее на лице. Мария же была более спокойной и сдержанной, вывести ее из себя было намного сложнее, чем сестру. На первый взгляд предстоящий отъезд матери мучил Анну сильнее, чем сестру, и в эти дни ее неспособность сдерживать эмоции проявилась наиболее ярко. Она непрестанно умоляла мать не уезжать, остаться дома, причитала и рвала на себе волосы. Мария лишь плакала – сначала тихо, но потом плач перешел в захлебывающиеся рыдания, которые были слышны даже на улице. Однако теперь обе они выглядели практически одинаково: казалось, у них не осталось никаких чувств, и они почти все время угрюмо молчали.
Элени решила во что бы то ни стало сдержать горе, которое грозило переполнить ее душу. Она могла дать волю чувствам только после того, как лодка отплывет от берега, а пока надо было держать себя в руках. Если она поддастся слабости, девочки могут и не перенести этого. Решено было, что они останутся в доме: вид матери, навсегда уплывающей на ужасный остров, мог еще сильнее ранить неокрепшие сердца.
Никогда еще у Элени не было так тяжело на душе, и все усугублялось тем, что за каждым ее движением следили десятки глаз. Женщина знала, что эти люди пришли попрощаться с ней, но никогда еще ей так отчаянно не хотелось остаться одной. Каждое из этих лиц было ей знакомо, и всех этих людей она искренне любила.
– Прощайте, – тихо проговорила Элени. – Прощайте.
Она держалась поодаль от людей: инстинктивное желание обнять собеседника, которым она неизменно руководствовалась всю жизнь, умерло десять дней назад, в то роковое утро, когда она заметила на ноге странные пятна. В причине их появления не приходилось сомневаться – особенно после того как Элени сравнила их с фотографиями из брошюры, которую им раздали для ознакомления с симптомами лепры. Чтобы осознать ужасную правду, даже не было необходимости обращаться к врачам: Элени сразу поняла, что каким-то образом заразилась неизлечимой, смертоносной проказой. Цитата из «Левита», которую так часто зачитывал местный священник, громом звучала у нее в голове:
«Если же на плеши или на лысине будет белое или красноватое пятно, то на плеши его или на лысине его расцвела проказа; священник осмотрит его, и если увидит, что опухоль язвы бела или красновата на плеши его или на лысине его, видом похожа на проказу кожи тела, то он прокаженный, нечист он; священник должен объявить его нечистым, у него на голове язва. У прокаженного, на котором эта язва, должна быть разодрана одежда, и голова его должна быть не покрыта, и до уст он должен быть закрыт и кричать: нечист! нечист!»
Многие до сих пор были убеждены, что жестокие указания Ветхого Завета относительно того, как надо обходиться с прокаженными, следует неукоснительно соблюдать. Этот отрывок сотни лет звучал под сводами церквей, и представление о больном как о человеке, которого следует немедленно изгнать из общества, было накрепко впечатано в общественное сознание.
Элени шла сквозь толпу. Гиоргис заметил ее и понял, что миг, которого он так боялся, настал. Он бывал на Спиналонге тысячи раз, на протяжении многих лет пополняя свои скромные доходы рыбака деньгами от поставок различных припасов в лепрозорий, но подобной поездки он и представить себе не мог. Лодка уже была готова к отплытию. Гиоргис стоял и смотрел на приближающуюся жену. Его руки были скрещены на груди, голова опущена. Мужчине казалось, что если он будет продолжать стоять вот так, застыв на месте и напрягая все мышцы, ему удастся подавить бушующие внутри чувства, не дать им вырваться в криках невыносимой муки. Присущее ему от рождения умение управлять чувствами подкреплялось невероятным самообладанием жены. Но в душе его все окаменело от горя. «Я должен это сделать, – твердил он себе. – Это всего лишь очередная поездка на остров». К тысяче прошлых посещений Спиналонги должно было добавиться тысяча первое.
Элени подошла к причалу. Люди по-прежнему молчали. Заплакал какой-то ребенок, но мать поскорее заставила его замолчать. Чувствовалось, что достаточно одного фальшивого выплеска эмоций – и сдержанность покинет провожающих, а тогда вся торжественность момента будет непоправимо испорчена. Элени остановилась на причале и обернулась, чтобы окинуть всех последним взглядом. С этого места ее дом не было видно, но она знала, что ставни сейчас закрыты и ее дочери плачут в полутьме комнат.
Внезапно послышался крик. Это были громкие, душераздирающие рыдания женщины, и ее горе было настолько же безудержным, насколько полным было самообладание Элени. Элени на мгновение застыла. Да, эти звуки были эхом ее эмоционального состояния, точным внешним выражением того, что происходило в ее душе, но она знала, что рыдания звучат только в ее сердце. Все как по команде перевели взгляды с Элени в дальний угол площади, где рядом с привязанным к дереву мулом стояли мужчина и женщина. Здесь же был мальчик, которого почти не было видно в материнских объятиях. Ростом мальчишка едва доходил женщине до груди. Она стояла, склонившись и охватив его руками, словно не собиралась никуда отпускать.
– Сынок! – всхлипывала она. – Милый мой, дорогой мой мальчик!
Стоявший рядом мужчина повторял:
– Катерина, Димитрию пора. У нас нет выбора – лодка ждет.
Он осторожно оторвал руки женщины от мальчика. Катерина в последний раз выговорила имя сына, тихо, неразборчиво:
– Димитрий…
Но мальчик так и не оторвал взгляда от пыли, покрывающей землю.
– Пойдем, Димитрий, – твердо произнес мужчина, и мальчик повиновался.
Он по-прежнему не отводил взгляда от поношенных кожаных сапог отца и старался ступать точно по следам, которые тот оставлял в пыли. Он делал это машинально – в эту игру они играли сотни раз. Обычно отец Димитрия двигался размашистыми шагами, и мальчик вынужден был совершать все более длинные прыжки, пока наконец не падал на землю, задыхаясь от смеха. Однако на этот раз мужчина шел медленно и неуверенно, и Димитрию было несложно следовать за ним. Его отец снял ношу с мула с печальной мордой и поднял небольшой ящик с вещами мальчика себе на плечо – то самое плечо, на котором он столько раз носил сына. Путь сквозь толпу к краю пристани, который им предстояло пройти, казался обоим очень длинным.
Прощание отца с сыном было кратким, почти мужским. Уловив неловкость, Элени сердечно приветствовала Димитрия, подумав, что отныне основной ее задачей станет забота о мальчике.
– Пойдем! – бодро сказала она. – Скоро мы увидим наш новый дом.
