Остров Хислоп Виктория
– Мне плевать, – заявила она и, развернувшись, бросилась бежать по улице, оставив сестру в слезах злости и обиды.
В паре сотен шагов от их дома был небольшой тенистый переулок между двумя домами. Анна присела в тени и, сложив вместе обе половинки письма, принялась читать первое послание матери:
«Здравствуйте, дорогие мои Анна и Мария!
Как вы поживаете без меня? Надеюсь, вы хорошо себя ведете и стараетесь в школе? Папа рассказал, что его попытки готовить еду были не слишком успешными, но я уверена, что скоро дела пойдут на лад и он научится отличать огурец от цукини! Также я надеюсь, что вы будете помогать ему на кухне, а пока прошу вас запастись терпением – ведь он только учится куховарить.
Расскажу вам о Спиналонге. Я живу в маленьком обветшалом домике, расположенном на главной улице поселка. В доме одна комната на первом этаже и две – на втором, так что места хватает. Комнаты довольно темные, но я собираюсь побелить стены, а после того как развешу картины и расставлю свой фарфор, здесь будет намного уютнее. Димитрию очень нравится жить в отдельной комнате: он всю жизнь спал в одном помещении с братьями и сестрами, так что все это для него внове.
У меня появилась новая подруга. Ее зовут Элпида, она жена главного человека на Спиналонге. Они оба очень хорошие люди, и мы уже несколько раз ходили к ним в гости – их дом самый большой и красивый на всем острове. У них повсюду стоят подсвечники, а на всех столах и стульях постелено что-то вроде кружевных скатертей. Я знаю, Анне бы это понравилось.
Я наметила подстричь герань, которой много растет во дворе, а у нашего порога уже зацвели розы – в точности как дома. В следующем письме я расскажу вам побольше, а пока что прошу вас слушаться папу и не баловаться. Я каждый день вспоминаю о вас.
Крепко вас обнимаю и целую.
Любящая вас мама.
P.S. Я надеюсь, пчелки трудятся как следует – не забывайте собирать мед».
Несколько раз перечитав письмо, Анна встала и медленно направилась домой. Она знала, что там ее ждут неприятности.
Начиная с этого дня, Элени писала каждой из дочерей отдельное письмо.
Гиоргис стал приезжать на остров чаще, чем раньше, – эти поездки были для него словно глоток свежего воздуха. Теперь он с нетерпением ждал той секунды, когда Элени появится из прохода в стене. Порой они присаживались на каменные столбики на причале, иногда оставались стоять в тени сосен, которые как будто специально для этой цели росли на иссушенной солнцем земле. Гиоргис рассказывал жене, как себя чувствуют девочки, чем они занимались, делился своими мыслями о поведении Анны.
– Иногда мне кажется, что в нее вселился дьявол, – заявил он в один из своих приездов. – Похоже, время не успокаивает ее.
– Хорошо хоть, что Мария совсем другая, – ответила Элени.
– Наверное, Мария, видя, как ужасно себя ведет Анна, решила, что ни за что не будет такой, как сестра, – заметил Гиоргис. – А я думал, что со временем дети перерастают подобные выходки!
– Гиоргис, прости, что я взвалила на тебя такую тяжесть, – вздохнула Элени, подумав, что она отдала бы все на свете за право вырваться с острова и вернуться в повседневную битву характеров, которая была частью воспитания ее старшей дочери.
Когда Элени переселилась на Спиналонгу, Гиоргису не было еще и сорока, но он уже успел сгорбиться от нелегкой жизни, а следующие несколько месяцев и вовсе состарили его до неузнаваемости. Его волосы из черных стали серебристо-седыми, как листья эвкалипта, и люди начали называть его «бедняга Гиоргис» – вскоре это даже стало чем-то вроде его прозвища.
Савина Ангелопулос помогала ему, чем могла, но ей надо было заниматься еще и собственным хозяйством. В спокойные безлунные ночи рыба ловилась особенно хорошо, и Гиоргис завел обычай выходить по ночам в море. В таком случае девочки обычно ночевали в доме Савины – Мария с Фотини валетом спали на узкой кровати Фотини, а Анна на двух плотных одеялах, постеленных на пол. Кроме того, Мария и Анна теперь ели в доме Ангелопулосов чаще, чем в собственном, и Фотини казалось, что ее семья вдруг разрослась и у нее появились две сестры, – вообще-то она всегда об этом мечтала. По вечерам за стол нередко садились сразу восемь человек: Фотини и два ее брата, Антонис и Ангелос, их родители, Гиоргис и Анна с Марией. Если у Савины появлялось свободное время, она учила Анну и Марию убирать в доме, выбивать ковры и застилать постели, но чаще дело заканчивалось тем, что она сама все за них делала. В ее представлении девочки были совсем еще детьми, кроме того, Анну ничуть не интересовали домашние дела.
– И зачем мне учиться зашивать простыни, чистить рыбу или печь хлеб? – спрашивала она.
Девочка была убеждена, что все эти умения не понадобятся ей в жизни, и с раннего детства научилась избегать того, что считала бессмысленной тратой сил и времени.
Вероятно, даже если бы дочерей Гиоргиса подхватил неведомый вихрь, бросив их на Спиналонгу, их жизнь не изменилась бы столь радикально. Они проживали день по установленному распорядку, но сами не понимали, зачем им это нужно. Особенно яростно сражалась с принятым порядком вещей Анна: она все подвергала сомнению, на все жаловалась, тогда как Мария просто принимала свою жизнь как есть. Она знала, что жалобы ничего не дадут, лишь наоборот. Ее сестре этой прирожденной мудрости откровенно не хватало: Анна всегда была готова бороться с устоявшимся порядком.
– Почему я должна каждое утро ходить за хлебом? – заявила она как-то утром.
– Ты ходишь за хлебом не каждый день, – спокойно возразил отец. – Вы делаете это по очереди с Марией.
– Ну так почему она не может ходить сама? Я старше ее, с какой стати я должна носить ей хлеб?
– Анна, если все люди начнут задавать вопрос, зачем им делать что-то друг для друга, жизнь просто остановится. А теперь вставай и отправляйся за хлебом. Хватит бурчать, черт возьми!
Кулак Гиоргиса со стуком опустился на стол. Он устал от того, что Анна спорила из-за любой мелкой работы по дому, которую ей поручали, и его терпение подошло к концу.
Тем временем на Спиналонге Элени пыталась привыкнуть к тому, что сочла бы нестерпимым в прошлой жизни, но что считалось нормой в колонии. Впрочем, примириться с этим было практически невозможно, и Элени все чаще испытывала смутное недовольство. А поскольку Гиоргис делился с ней своими тревогами, она также не скрывала все то, что беспокоило ее в жизни на Спиналонге.
Первым человеком на острове, который был ей действительно неприятен, стала Кристина Крусталакис, учительница местной школы.
– Я и не жду, что она меня полюбит, – заявила Элени Гиоргису, – но она ведет себя как загнанный в угол зверь.
– И почему? – спросил Гиоргис, заранее зная ответ.
– Как учительница она абсолютно бесполезна – ей наплевать на детей, которых она учит. И она знает, что я о ней думаю, – ответила Элени.
Гиоргис вздохнул: его жена никогда не умела скрывать свои мысли.
Вскоре после приезда на остров Элени поняла, что школа мало что может дать Димитрию. В первый же день он вернулся домой молчаливый и надутый, а когда Элени спросила, чем он занимался в классе, мальчик ответил:
– Ничем.
– Как это «ничем»? Вы должны были чем-то заниматься.
– Учительница писала на доске буквы и цифры, а когда я сказал, что уже знаю все это, меня пересадили на заднюю парту. Потом старшие мальчики начали решать простые арифметические задачки, и когда я громко сказал ответ, то меня до конца дня выгнали из класса.
Элени стала учить Димитрия сама. Вскоре эти уроки начали посещать и его друзья. Прошло несколько месяцев, и дети, которые до того едва знали буквы и цифры, уже бегло читали и выполняли в уме основные арифметические действия. Теперь их маленький дом был пять дней в неделю полон учеников в возрасте от шести до шестнадцати лет. За исключением одного мальчика, который родился на Спиналонге, все они были посланы сюда с Крита после того, как у них обнаружили проказу. Почти все эти дети уже посещали школу до приезда на Спиналонгу, но за то время, пока они учились у Кристины Крусталакис, их обучение практически не продвинулось вперед. Она относилась к ним как к слабоумным, и ни о каком прогрессе не могло быть и речи.
Напряжение в отношениях Кристины Крусталакис и Элени начало нарастать. Все вокруг понимали, что будет лучше, если Элени сменит Кристину на должности учительницы, а значит, и начнет получать за это зарплату. Кристина зубами вцепилась в свое место, отказываясь даже думать о том, что на острове может быть две учительницы, и тем более не желая уступить дорогу своей сопернице, но Элени было не занимать настойчивости. Она продолжала добиваться своего – не для себя, а для блага семнадцати детей острова, которые заслуживали намного лучшего обращения к себе, чем они получали от ограниченной госпожи Крусталакис. Педагогика, по существу, была вложениями в будущее, а Кристина Крусталакис не видела смысла в том, чтобы тратить усилия на детей, которые могли умереть через несколько лет.
В конце концов Элени было предложено изложить свою точку зрения перед советом колонии. Она рассказала о том, как проходило обучение детей до и после ее приезда на остров.
– Но во всем этом просто проявляется естественный прогресс, – малопонятно заявил один из старейшин, о котором было известно, что он является близким другом госпожи Крусталакис.
Впрочем, для большинства других членов совета положение дел было очевидным: рвение и преданность своему делу, проявляемые Элени, очень быстро дали результаты. Ею двигала уверенность в том, что образование – это не просто средство достичь какой-то туманной цели и что оно само по себе ценно, хотя бы потому, что делает детей лучше. То, что некоторые из детей могут и не дожить до своего двадцать первого дня рождения, для Элени не имело абсолютно никакого значения.