Взяв мальчишку за руку, она помогла ему сесть в лодку – как будто они отправлялись в захватывающее путешествие, а в ящиках лежало все необходимое для веселого завтрака на природе.
Люди все так же молча следили за происходящим. Никто не знал, что следует делать или говорить в такую минуту – махать ли руками вслед, произносить ли слова прощания? Многие побледнели, у всех было тяжело на сердце. Кое-кто испытывал к мальчику смешанные чувства, обвиняя его в случившемся с Элени. Другие дети тоже могли заразиться от Димитрия, и это беспокоило родителей. Но сейчас люди, собравшиеся на площади, испытывали лишь жалость к несчастным, которым приходилось навсегда расстаться с родными.
Гиоргис оттолкнул лодку от причала, и весла начали обычную битву с течением. Казалось, само море не хочет, чтобы они уезжали. Некоторое время толпа еще наблюдала за происходящим, но вскоре людей в лодке стало плохо видно, и все начали расходиться.
Последними с площади ушли женщина примерно одного с Элени возраста и ее дочь. Женщину звали Савина Ангелопулос, она была подругой детства Элени, а девочка, Фотини, – лучшей подругой Марии, младшей дочери Элени. Платок на голове Савины прикрывал ее густые волосы, подчеркивая большие добрые глаза. Рождение детей плохо сказалось на ее внешности: она сильно раздалась в бедрах. Фотини же, наоборот, была худенькой, как побег оливкового дерева, но зато унаследовала от матери замечательно красивые глаза. Когда лодка почти растворилась в дымке моря, мать и дочь повернулись и быстро пошли через площадь. Они шли к дому с выгоревшей зеленой дверью – той самой, из которой недавно вышла Элени. Ставни были опущены, но входную дверь никто не запирал, и Савина с Фотини вошли. Спустя несколько секунд Савина уже прижимала девочек к себе – дарила то, чего больше не могла дать им собственная мать.
Когда лодка приблизилась к острову, Элени крепче сжала руку Димитрия. Ее радовало хотя бы то, что бедняжка не останется в незнакомом месте совсем один – грустной иронии, которая заключалась во всем этом, она пока не осознавала. Женщина сказала себе, что будет учить мальчика и заботиться о нем, словно о родном сыне, – словом, сделает все, чтобы болезнь как можно меньше сказалась на его жизни.
Они уже подплыли к острову достаточно близко, чтобы видеть, что на причале под стенами крепости стоят какие-то люди. Видимо, их встречали, иначе зачем было выходить на берег? Вряд ли они собирались покинуть остров.
Гиоргис мастерски подвел лодку к причалу и помог жене и Димитрию сойти на берег. Он поймал себя на мысли, что невольно пытается избежать прикосновения к коже мальчика: помогая Димитрию выбраться на берег, он взял его за локоть, а не за руку. После этого мужчина тщательно привязал лодку и приступил к разгрузке немудреного скарба, стараясь не думать о том, что ему придется оставить на острове жену. Вскоре оба деревянных ящика – маленький с вещами Димитрия и побольше, принадлежащий Элени, – стояли на причале.
Они были на Спиналонге. И Элени, и мальчику казалось, что они пересекли огромный океан и их прошлая жизнь осталась далеко позади.
Не успела Элени как следует осмотреться, а Гиоргис уже отчалил. Они еще ночью договорились, что не будут затягивать прощание, и оба сдержали слово. Повернувшись, Элени увидела, что муж успел отплыть от берега на сотню метров. Его голова была понуро опущена, лицо почти полностью скрыто полями шляпы, и женщина могла видеть лишь потемневшее дерево лодки.
Глава четвертая
Группа людей, которых Элени заметила с моря, приблизилась к ним. Димитрий по-прежнему молчал, глядя себе под ноги. Элени протянула руку пожилому мужчине, который вышел вперед, приветствуя их. Этим жестом она словно давала понять, что приняла Спиналонгу в качестве своего нового дома. Рука старика была скрючена, как посох чабана, и обезображена проказой настолько сильно, что почти не повиновалась хозяину, так что Элени пришлось приблизиться к мужчине еще на шаг. Но его улыбка была достаточно красноречивой. Элени ответила на нее вежливым «Каминера», Димитрий не сказал ничего – как молчал он и следующие несколько дней.
На Спиналонге существовал обычай: по прибытии новых членов колонии устраивать нечто вроде маленькой приветственной церемонии. Элени и Димитрия встретили так, словно они прибыли в землю обетованную после далекого, полного опасностей путешествия. В некоторых случаях это так и было, ведь остров предлагал приют людям, которые долго пребывали на положении изгнанников. Часть больных приезжали сюда после нескольких месяцев или даже лет жалкого существования на задворках общества, когда они жили в трущобах и питались чем придется. Для этих жертв болезни Спиналонга действительно была землей обетованной – пусть даже положение изгоев общества сильно тяготило их.
Человека, который первым приветствовал их, звали Петрос Контомарис. Он был на острове чем-то вроде вождя, вернее, президента. Две сотни обитателей Спиналонги каждый год избирали главу колонии вместе с группой старейшин: на острове царили демократические порядки, а ежегодные выборы давали недовольным возможность быстро сменить руководство. В обязанности Контомариса входила встреча новоприбывших, и покидать стены крепости разрешалось только ему и еще нескольким людям, облеченным доверием местных обитателей.
Держась за руки, Элени с Димитрием прошли за Петросом Контомарисом по туннелю. Поскольку Гиоргис постоянно бывал на Спиналонге, Элени знала об острове больше, чем многие другие критяне, но даже ее поразило зрелище, открывшееся перед глазами. Узкая улочка, лежащая перед ними, была запружена людьми. Все это очень напоминало рынок в Плаке: туда-сюда сновали люди с корзинами каких-то товаров. Из церкви вышел священник, вдоль по улице верхом на усталых ослах медленно двигались две старушки. Многие люди поворачивались, чтобы рассмотреть новоприбывших, кое-кто приветствовал их жестом или кивком головы. Элени огляделась. Ей очень не хотелось показаться невежливой, но сдержать любопытство она была не в состоянии. Рассказы, которые ей доводилось слышать, оказались правдой: большинство прокаженных выглядели так же, как она, – никаких пятен на их коже не было видно.
Однако когда какая-то женщина с прикрытой шалью головой остановилась, уступая им дорогу, Элени разглядела лицо, обезображенное шишками размером с грецкий орех, и содрогнулась. Никогда еще она не видела более ужасного зрелища, и оставалось лишь надеяться, что Димитрий не обратил на женщину внимания.
Небольшая процессия из Петроса Контомариса, Элени с Димитрием и пожилого мужчины, который вел на поводу двух ослов с их вещами, медленно двигалась вверх по улице. Петрос сказал Элени:
– У нас есть для вас дом, он пустует уже неделю.
На Спиналонге дом мог опустеть только из-за смерти обитателей. Свободного жилья могло не быть, но новые больные все равно продолжали прибывать, и это означало, что остров часто бывал перенаселен. Поскольку правительство делало все возможное, чтобы привлечь больных на Спиналонгу, в его интересах было свести к минимуму недовольство обитателей колонии. Поэтому время от времени государство выделяло деньги на постройку новых жилых домов или ремонт старых. В прошлом году был достроен довольно уродливый, но зато удобный многоквартирный дом, что позволило предотвратить назревающий жилищный кризис. Благодаря этому многие островитяне получили право на какое-то подобие частной жизни. Решение о том, где разместить новоприбывших, принимал Контомарис. Он посчитал, что случай Элени с Димитрием является особым и их следует поселить не в новом доме, как большинство новичков, а в пустующем здании на главной улице – как будто они были матерью и сыном. «Быть может, Димитрию придется провести в этом доме большую часть жизни», – подумала Элени.
– Госпожа Петракис, вот ваш новый дом, – сказал Контомарис.
Ближе к концу главной улицы с магазинами, возле переулка на углу стояло отдельное здание. Элени поразило, что оно довольно сильно походило на ее дом, но она тут же одернула себя, подумав, что теперь ее домом является это небольшое каменное строение. Контомарис отпер дверь и распахнул ее перед женщиной. Внутри даже в столь солнечный день было темно, и сердце Элени тревожно сжалось. Жизнь в который раз за день проверяла ее на стойкость духа. Несомненно, этот дом был лучшим из того, что мог предложить им Контомарис, так что Элени следовало сделать вид, будто она очень довольна увиденным. Необходимо было пустить в ход актерские способности, которые так часто помогали ей в школе.
– Я пойду, а вы пока устраивайтесь, – сказал Контомарис. – Позже к вам зайдет моя жена, она проведет для вас экскурсию по колонии.
– Ваша жена? – не сдержалась Элени.
Но Контомарис, видимо, успел привыкнуть к подобному удивлению.
– Да, моя жена, – подтвердил он. – Мы познакомились и поженились уже на острове. Здесь это часто бывает.
– Да, я понимаю, – смущенно пробормотала Элени, осознав, как много она еще не знает о жизни в колонии.
Контомарис кивнул и ушел. Элени с Димитрием остались одни. Некоторое время они молча стояли, всматриваясь в полутемные стены. Если не считать прохудившегося ковра, в комнате был лишь деревянный сундук, небольшой стол и два высоких деревянных стула. На глазах Элани выступили слезы. Подумать только: она вынуждена жить в таком месте! Два человека в мрачной комнате с парой стульев, которые, казалось, могли рассыпаться в прах от одного лишь прикосновения, не говоря уже о весе человеческого тела. А впрочем, что отличает их с Димитрием жизнь от этой ветхой мебели? Элени почувствовала, что надо бы взбодрить себя и мальчика.
– Ну что, Димитрий, посмотрим второй этаж? – сказала она.
Они прошли через темную комнату и поднялись по лестнице. Наверху было две двери. Элени открыла левую, вошла и открыла ставни. В комнату хлынул солнечный свет. Окна выходили прямо на улицу, а чуть поодаль поблескивало на солнце море. Металлическая кровать и еще один стул-инвалид – вот и все, что Элени с Димитрием увидели в этой невзрачной комнатке. Оставив мальчишку, женщина прошла во вторую комнату, которая была меньше и темнее первой. Когда она вернулась к Димитрию, он все еще стоял на том же месте.
– Это будет твоя комната, – объявила она.
– Моя? – недоверчиво переспросил Димитрий. – Я буду спать здесь один?
Всю свою жизнь он делил комнату с двумя братьями и двумя сестрами. Впервые за день на его лице отразилось хоть какое-то чувство – несомненно, такое улучшение жилищных условий явилось для мальчика неожиданностью.
Спустившись на первый этаж, они увидели, как по полу пробежал и исчез под сундуком в углу большой таракан. Элени решила, что позже обязательно выведет насекомых, а пока просто зажжет три керосиновые лампы: это место нуждалось в освещении. Открыв ящик со своими вещами (в основном, книгами и учебными пособиями), она достала лист бумаги и карандаш и стала составлять список необходимого. Три отреза ткани для занавесок, две картины на стены, какие-нибудь подушки, пять простыней, большая кастрюля, кое-какая фарфоровая посуда из ее парадного сервиза… Элени знала, что ее родным очень понравится мысль о том, что они будут есть из одинаковых тарелок в цветочек. Еще она решила попросить Гиоргиса привезти семена. Несмотря на то что дом был довольно мрачный, Элени понравилось, что перед ним располагался небольшой палисадник, и она уже начала обдумывать, что и где следует посадить. Через несколько дней Гиоргис должен был приехать снова, так что через недельку-другую она придаст этому месту более привлекательный вид. Это был лишь первый из списков, которые Элени собиралась регулярно передавать мужу, и она знала, что Гиоргис исполнит все ее пожелания, до последней буквы.
Димитрий сидел и молча наблюдал, как Элени составляет перечень необходимых вещей. Он испытывал некоторый благоговейный страх по отношению к женщине, которая вчера еще была его учительницей, а теперь будет заботиться о нем не только с восьми часов утра до двух дня, но и все остальное время. Она станет для него чем-то вроде матери – по-гречески «меетера», но мальчик знал, что всегда будет обращаться к ней исключительно как к госпоже Петракис.
«Интересно, чем сейчас занимается моя мама? – подумал Димитрий. – Наверное, помешивает в большой кастрюле, готовя ужин». По мнению мальчика, именно этим его мать занималась почти все время, пока он с братьями и сестрами играл на улице. Димитрий подумал, увидит ли он их когда-нибудь, и ему мучительно захотелось вместе с ними повозиться в пыли. Но если он так скучал по ним всем лишь спустя несколько часов после расставания, что же будет через день, неделю, год? В горле у мальчика встал неприятный комок, по щекам поползли слезы. И тогда госпожа Петракис взяла его за руку и прошептала:
– Ничего, Димитрий, ничего… Все будет хорошо… Все будет хорошо…
Ах, как ему хотелось ей верить!