Прозвучало несколько возражений, но большинство членов совета высказались за решение уволить Кристину Крусталакис с должности учителя, взяв вместо нее Элени. После этого некоторые обитатели острова еще долго относились к Элени как к посягательнице на чужое, однако ее это мало беспокоило: для нее имели значение лишь дети и их будущее.
Школа давала Димитрию почти все, что ему требовалось: теперь ему было чем занять разум в течение дня, а главное, у него появился новый друг по имени Микос – единственный ребенок, который родился на острове и которого не усыновили еще в раннем детстве. Дело в том, что признаки проказы проявились у него вскоре после рождения. Если бы ребенок был здоров, его забрали бы у родителей, которые, хотя и терзались чувством вины из-за того, что их сын разделил их судьбу, в душе были очень рады, что мальчик остался с ними.
Отныне каждая минута жизни Димитрия была чем-то занята, и воспоминания о том, как он жил когда-то, отступали в темные уголки его памяти. Пожалуй, теперь темноглазый мальчишка вел даже более приятное и беззаботное существование, чем жизнь старшего из пятерых детей крестьянской семьи. Однако каждый день, выходя из здания школы и направляясь к своему новому дому с его извечным полумраком, Димитрий невольно окунался в атмосферу царящего на острове недовольства. Когда он проходил мимо кафетерия или стоящих прямо на улице групп людей, до него долетали обрывки их разговоров и споров.
Иногда к старым слухам примешивались новые. Одной из двух вечных для разговоров тем на Спиналонге был запуск генератора, другой – надежда на улучшение водоснабжения. Кроме того, в последние месяцы стали поговаривать о возможном выделении денег на новое жилье и о повышении пособия, которое выплачивалось всем обитателям колонии. Слушая разговоры взрослых, Димитрий не мог не обратить внимания, что они всегда вращались вокруг одних и тех же вопросов: колонисты обсасывали их, как собака гложет старую кость, на которой давно уже не осталось ни кусочка мяса. Даже самых незначительных событий, не говоря уже о таких крупных, как болезни и смерти, на Спиналонге ожидали с нетерпением, а после долго их мусолили. Однако через несколько месяцев после приезда на остров Элени и Димитрия произошло нечто такое, что трудно было предвидеть, но что, тем не менее, очень сильно сказалось на жизни колонии в целом.
Как-то вечером, когда Димитрий и Элени ужинали, в дверь настойчиво постучали. Это была Элпида. Пожилая женщина тяжело дышала, а ее глаза сверкали от возбуждения.
– Элени, пойдемте! – воскликнула она. – Там их целая куча, сразу несколько лодок, и они нуждаются в нашей помощи.
Элени уже знала Элпиду Контомарис достаточно хорошо, чтобы понять, что раз та обратилась к ней за помощью, вопросов задавать не следует. Охваченный любопытством Димитрий бросил вилку и последовал за женщинами, которые торопливо пошли по полутемной улице. Госпожа Контомарис сбивчиво описывала случившееся:
– Они приплыли из Афин! Гиоргис уже привез две полные лодки людей, и скоро должна прийти третья. В основном это мужчины, но я заметила и нескольких женщин. Они похожи на арестантов, больных арестантов.
Они достигли входа в длинный туннель, который вел к пристани. Элени повернулась к Димитрию.
– Ты останешься здесь, – не допускающим возражений тоном сказала она. – Возвращайся в дом и доедай ужин.
Из туннеля долетал приглушенный шум мужских голосов, и любопытство Димитрия все росло. Женщины двинулись в темноту и вскоре исчезли из виду. Раздосадованный мальчик пнул камень у входа в туннель, но потом воровато оглянулся и бросился в темный проход, стараясь держаться как можно ближе к стене. Достигнув поворота, он сразу понял, в чем причина всей этой суматохи.
Новые обитатели колонии обычно прибывали по одному и после теплого приема со стороны Петроса Контомариса тихо вливались в местное общество, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Все они прибывали на Спиналонгу с надеждой прожить остаток жизни в тишине и спокойствии, и во время приветственной речи Петроса новички чаще всего молчали. Однако сегодня на остров прибыли совсем другие люди. Многие из них, выбираясь на пристань из маленькой лодки Гиоргиса, теряли равновесие и с шумом падали на каменистую почву, после чего воздух раздирали крики сильной боли. Со своего места в тени Димитрий видел, почему почти все эти люди были такими неловкими: казалось, у них просто не было рук. Но когда мальчик присмотрелся получше, то понял, что все новички одеты в странные рубашки, связывавшие руки у них за спиной.