Почти весь день они разбирали вещи. По идее, окружив себя хорошо знакомыми предметами, они должны были испытать подъем настроения, но всякий раз, когда из ящика извлекалась очередная вещь, она тянула за собой воспоминания о прошлой жизни, и это было нестерпимо больно. Каждая последующая безделушка, книга или игрушка еще сильнее напоминала Элени и Димитрию обо всем том, что они оставили позади.
К числу наиболее ценных для Элени предметов принадлежали небольшие настольные часы – подарок родителей в день свадьбы. Женщина поставила их посередине каминной полки, и тишину, так долго царившую в этом месте, сменило негромкое тиканье. Часы были с боем. Ровно в три часа, едва отзвучал последний удар, в дверь тихо постучали.
Открыв дверь, Элени пригласила в дом гостью – маленькую круглолицую женщину с серебряными прядями в волосах.
– Калиспера, – приветствовала она женщину. – Господин Контомарис сообщил нам, что вы должны прийти. Заходите, пожалуйста.
– Должно быть, ты Димитрий, – проговорила женщина, подходя к мальчику, который продолжал сидеть, опершись подбородком на руки. Женщина протянула ему руку: – Пойдем, я покажу вам все. Мое имя Элпида Контомарис, но вы зовите меня Элпидой, пожалуйста.
В ее словах чувствовалась напускная веселость и бодрость, которую обычно демонстрируют, уговаривая ребенка пойти к зубному врачу. Все трое вышли из темного дома в свет предвечернего солнца и двинулись по улице направо.
– Наиболее важным для нас является водоснабжение, – заговорила Элпида тоном, по которому несложно было понять, что она не впервые проводит ознакомительную экскурсию по острову.
Каждый раз, когда на остров прибывала очередная больная, муж Элпиды поручал ей встретить новоприбывшую. Но женщина впервые произносила речь в присутствии ребенка, а потому вынуждена была немного менять сведения, которыми обычно делилась. Во всяком случае, сейчас Элпиде следовало сдерживать язвительность, которая начинала шевелиться в ее душе каждый раз, когда она описывала островное хозяйство.
– Вот это, – энергично продолжала она, указывая на огромную цистерну, расположенную у подножия холма, – наше хранилище воды. Это также место встреч. Мы проводим здесь немало времени, болтая и обмениваясь новостями.
На самом деле Элпиду всегда ужасно раздражало, что для того чтобы принести воды, требовалось пройти несколько сотен метров вниз по склону, а затем подняться обратно с тяжелой ношей в руках. Ее состояние позволяло пройти этот путь достаточно легко, но ведь на острове находились и другие люди, тело которых было разрушено болезнью в гораздо большей степени: им сложно было поднять даже пустое ведро, не говоря уже о наполненном водой. До переезда на Спиналонгу Элпиде Контомарис редко приходилось поднимать тяжести, но теперь носить полные ведра стало ее каждодневной обязанностью. На то чтобы приспособиться к этому, ей понадобилось несколько лет. Правда, после того как у Элпиды нашли болезнь, ее жизнь изменилась намного круче, чем у многих других обитателей колонии. До лепры она жила в Ханье, в обеспеченной семье, и, перебравшись десять лет назад на Спиналонгу, сразу почувствовала себя чужой в этом искусственном мире. Ранее ей никогда не приходилось выполнять задачи более сложные, чем вышивание постельного белья.
Как обычно, рассказывая об острове, Элпида держалась подчеркнуто бодро и освещала только положительные стороны местной жизни. Немногочисленные магазинчики она представила Элени Петракис с таким видом, словно это были самые шикарные магазины Ираклиона. Затем она показала место, на котором два раза в неделю работал рынок, и прачечную. Следующей на очереди была аптека – для многих обитателей острова самое важное заведение. Еще Элени и Димитрий узнали, в какое время пекарь печет хлеб, в каком переулке расположено местное кафе и где живет священник. Они заглянули в церковь, потом Элпида сообщила мальчику о кукольных представлениях, которые раз в неделю давались для детей в здании муниципалитета, а напоследок показала школу. Поскольку был выходной, здание школы пустовало, но трижды в неделю все немногочисленные дети острова приходили сюда на уроки.
Элпида рассказала Димитрию о детях его возраста, проживающих на острове, и попыталась вызвать на его лице улыбку, описывая веселые игры, в которые они играли. Но как она ни старалась, лицо мальчишки оставалось каменным.
Женщина была многословна, но при этом не обмолвилась о неудовольствии, которое в последнее время назревало на острове, – прежде всего потому, что рядом был Димитрий. Несмотря на то что первое время многие больные были благодарны правительству за приют, предоставленный им на Спиналонге, позже их неизбежно охватывало разочарование – еще бы, ведь по существу их потребности никого не интересовали! Элпида знала, что довольно скоро Элени и сама все почувствует: даже воздух здесь пропитан всеобщим недовольством.
Как жена главы колонии, она пребывала в сложном положении. Петрос Контомарис был избран обитателями Спиналонги, и основная его задача заключалась в том, чтобы исполнять роль посредника между колонистами и правительством. Петрос был здравомыслящим человеком и знал, чего можно требовать от властей на Крите, а чего не стоит. Но Элпида видела, что он ведет постоянную борьбу с горластым и подчас радикально настроенным меньшинством островитян, которые считали, что власти относятся к ним слишком плохо, и постоянно агитировали за сооружение на острове все новых удобств. Кое-кто чувствовал себя здесь всего лишь незаконным поселенцем – хотя все те годы, пока Контомарис оставался главой колонии, он как мог старался исправить положение. В ходе длительных переговоров он добился повышения ежемесячного пособия для обитателей Спиналонги до двадцати пяти драхм, «выбил» деньги на строительство нового многоквартирного дома, аптеки и больницы, а также организовал регулярные визиты на остров врача с Крита. Кроме того, Контомарис разработал план, по которому каждому обитателю колонии был выделен небольшой участок земли, где можно было выращивать фрукты и овощи – либо для собственного употребления, либо для продажи на продуктовом рынке. Короче говоря, он делал все, что под силу человеку, но население Спиналонги всегда хотело большего, и Элпида сомневалась, что у мужа хватит сил оправдать эти ожидания. Она жила в постоянном беспокойстве за Петроса. Как и ей, ему было под шестьдесят, но в последнее время его здоровье резко ухудшилось: видимо, победа проказы в многолетней битве с его организмом приближалась.
Со времени приезда на остров Элпида стала свидетельницей больших перемен в жизни колонии, и чаще всего они были плодом усилий ее мужа. Тем не менее ропот недовольства становился все слышнее. Главной причиной этого было положение с водой, которое летом особенно обострялось. Система водоснабжения, построенная венецианцами несколько веков назад, позволяла по трубопроводам собирать дождевую воду в подземные хранилища, из которых она не испарялась. Конструкция была простой, но очень действенной, однако в последнее время трубопроводы начали разрушаться. Каждую неделю с Крита приходил танкер с водой, но этого количества не хватало, чтобы удовлетворить нужды двух с лишним сотен людей. Чтобы обеспечить свои жилища необходимой для жизни влагой, людям, в особенности пожилым и изувеченным болезнью, приходилось немало потрудиться – пусть даже многие перевозили воду на мулах. Зимой же, с ноября по февраль, обострялась потребность в электричестве. Несколько лет назад на Спиналонге был установлен электрогенератор, и островитяне с нетерпением ждали, когда наконец в их сырых темных домах станет тепло и светло, – но этим надеждам так и не суждено было сбыться. После трех недель работы генератор остановился и с тех пор больше не работал. Просьбы завезти необходимые детали игнорировались, и генератор потихоньку ржавел среди сорняков.
Вода и электричество были для обитателей острова отнюдь не роскошью, а предметами первой необходимости – они ясно понимали, что недостаток воды вполне способен укоротить им жизнь. Элпида знала: несмотря на то что правительство обязано было делать их жизнь более-менее сносной, желание чиновников улучшить условия их существования было чисто формальным. Жителей Спиналонги раздражало такое положение дел, и в этом Элпида была с ними солидарна. Ну почему в стране, где до самого неба вздымались высокие горы, снежные вершины которых были хорошо видны зимой, вечно не хватает воды? Островитяне хотели, чтобы достаточное количество чистой свежей воды всегда было у них под рукой, так неужели они требовали слишком многого? В колонии вечно кипели ожесточенные споры по поводу того, что можно сделать для улучшения водоснабжения. Элпида вспомнила, как однажды была высказана идея высадиться на берегах Крита, в другой раз – взять заложников. Но в конце концов колонисты поняли, как мало они могут сделать: у них не было ни плавательных средств, ни оружия, но прежде всего им не хватало физических сил, необходимых для того, чтобы воплотить эти замыслы в жизнь. Да и что реально может совершить неорганизованная толпа калек, женщин и стариков?
Разве что попытаться сделать так, чтобы их голоса были услышаны. Вот почему дипломатический талант Петроса являлся их главным оружием. Элпида вынуждена была поддерживать некоторую дистанцию между собой и остальными островитянами, но всегда старалась прислушиваться к их словам – прежде всего к словам женщин, которые, понятно, считали ее рычагом воздействия на мужа. Все это уже успело ее изрядно утомить, и она втайне уговаривала Петроса не выставлять свою кандидатуру на очередные выборы. «Ты и так отдал этим людям все, что мог», – твердила она мужу.
Гуляя с Элени с Димитрием по узким улочкам городка, Элпида не делилась с ними этими мыслями. Она видела, с каким несчастным видом мальчик плетется за Элени, ухватившись за край ее пышной юбки, и понимающе вздыхала. Какое будущее ждет Димитрия в этом месте? И будет ли оно долгим?
То, что Димитрий постоянно держался за ее юбку, почему-то придавало Элени сил. Это напоминало ей, что она здесь не одна и ей есть о ком заботиться. Лишь вчера у нее еще были муж и дочери, а позавчера, в школе, на нее с ожиданием смотрели десятки любопытных глаз. Все они нуждались в ней, и она посвящала свою жизнь заботе об этих людях. Но новая действительность плохо укладывалась у нее в голове. У женщины промелькнула мысль, что она умерла, а эта Элпида – химера, которая водит ее по подземному царству, рассказывая, где мертвые души могут постирать свои саваны и купить нематериальную пищу. Однако разум подсказывал ей, что все, что она видит, – реальность. В этот ад ее перевез и оставил умирать, уплыв обратно, не Харон, а собственный муж.
Элени резко остановилась, и Димитрий остановился тоже. Голова ее склонилась на грудь, и она почувствовала, как по щекам обильно потекли слезы. Впервые за долгое время женщина потеряла контроль над собой. Ее горло сжалось, не пуская воздух в легкие, и чтобы сделать вдох, ей пришлось напрячься. Элпида, до того державшаяся официально и деловито, сжала ее руку.
Димитрий переводил взгляд с одной женщины на другую. В это утро он едва ли не впервые в жизни увидел, как плачет мать, а теперь дошла очередь и до его учительницы. Слезы струились по ее щекам, как маленькие ручейки.
– Плачьте, не стесняйтесь, – мягко проговорила Элпида. – Мальчику суждено увидеть здесь немало слез. Поверьте, в чем в чем, а в слезах на Спиналонге недостатка нет.
Элени уткнулась лицом в плечо спутницы. Проходящие мимо колонисты остановились и смотрели на них, но не потому, что им захотелось поглазеть на плачущую женщину, скорее их просто интересовали новички. Димитрий, смущенный слезами Элени и любопытными взглядами незнакомцев, опустил глаза. Ему вдруг захотелось, чтобы земля расступилась и поглотила его, – как при землетрясениях, о которых ему рассказывали в школе. Мальчик знал, что Крит регулярно трясет, так почему бы чему-то подобному не случиться прямо сейчас?
Элпида хорошо понимала, что чувствует Димитрий. Всхлипывания Элени подействовали и на нее: она была исполнена сочувствием к новым товарищам по несчастью, но хотела, чтобы этот плач прекратился. По стечению обстоятельств они остановились прямо напротив дома Контомарисов, и Элпида тоном, не допускающим возражений, предложила Элени войти. Правда, потом ей пришло на ум, что этот дом, который по размерам намного превосходил жилище Элени и Димитрия, должен лишь усилить подавленное состояние ее гостьи. Это здание, официальная резиденция главы колонии, было построено еще венецианцами, на что указывали балкон, который даже можно было назвать величественным, и портик над входной дверью.
Контомарисы жили в этом доме вот уже шесть лет, и Элпида была настолько уверена в том, что Петрос ежегодно будет побеждать на выборах, что даже не представляла себе жизни в другом месте. Теперь же она сама уговаривала Петроса отказаться от должности главы колонии – а ведь если муж поддастся на ее уговоры, им придется переехать в другое место!
– Но кто меня заменит? – каждый раз спрашивал Петрос.