Мальчик наблюдал, как Элени и Элпида наклоняются и развязывают тесемки на спине новоприбывших, освобождая их от своеобразных дерюжных оков. Живые существа, кучками лежавшие на пыльной земле, мало напоминали нормальных людей. Один из них неловко поднялся, пошатываясь, подошел к краю воды, нагнулся, и его вырвало. Затем то же самое проделал еще один, потом третий…
Охваченный страхом и любопытством, Димитрий неподвижно стоял в укрытии, наблюдая за происходящим. После того как новички освободились от смирительных рубашек и поднялись на ноги, они стали больше похожи на людей. Даже с расстояния в сотню метров мальчик ощущал исходящую от них злобу и агрессию. Сгрудившись вокруг какого-то мужчины, который, казалось, пытался их успокоить, новоприбывшие все разом громко заговорили.
Димитрий принялся считать нежданных гостей – их было восемнадцать. Гиоргис уже разворачивал лодку, чтобы вернуться в Плаку. Спустя четверть часа он еще раз подплыл к причалу, привезя последнюю, четвертую партию новеньких.
Неподалеку от пристани в Плаке собралась целая толпа, наблюдавшая за загадочными пришельцами. За несколько дней до этого Гиоргис доставил Петросу Контомарису письмо из Афин, в котором говорилось, что вскоре на остров должна прибыть группа больных проказой. Петрос и Элпида решили, что не будут сообщать эту новость остальным: перспектива одновременного приезда на Спиналонгу более чем двух десятков новичков вызвала бы у колонистов настоящую панику. Контомарису сообщили в письме лишь то, что у одной афинской больницы были большие сложности с этими пациентами, а потому их выслали на Спиналонгу. В течение двух дней их, словно скот, везли по морю из Пирея в Ираклион, после чего, измученных жарким солнцем и морской болезнью, на судне меньшего размера переправили в Плаку. Отсюда Гиоргис должен был доставить их – партиями по шесть человек – в конечную точку путешествия. Каждому, кто видел этих несчастных, становилось ясно, что их жизненные силы уже на исходе.
Рядом с прокаженными собрались дети Плаки, любопытство которых превозмогло страх. Анна и Мария также были здесь, и пока Гиоргис отдыхал перед доставкой на остров последней группы больных, Анна расспрашивала отца.
– Почему их сюда привезли? Что они натворили? Почему их нельзя было оставить в Афинах? – допытывалась девочка, однако у Гиоргиса не было ответов на эти вопросы. Но кое-что он мог ей сказать: переправляя на остров первую партию больных, он внимательно прислушивался к их разговорам и понял, что это здравомыслящие, способные грамотно излагать свои мысли люди – пусть даже раздраженные и обозленные сверх меры.
– Мне нечего тебе ответить, Анна, – сказал Гиоргис дочери. – Но сейчас для нас важно только одно: всем этим людям придется поселиться на Спиналонге.
– А как же мама? – воскликнула Анна. – Как она будет жить на одном острове с ними?
– Быть может, ничего страшного не происходит, – ответил Гиоргис, мысленно обращаясь к терпению, которого так много требовалось ему для общения со старшей дочерью. – Возможно, эти люди принесут острову большую пользу.
– Ты так думаешь? – фыркнула Анна и пренебрежительно махнула рукой в знак того, что она не верит в такую возможность. – Ты что, это серьезно? Да они же настоящие звери!
В этом она была права: новые больные действительно напоминали животных, которых перевозят куда-то, абсолютно не заботясь об их удобстве.
Гиоргис повернулся и пошел к лодке. На этот раз ему надо было перевезти пятерых пассажиров. Подъезжая к Спиналонге, они увидели, что остальные новоприбывшие бродят между морем и крепостной стеной. Возможность выпрямиться появилась у них впервые за тридцать шесть часов, и они воспользовались этим, чтобы размять затекшие мышцы. Четыре женщины, доставленные в числе этих двадцати трех человек, держались обособленно и молчали. Между новичками расхаживал Петрос Контомарис, выясняя у каждого имя, возраст, профессию и срок, прошедший после установления диагноза.
Президент колонии чувствовал, что голова у него идет кругом. Каждая минута, потраченная на все эти формальные расспросы, отодвигала необходимость решить, куда определить новоприбывших. Контомарис знал, что ответа на этот вопрос нет, и рано или поздно новенькие, пройдя следом за ним по туннелю, обнаружат, что жилья для них нет и что условия здесь даже хуже, чем в афинской больнице. На каждую короткую серию вопросов уходило несколько минут, и ближе к концу опроса Контомарис обратил внимание на одно любопытное обстоятельство. Прежде большинство больных, прибывавших на Спиналонгу, были рыбаками, крестьянами или мелкими торговцами, теперь же он имел дело с представителями совсем других профессий: юристом, учителем, врачом, квалифицированным каменщиком, редактором, инженером… На фоне обитателей Спиналонги эти люди смотрелись инородным телом, и в душе Контомариса шевельнулся страх перед афинянами, прибывшими на остров в обличье бродяг.