Элпида вынуждена была признать, что он прав, – у тех островитян, которые, по слухам, собирались выставить свои кандидатуры на следующие выборы, было очень мало сторонников. Одним из главных претендентов был лидер оппозиционеров Теодорос Макридакис, и хотя многие из его требований возникли не на пустом месте, переход власти над островом в его руки стал бы настоящей катастрофой. У него не было дипломатических способностей, а это означало, что весь тот прогресс, которого удалось добиться за последние годы, будет повернут вспять и им не то что не предоставят новых привилегий, а скорее отберут уже завоеванные. Был и еще один претендент на роль лидера колонии – Спирос Казакис. Это был неплохой человек, но ему откровенно недоставало твердости характера, и единственной причиной, по которой он стремился к этой должности, был дом президента – предмет тайной зависти почти всех островитян.
Обстановка в доме Контомарисов разительно контрастировала с внутренним убранством всех прочих зданий на острове. Окна высотой от пола до потолка совсем не мешали свету проникать в комнаты, а с потолка в главном зале свисала очень красивая хрустальная люстра на длинной запыленной цепи. Маленькие кусочки хрусталя неправильной формы бросали на стены пастельного оттенка калейдоскопическую мозаику бликов.
Мебель была старой, но очень удобной. Элпида жестом пригласила Элени присесть. Димитрий расхаживал по комнате, рассматривая фотографии в рамках и содержимое серванта, на полках которого были расставлены ценности семьи Контомарис: травленый серебряный кувшинчик, ряд катушек с кружевной лентой, фарфоровый сервиз, еще какие-то фотографии и, что больше всего заинтересовало мальчика, несколько шеренг игрушечных солдатиков. Мальчишка простоял перед сервантом минут пять, но большую часть этого времени он рассматривал не его содержимое, а свое отражение в зеркале. Собственное лицо показалось ему таким же чужим, как и комната, в которой он очутился, и взгляд мальчика в зеркале вселял в него смутное беспокойство – как будто он не узнавал смотревшие на него темные глаза. До этого дня мир Димитрия включал в себя городки Агиос Николаос и Элунда, а также несколько деревушек между ними, в которых жили его двоюродные братья и сестры, дяди и тети. Теперь ему казалось, что он перенесся в другую вселенную. За своим отражением в зеркале он видел госпожу Контомарис, которая обнимала за плечи плачущую госпожу Петракис. Несколько секунд мальчик смотрел на них, а потом вновь принялся рассматривать ряды солдатиков.
Когда он наконец повернулся к женщинам, то увидел, что госпожа Петракис уже успела прийти в себя. Протянув к нему руки, она сказала:
– Димитрий, прости меня.
Ее рыдания потрясли и смутили мальчика, и ему вдруг пришло в голову, что она, вероятно, скучает по своим детям так же сильно, как он – по матери. Димитрий попытался представить себе, что чувствовала бы мать, если бы ее выслали на Спиналонгу вместо него. Взяв госпожу Петракис за руки, он крепко сжал их и по-взрослому произнес:
– Ну что вы, не говорите так!
Элпида прошла на кухню, чтобы заварить Элени кофе и приготовить Димитрию самодельный лимонад из сладкой воды и дольки лимона. Вернувшись, она увидела, что ее гости, сидя в креслах, что-то тихо обсуждают. Когда мальчик заметил свой напиток, его глаза вспыхнули. Он осушил стакан одним глотком. У Элени на душе тоже немного потеплело – быть может, сказался горячий сладкий напиток, а возможно, сочувствие, проявленное Элпидой. Обычно Элени самой приходилось выказывать сочувствие другим людям, и она всегда считала, что давать его другим легче, чем принимать. Но теперь ей, хочешь не хочешь, надо было привыкать к новой роли.
Солнце уже заходило, и небо начинало темнеть. Несколько минут все трое сидели молча, каждый погруженный в собственные мысли. Тишину нарушал лишь едва слышный стук их чашек о стол. Димитрий пил уже второй стакан лимонада. До этого дня он ни разу не бывал в подобном доме – с радужными бликами света и креслами, гораздо более мягкими, чем постель, на которой он всегда спал. Все это было так непохоже на его родной дом, в котором каждая лавка была превращена в чью-то кровать, а все коврики играли роль одеял! До этого мальчик думал, что так живут все люди, но на Спиналонге, как видно, все было иначе.
Когда они допили свои напитки, Элпида поднялась и спросила:
– Пойдемте дальше? Здесь кое-кто хотел бы с вами познакомиться.
Элени и Димитрий следом за ней вышли из дома, причем Димитрий неохотно – ему здесь очень понравилось. Оставалось надеяться, что как-нибудь его еще раз пригласят сюда и угостят лимонадом, – а возможно, у него хватит смелости попросить госпожу Контомарис открыть сервант и разрешить ему поближе рассмотреть солдатиков или даже поиграть с ними.
Дальше по улице стояло здание, на несколько веков моложе резиденции главы колонии. Оно все состояло из прямых линий, и ему откровенно не хватало классической красоты дома, из которого они только что вышли, – несомненно, главной целью архитектора была функциональность. Здесь располагалась больница. Элпида и Элени с мальчиком вошли в двери.
Прибытие Элени и Димитрия на остров совпало по времени с приездом врача. Эти ставшие регулярными визиты и построенная недавно больница были результатом кампании по улучшению медицинского ухода за больными, которую проводил Петрос Контомарис. Первой сложностью было уговорить правительственных чиновников обеспечить этот проект деньгами, а второй – доказать им, что осторожный доктор сможет оказывать медицинскую помощь, не подвергаясь особой опасности заразиться лепрой. В конце концов стороны пришли к соглашению по всем пунктам, и теперь каждый понедельник, среду и пятницу на остров приезжал доктор из городка Агиос Николаос. Врача, который вызвался для миссии, большинством его коллег считавшейся опасной и авантюрной, звали Кристос Лапакис. Это был жизнерадостный краснолицый мужчина немного за тридцать, которого любили работники дерматовенерологического отделения его больницы и обожали обитатели Спиналонги. Его полное тело свидетельствовало о том, что для него существует в жизни только «здесь и сейчас» и что, по его мнению, человек должен наслаждаться каждым мгновением на земле. Респектабельных родственников Кристоса Лапакиса огорчало, что он все еще был холостяком, и доктор знал, что работа в колонии для прокаженных отнюдь не улучшает перспективы его жениться. Впрочем, его это не слишком беспокоило: он получал удовольствие от своей работы и от мысли, что может хоть немного облегчить жизнь этих несчастных. По его убеждению, загробной или какой-либо другой жизни не существовало, а потому следовало как можно лучше и веселее прожить ту единственную, которая дается человеку.
Когда доктор Лапакис приезжал на Спиналонгу, он почти все время занимался обработкой ран своих пациентов. Кроме того, он разъяснял им, какие меры следует принимать и какие физические упражнения выполнять, чтобы улучшить свое состояние или хотя бы замедлить ход болезни. Когда на остров прибывали новые больные, доктор всегда проводил их тщательный осмотр. Введение «докторских дней», как теперь называли в колонии дни приезда доктора Лапакиса, несколько повысило настроение на острове и привело к улучшению состояния многих больных. Доктор постоянно подчеркивал важность чистоты, гигиены и физиотерапии, и благодаря этому у многих пациентов появилось нечто вроде цели в жизни: они перестали вставать утром с тоскливым чувством, что этот день всего лишь приближает неизбежный конец. Впервые приехав на Спиналонгу, доктор Лапакис был потрясен ужасными условиями, в которых обитало большинство больных лепрой. Он хорошо знал, как важно для здоровья поддерживать чистоту ран, но по прибытии на остров обнаружил, что немало больных даже не пытаются бороться с апатией. Чувство, что они никому не нужны, резко отрицательно действовало на пациентов, и психологический вред, порождаемый жизнью на острове, намного превосходил вред физический, вызванный самой болезнью. Многие из здешних обитателей попросту потеряли всякий интерес к жизни, и их несложно было понять – ведь мир и сам утратил интерес к ним.
Поэтому Кристос Лапакис лечил не только тела, но и души своих пациентов. Он постоянно твердил им, что в жизни всегда есть место надежде и что в любом положении не стоит опускать руки. Он внушительным тоном сообщал им жестокую правду: «Если вы не будете мыть свои раны, то умрете». Доктор Лапакис был прагматиком и произносил это все довольно бесстрастно, но не забывал вкладывать достаточно чувства, чтобы показать пациентам, что ему небезразлична их судьба, а его советы содержали ту практическую информацию, которая нужна была больным, чтобы они могли заботиться о себе. «Вот так следует промывать раны, – не уставал повторять доктор, – а вот эти упражнения надо выполнять, если не хотите, чтобы у вас отвалились пальцы на руках и ногах».
Разъяснения доктора Лапакиса заставляли островитян осознать, как важна для них чистая вода. Вода была для них самой жизнью, она олицетворяла разницу между жизнью и смертью. Лапакис был убежденным сторонником Контомариса и делал все от него зависящее, чтобы поддержать главу колонии в попытках улучшить снабжение острова водой: он понимал, насколько это может облегчить и продлить существование его больных.
– Заходите, доктор Лапакис ждет вас, – сказала Элпида Элени. – Он уже окончил плановый осмотр пациентов.
Элени и Димитрий зашли в прохладное помещение с белыми стенами и уселись на скамью, которая тянулась вдоль одной из стен комнаты. Ждать пришлось недолго: вскоре к ним вышел доктор. Он по очереди осмотрел их: тщательно обследовал пятна на коже и проверил, нет ли на теле не замеченных ими проявлений болезни. На спине у Димитрия было несколько крупных сухих пятен – это говорило о том, что пока болезнь пребывает в менее опасной, туберкулоидной форме. Небольшие лоснящиеся язвы на ногах и ступнях Элени Петракис обеспокоили доктора Лапакиса намного больше: не приходилось сомневаться, что у женщины злокачественная, лепроматозная форма болезни, и похоже было, что заражение произошло задолго до того, как появились явные признаки.
Про себя Лапакис подумал, что для мальчика прогноз не так уж плох, что же касается женщины, то ей недолго осталось жить на острове. Впрочем, на его лице эти мысли никак не отразились.
Глава пятая
Когда Элени переехала на Спиналонгу, Анне было двенадцать лет, а Марии – десять. Гиоргис столкнулся с необходимостью в одиночку вести хозяйство и, что более важно, воспитывать девочек без матери. Из двух дочерей Анна обладала более сложным характером: она была буйной до неуправляемости еще до того, как научилась ходить, а после рождения младшей сестры, казалось, постоянно злилась на жизнь. Гиоргиса не удивило то, что после отъезда Элени Анна подняла настоящий бунт, отказавшись взять на себя роль хозяйки дома на том лишь основании, что она старше Марии. Свое мнение она без обиняков высказала отцу и сестре.
Мария обладала более мягким характером. Два человека с темпераментом ее сестры не ужились бы под одной крышей, и Мария взяла на себя роль миротворца – хотя ей постоянно приходилось подавлять в себе инстинктивное желание дать Анне отпор. В отличие от старшей сестры, девочка не считала, что работа по дому унижает ее. Она была практичной от природы и умела получать удовольствие от помощи отцу в уборке и готовке, так что Гиоргису оставалось лишь молча благодарить бога за эти качества младшей дочери. Как и для большинства мужчин его поколения, задача заштопать носок казалась ему не менее сложной, чем, к примеру, полет на Луну.
Со стороны Гиоргис казался немногословным человеком. Даже бесчисленные часы, проведенные в открытом море, не рождали в нем тяги к общению. Ему нравилась тишина, и, сидя по вечерам в местной таверне – что было для критских мужчин скорее обязанностью, чем осознанным выбором, – он обычно молчал и слушал разговоры других так, словно был в море и прислушивался к плеску волн о борт лодки.
Родные хорошо знали, насколько доброе у него сердце и какими теплыми объятиями он способен наградить близких, однако малознакомые люди тяготились такой необщительностью. Те же, кто знал его лучше, видели в подобной манере держаться скорее отражение стоического спокойствия – качества, которое очень пригодилось ему теперь, после столь резкого поворота в жизни.
Впрочем, жизнь вообще редко улыбалась Гиоргису. Как и его отец, и дед, он был рыбаком, и время, проведенное в море, огрубило его. Чаще всего это было монотонное сидение на одном месте, но иногда ему приходилось проводить долгие темные ночи, сражаясь с бушующими волнами, не давая им возможности добиться своего и проглотить его и лодку. Почти всю жизнь он просидел, сгорбившись, на днище деревянного каика – однако критские рыбаки очень редко задумывались о том, справедлива ли такая жизнь. Для Гиоргиса это было судьбой, а не осознанным выбором.
Несколько лет, которые предшествовали переезду Элени на Спиналонгу, Гиоргис пополнял свои доходы от рыбной ловли заработками от поставки товаров на остров. Некоторое время назад он приобрел моторную лодку, и раз в неделю переправлял через пролив ящики со всем необходимым для жизни. Он выгружал товары на причал, откуда их забирали прокаженные.