Настало время познакомить их с новым местом проживания. Контомарис повел новоприбывших по туннелю. Новость об их приезде уже распространилась по поселку, и вдоль улицы стояло немало колонистов, с любопытством рассматривавших новичков. Когда процессия достигла центральной площади, афиняне остановились и сгрудились вокруг Петроса Контомариса, который повернулся к ним и, помолчав, сказал:
– Пока что вас всех разместят в муниципалитете, а женщин поселят в свободной комнате в доме выше по улице.
Вокруг уже успела собраться толпа, и когда до колонистов дошел смысл сказанного, по их рядам прошелестел ропот недовольства. Однако Контомарис был готов к такому отклику и как ни в чем не бывало продолжал:
– Уверяю вас, это всего лишь временная мера. Ваш приезд увеличивает население острова почти на десятую часть, и мы надеемся, что теперь правительство выделит деньги на новое жилье, как уже давно обещали.
Причиной столь неприязненной реакции на слова о том, что здание муниципалитета будет использоваться в качестве общежития, было то, что именно здесь обычно происходили все значимые события в общественной жизни Спиналонги – какой бы бедной она ни была. Здание муниципалитета олицетворяло собой размеренность жизни колонии, и разместить в нем новоприбывших означало, что островитян лишали очень важной составляющей их существования. Однако других вариантов попросту не было. Была одна незанятая комната в безликом многоквартирном доме, построенном недавно благодаря усилиям Контомариса, но там следовало поселить афинских женщин. Контомарис решил, что попросит Элпиду провести женщин туда, а сам тем временем займется размещением мужчин. Когда он подумал о задаче, которую предстояло выполнить жене, сердце его тревожно сжалось: единственное различие между комнатами нового здания и тюремными камерами заключалась в том, что двери в первых запирались изнутри, а не снаружи. Мужчин же, хочешь не хочешь, приходилось поселить в муниципалитете.
В ту ночь Спиналонга стала новым домом для двадцати трех афинян. Уже на следующий день островитяне стали делиться с новоприбывшими своими скудными запасами. Кто-то приносил еду, кто-то предлагал поселиться у него – словом, посильную лепту внесли почти все колонисты.
В первые несколько дней в воздухе витало напряжение. Все ждали каких-то действий со стороны новичков, но пару дней их совсем не было видно: многие просто лежали, не двигаясь, на своих импровизированных койках. Осмотревший их доктор Лапакис обнаружил, что эти люди страдают не столько от болезни, сколько от последствий мучительной перевозки без пищи, воды и укрытия от безжалостного солнца. Кроме того, доктор понял, что, чтобы восстановиться после неправильного лечения в афинской больнице (или полного его отсутствия), продолжавшегося несколько месяцев или даже лет, новоприбывшим понадобится немало времени. Лапакису доводилось слышать, что условия в афинском лепрозории и в городской тюрьме, расположенных в нескольких сотнях метров друг от друга, на самом краю города, были почти одинаковыми. Говорили также, что больных лепрой кормили тем, что оставалось от заключенных, а одеждой для них служили лохмотья людей, которые умерли в центральной больнице города. Как вскоре выяснил доктор, во всех этих слухах и впрямь была доля правды.
Обращение с пациентами больницы было поистине варварским, и группа, сосланная на Крит, состояла в основном из зачинщиков акции протеста. Это были по большей части высокообразованные профессионалы, и когда условия в лепрозории сделались совсем уж нестерпимыми, то они объявили голодовку и начали передавать друзьям во внешний мир письма, адресованные греческим политикам. Кроме того, они стали подстрекать пациентов больницы к более активным действиям. Однако вместо того чтобы пойти хоть на какие-нибудь уступки, главный врач лепрозория решил изгнать их – или, как он это сформулировал, «перевести в более подходящее место». Это выселение многие из больных восприняли как конец всего на свете, но для Спиналонги оно обернулось началом новой эры.
Элпида каждый день навещала четырех женщин, поселенных в новом здании, и вскоре они уже чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы принять участие в экскурсии по городу и зайти на кофе в дом Контомарисов. Более того, женщины занялись небольшим клочком земли, который был выделен им под огород. Они очень быстро поняли, что по сравнению с афинским лепрозорием Спиналонга является большим шагом вперед – по крайней мере, это была жизнь, а не жалкое существование, которое им приходилось влачить в больнице. Даже пламя ада не могло быть более мучительным, чем удушающая летняя жара, которая стояла в отвратительных, похожих на гробы палатах лепрозория. А еще там были крысы, табунами носившиеся по полу по ночам… Словом, пациенты этого заведения ощущали себя никому не нужными, забытыми всем миром изгоями, которые расплачиваются своим здоровьем неизвестно за какие прегрешения.
Поэтому Спиналонга показалась афинским женщинам настоящим раем. Она давала им свободу, свежий воздух, пение птиц и городок с центральной улицей, по которой никто и не думал запрещать им гулять. Прошло совсем немного времени, и они вновь почувствовали себя людьми. На протяжении бесконечного плавания из Афин многие из больных всерьез задумывались, не свести ли им счеты с жизнью: они решили, что их отправили в место, еще более ужасное, чем отвратительная преисподня, в которой они боролись за существование в последнее время. На Спиналонге же женщины могли наблюдать из окон своей комнаты на втором этаже, как встает и как садится солнце, и это зрелище неизменно приводило их в восторг.
Как и Элени незадолго до них, женщины сразу принялись обживать место, в котором их поселили. Вскоре на окнах уже висели вышитые хлопчатые занавески, а тканые покрывала, постеленные на кровати, преобразили комнату, сделав ее более похожей на обычное греческое жилище.
Однако в случае мужчин все происходило совсем иначе. Несколько дней они дружно валялись на койках, все еще слишком слабые после голодовки и мучительного плавания из Афин. Контомарис организовал доставку им еды, которую обычно оставляли в вестибюле, но в первый день, придя за тарелками, обитатели острова увидели, что новички почти не касались еды. Большой котелок был практически до краев полон рагу из ягнятины, и единственным признаком того, что в здании муниципалитета живут люди, было исчезновение двух из пяти принесенных буханок хлеба.
Но уже на второй день новички съели весь хлеб, а на третий – все содержимое кастрюли с запеканкой из кролика. Каждый новый день приносил с собой дальнейшее возрождение аппетита этих бедняг, и постепенно они стали возвращаться к нормальной жизни. На четвертый день на пороге залитого ослепительно ярким солнечным светом муниципального здания появился подслеповато щурящийся Никос Пападимитриу. Этот сорокапятилетний адвокат в свое время принимал самое активное участие в афинской общественной жизни, теперь же он стал лидером и глашатаем группы больных лепрой, исполняя эту роль столь же энергично, как в свое время адвокатские обязанности. Никос был ходячей неприятностью, и если бы он не избрал в свое время профессию юриста, то, вероятно, стал бы главарем преступного мира. Его попытки выступить против существующего порядка, организовав мятеж в лепрозории, были не особо успешными, но теперь он решил, что непременно улучшит условия жизни здесь, на Спиналонге.
Пападимитриу был весьма остр на язык, но огромное личное обаяние позволяло ему быстро заводить повсюду сторонников. Его главным союзником и другом был Михалис Курис, инженер, который, как и Пападимитриу, провел в афинском лепрозории почти пять лет.
В тот же день Контомарис повел Пападимитриу и Куриса знакомиться с островом. В отличие от большинства новичков, прибывающих на остров, в ходе этой экскурсии адвокат и инженер почти непрерывно задавали Контомарису самые разные вопросы: «Откуда вы берете воду? И давно у вас не работает генератор? Как часто на остров приезжает доктор? Каков здесь уровень смертности? Какие здания вы собираетесь построить в ближайшее время?»
Контомарис по мере сил отвечал, но по вздохам и недовольному виду своих спутников он видел, что ответы их не удовлетворяют. Глава колонии превосходно знал, что Спиналонга недостаточно обеспечена ресурсами. В течение последних шести лет он делал все, чтобы улучшить положение где только можно, но островитян все равно многое не устраивало. Контомарис всегда знал, что он выполняет неблагодарную работу, и сейчас, двигаясь к кладбищу, расположенному за поселком, он задался вопросом, зачем вообще тратить столько сил, почти ничего не получая взамен. Что бы он ни делал, рано или поздно все обитатели Спиналонги все равно окажутся на этом кладбище, да и им троим суждено было спустя несколько лет лечь в один из подземных бетонных бункеров, где их кости будут желтеть, пока их не сгребут в сторону, чтобы освободить место для очередного трупа. Чувство тщетности любых усилий и непрерывный поток вопросов от Пападимитриу вызвали у Петроса Контомариса желание сесть на землю и заплакать. Но он взял себя в руки и решил, что не станет скрывать от афинян реальное положение дел, – раз они хотят знать правду, так тому и быть.
Резко обернувшись к своим спутникам, Контомарис произнес:
– Я расскажу вам все, что вы хотите знать, но как только я сделаю это, ноша, которую мне приходится нести одному, ляжет и на ваши плечи. Вы хотите этого?
Мужчины дружно кивнули, и Контомарис начал рассказ о системе снабжения – вернее, недоснабжения – острова всем необходимым для жизни. Он описал препятствия, которые ему приходилось преодолевать, чтобы добиться хоть каких-нибудь изменений, рассказал, какие переговоры ведет в настоящее время. После этого все трое вернулись в дом главы колонии и, вооружившись свежим взглядом Пападимитриу и Куриса на положение на Спиналонге, стали составлять план действий. Этот план включил как уже разрабатываемые, так и новые проекты, которые предстояло начать и закончить в последующие годы, а также наброски замыслов, которые предполагалось реализовать позже. Все эти проекты должны были создать у старых и новых островитян чувство движения вперед, в котором они так нуждались.
С этого дня Пападимитриу и Курис стали активными сторонниками Контомариса. Они больше не ощущали себя арестантами, осужденными на пожизненное заключение, – скорее наоборот, им словно предоставили шанс начать все сначала. В жизни этих мужчин уже очень долгое время не было такого разнообразия возможностей. Не прошло и нескольких недель, как проекты строительства новых зданий и реконструкции старых вместе с подробным техническим описанием уже были готовы к передаче греческим властям.
Несомненно, Пападимитриу знал, с какой стороны надо подходить к политикам. К тому же он очень умело задействовал принадлежащую его семье юридическую фирму, которая обладала определенным влиянием в высших сферах.
– Все обитатели этого острова являются гражданами Греции! – заявлял он. – У них есть права, и будь я проклят, если не сделаю все, что могу, чтобы воплотить эти права в жизнь.
К удивлению островитян – за исключением разве что самого Пападимитриу, – уже через месяц правительство согласилось выделить средства, которые просила колония.
Другие афиняне, наконец вышедшие из состояния глубокой апатии, теперь также посвящали все свое время новым строительным проектам. Отныне они были не всеми забытыми инвалидами, а членами сообщества, процветание которого зависело в том числе и от усилий каждого из них. Был уже конец сентября, и хотя жара спала, вопрос водоснабжения стоял по-прежнему остро: появление двадцати трех новых жителей увеличило потребность в воде и нагрузку на ветхие водопроводы. Надо было что-то делать, и здесь очень пригодился опыт Михалиса Куриса.
После завершения ремонта в ожидании дождя все взоры обратились к небу, и как-то ночью в начале ноября на эти молитвы пришел ответ. Под впечатляющий аккомпанемент грома и молнии небеса разверзлись и с шумом вылили свое содержимое на Спиналонгу, Крит и окружающие моря. Вниз полетели градины размером с гальку, разбивая вдребезги оконные стекла и до полусмерти пугая беспомощных коз. И все это сопровождалось вспышками молний, озарявшими землю апокалипсическим светом.
Проснувшись на следующее утро, островитяне обнаружили, что их резервуары наполнены прохладной, чистой водой.
Разрешив насущную проблему, афиняне переключили внимание на жилье для себя. Между морем и главной улицей располагалась группа зданий, построенных еще турками, в которых никто не жил. Эти строения – вернее, жалкие лачуги – стояли прямо под крепостной стеной, что должно было обеспечить наилучшую их защиту от внешнего врага. Со сноровкой и скоростью, которые редко можно было наблюдать на Крите, старые здания были реставрированы и обновлены: кое-где подправили каменную кладку, но прежде всего были установлены новые двери и окна. Задолго до того как на вершину горы Дикти упали первые снежинки, дома уже готовы были к приему жильцов, и вскоре здание муниципалитета вновь освободилось. К этому времени первоначальное неприязненное отношение к новичкам исчезло без следа: население Спиналонги очень быстро признало силу новых островитян и поняло, что они могут дать острову намного больше, чем взять взамен.
С приближением зимы все большую актуальность стала обретать тема генератора. После того как ветры начали пробираться в малейшие щели в окнах и дверях, сквозняками гуляя по старым домам даже среди бела дня, тепло и свет превратились в самые ценные блага. Чиновники поняли, что голос населения Спиналонги значительно окреп и проигнорировать его уже не получается, поэтому довольно быстро на остров пришло письмо с обещанием выделить все необходимое. Многие из колонистов отнеслись к этой новости весьма скептически.
– Я не рискнул бы поставить деньги на то, что правительство сдержит свое слово, – заявил один из островитян.
– Мы поверим этому только после того, как увидим электрический свет в своем доме, – вторили ему другие.
Люди, прожившие на Спиналонге несколько лет, были убеждены, что обещания чиновников стоят ничуть не больше, чем бумага, на которой они изложены.
Дней за десять до прибытия на остров необходимых деталей к генератору Элени написала Анне и Марии письма, через которые красной нитью проходила все та же тема:
«Генератор изменил бы нашу жизнь здесь. Когда-то он уже работал, и часть электрического оборудования все еще может использоваться. Нам очень повезло, что двое из новичков-афинян хорошо знают, как заставить оборудование работать. Обещают, что в каждом доме будет по крайней мере одна электрическая лампа и один маленький обогреватель: все это должны привезти вместе с деталями к генератору».
Анна прочла письмо в слабом свете зимнего дня. В печи теплился огонь, но когда она выдыхала, изо рта шел пар – настолько холодным был воздух в комнате. Свеча бросала на письмо трепещущий свет, и девочка поднесла уголок письма к огоньку. Пламя медленно поползло по бумаге и постепенно уничтожило ее полностью, оставив лишь небольшой клочок, который Анна бросила в печь. Ну почему мать пишет им так часто? Неужели она считает, что они все так хотят услышать побольше о ее и того мальчишки размеренной, комфортной жизни в теплом доме? Отец заставлял девочек отвечать на все без исключения письма, но каждое слово давалось Анне с огромным трудом. Девочка чувствовала себя несчастной и не собиралась скрывать это от матери.
Прочитав письмо, Мария показала его отцу.
– Хорошая новость, правда? – заметил тот. – И все это благодаря афинянам. Кто бы мог подумать, что эти люди, больше похожие на бродяг, так сильно изменят жизнь на Спиналонге?
В начале зимы, еще до того как задули пронизывающие декабрьские ветры, в дома на острове пришло тепло, а после наступления темноты желающие теперь могли читать при тусклом свете электрической лампы.
Когда начался рождественский пост, Гиоргис и Элени пришлось решать, что делать с Рождеством. Это было первое Рождество за пятнадцать лет, которое они должны были провести порознь. Этот праздник был менее важен, чем Пасха, но в семье существовал обычай отмечать его вместе, и отсутствие Элени незримо давило на всех ее домочадцев.
В течение недели до и после Рождества Гиоргис не плавал на Спиналонгу. И дело было вовсе не в том, что злые холодные ветры набрасывались на его руки и лицо так, что вскоре кожа на них начинала гореть, просто дочери Гиоргиса нуждались в нем. Элени же посвящала все свое время Димитрию: они также пытались придерживаться старых, как мир, рождественских традиций. Как и всегда, девочки ходили по соседям и пели мелодичные рождественские каланды, за что односельчане вознаграждали их сладостями и сухофруктами. А после утреннего рождественского богослужения две семьи собрались за праздничным столом в доме Ангелопулосов. Савина приготовила к этому дню свинину и восхитительное печенье курамбитес.
На Спиналонге в это время происходило нечто очень похожее. Дети пели на центральной площади, помогали печь специальные рождественские хлебцы под названием христопсомо (что означало «хлеб Христов») и наедались до отвалу. Димитрий видел так много вкусной еды впервые в жизни, так что настроение у него было просто отличное.
В течение двенадцати дней Рождества Гиоргис и Элени регулярно кропили каждую комнату в своих жилищах святой водой: это нужно было, чтобы прогнать калликанцари, злых духов, которые могли принести в дом беду. Первого января, в день Святого Василия, Гиоргис встретился с Элени, передал ей подарки от детей и Савины. Окончание старого года и начало нового стало важной вехой, которую семья Петракис успешно преодолела, оказавшись в новой эпохе. И хотя Анна и Мария по-прежнему скучали по матери, теперь они знали, что прожить можно и без нее.
Глава шестая
1940
За лучшей зимой за много лет на Спиналонгу пришла просто замечательная весна. И дело было не только в пышном ковре из полевых цветов, который покрыл склоны холмов в северной части острова, но и в ощущении новой жизни, носившемся в воздухе.
Главная улица поселка, которая лишь несколько месяцев назад представляла собой два ряда обветшалых зданий, теперь с гордостью являла миру яркие магазины с дверями и окнами, недавно выкрашенными в синие и зеленые цвета. Отныне колонисты ходили в эти магазины не только по необходимости, но и ради удовольствия: владельцы делали все возможное, чтобы представить свои товары в наиболее выгодном ракурсе. Экономика на острове начала быстро развиваться. Люди с большей охотой вступали в деловые отношения: проводили обмены, продавали и покупали все подряд – иногда с прибылью, иногда себе в убыток.
Кафетерий процветал. Открылась новая таверна, специализировавшаяся на кавакии – рыбном супе, который повара готовили каждый день. Одним из наиболее посещаемых заведений на главной улице стала парикмахерская. Когда-то Стелиос Вандис был самым известным парикмахером-стилистом в Ретимно – втором по величине городе на Крите, но после того как ему пришлось переселиться на Спиналонгу, он бросил свое занятие. Однако Пападимитриу, узнав, что в поселке есть профессиональный парикмахер, убедил Вандиса, что на его услуги будет немалый спрос. Мужчины-афиняне немного напоминали остальным колонистам павлинов: почти все они обладали тщеславием настоящих горожан и в прошлой жизни ежедневно выполняли обязательный ритуал – подрезали волосы и усы, состояние и форма которых, по их представлению, чуть ли не определяли мужественность. Поэтому после того как жизнь изменилась к лучшему, они просто не могли упустить возможность вернуть себе былую красоту. Вскоре все они уже носили практически одинаковую, пышную и в то же время аккуратную гриву.
– Стелос, – каждый день говорил парикмахеру Пападимитриу, – сделай-ка мне своего лучшего Венизелоса.
Венизелос, юрист с Крита, ставший премьер-министром Греции, обладал, по мнению многих греков, самыми красивыми в христианском мире усами, поэтому никого не удивляло, что Пападимитриу подражал ему: ведь он откровенно претендовал на роль лидера колонии.
Петрос Контомарис слабел на глазах, а потому все больше полагался на поддержку Пападимитриу, и популярность афинянина на острове росла. Мужчины уважали его за то, чего он достиг за столь короткое время, женщинам он просто нравился