В течение нескольких дней после отъезда Элени Гиоргис не решался ни на минуту оставить дочерей одних. Казалось, их горе усиливается с каждым часом, проведенным в разлуке с матерью, но Гиоргис знал, что рано или поздно они должны возвратиться к жизни. Несмотря на то что добросердечные соседи помогали им с едой, ответственность за обеспечение дочерей пищей насущной целиком ложилась на плечи Гиоргиса. Однажды вечером, когда он вынужден был сам заняться приготовлением ужина, его полное неумение обращаться с печью вызвало легкую улыбку на губах Марии. Анна же принялась открыто насмехаться над попытками отца.
– Я не буду есть! – воскликнула она, швырнув вилку на тарелку с рагу из баранины. – На эту гадость не польстился бы даже голодный зверь!
С этими словами девочка который раз за день залилась слезами и выскочила из комнаты. Вот уже три дня она не ела ничего, кроме хлеба.
– Скоро голод победит ее упрямство, – непринужденно сказал Гиоргис второй дочери, которая терпеливо пережевывала кусок пережаренного мяса. Они сидели за столом напротив друг друга, почти не разговаривая, – тишину нарушали лишь стук их вилок по тарелкам и рыдания Анны из соседней комнаты.
Подошел день, когда, хочешь не хочешь, но девочкам пришлось возвращаться в школу. И это оказало поистине волшебное действие: как только Анна с Марией окунулись в круговорот повседневных дел, их горе начало отступать, а воспоминания о матери – тускнеть. В этот же день Гиоргис вновь повел свою лодку к берегам Спиналонги. Ощущая странную смесь страха и возбуждения, он пересек узкий пролив. Элени не знала о его предстоящем приезде, и Гиоргис собирался попросить кого-нибудь передать ей это известие. Но на Спиналонге новости распространялись очень быстро, и не успел Гиоргис привязать лодку к причалу, как Элени уже вышла из-за массивной стены и остановилась в ее тени.
Что они могли сказать друг другу? Как им следовало себя вести? Они не соприкоснулись даже кончиками пальцев, хотя оба очень этого хотели. Вместо этого они лишь повторяли имена друг друга. До того их губы произносили эти же слова тысячи раз, но сегодня звуки почему-то не складывались в осмысленные слова. Гиоргис даже пожалел, что приехал. Он всю неделю оплакивал свою жену, но вот она была перед ним, такая же красивая и полная жизни, как обычно, – и это лишь делало приближающееся расставание еще более нестерпимым. Еще немного, и ему придется отплыть от острова и направить лодку назад, к пристани Плаки. И это мучительное расставание будет происходить в каждое его посещение Спиналонги. На душе у Гиоргиса было так мрачно, что он даже пожалел, что они оба не умерли.
Первая неделя Элени на острове была заполнена делами и прошла быстрее, чем для Гиоргиса, но когда ей сообщили, что лодка ее мужа показалась в проливе, ее чувства пришли в смятение. С тех пор как она впервые ступила на берег Спиналонги, ее мысли почти постоянно что-то отвлекало, однако теперь, когда Гиоргис стоял перед ней, не сводя с нее своих бездонных зеленых глаз, у нее в голове вертелась лишь одна мысль: как же она любит этого сильного широкоплечего мужчину и как ей не хочется расставаться с ним!
Они несколько сухо расспросили друг друга о здоровье, затем Элени спросила, как себя чувствуют девочки. Ну что Гиоргис мог на это ответить? Разве что скрыть правду… Он знал, что рано или поздно их дочери должны будут смириться с тем, что произошло, и тогда он сможет рассказать о них Элени, ничего не утаивая. Поэтому сегодня им можно было рассчитывать только на один искренний ответ: ответ на вопрос, как Элени живется на острове.
– Ну как ты тут? – спросил он, кивнув в сторону крепостной стены.
– Здесь не так ужасно, как ты, наверное, себе представляешь, и жизнь постепенно улучшается.
В ответе Элени прозвучали такая убежденность и решимость, что Гиоргис почувствовал, как его страх за жену отступает.
– Нам с Димитрием выделили отдельный дом, – рассказывала Элени, – и он немного похож на наш дом в Плаке. Там совсем простая обстановка, но мы пытаемся обустроить его. У нас свой дворик, и следующей весной я разобью огород – если ты привезешь мне семян. У порога цветут розы, а скоро появятся и другие цветы. На самом деле не все так плохо.
Эти слова будто сняли камень с души Гиоргиса. Достав из кармана сложенный листок бумаги, Элени передала его мужу.
– Это для девочек? – спросил тот.
– Нет, – с виноватым видом ответила Элени. – Я подумала, что писать им еще рановато, но к следующему разу обязательно напишу. Это список вещей, которые нам нужны для дома.
При слове «нам» сердце Гиоргиса пронзила боль. Когда-то «мы» включало Марию, Анну и его самого. Но потом мужчине в голову пришла мысль, за которую ему тут же стало стыдно: теперь «мы» означало и ненавистного мальчишку, который забрал у него Элени. «Мы» в приложении к его семье больше не существовало: оно было расколото надвое и переиначено, и былая прочность сменилась чем-то настолько хрупким, что Гиоргис боялся даже думать об этом. Ему все чаще казалось, что Бог отвернулся от них. Лишь недавно он был главой семьи, а теперь стал просто отцом двух дочерей. Эти два состояния находились друг от друга так же далеко, как две планеты в небе.
Гиоргису пора было возвращаться в Плаку. Вскоре девочки должны были прийти из школы, и он хотел быть дома к их приходу.
– Я скоро вернусь, – пообещал он. – И привезу все, что тебе нужно.
– Давай кое о чем договоримся, – предложила Элени. – Не будем говорить друг другу «прощай», хорошо? В этом слове нет смысла.
– Ты права, – согласился ее муж. – Нам не за что прощать друг друга.
Дружно улыбнувшись, они одновременно развернулись и разошлись – Элени направилась к темному входу в венецианскую крепость, а Гиоргис – к лодке. Никто из них так и не оглянулся.
К следующему приезду мужа Элени написала письмо, которое Гиоргис должен был передать девочкам. Но когда он протянул его дочерям, Анна не смогла сдержать нетерпение и попыталась вырвать конверт из его рук. В результате письмо разорвалось надвое.
– Но оно написано нам обеим! – запротестовала Мария. – Я тоже хочу прочесть его!
Однако Анна была уже у двери.
Читать бесплатно другие книги:
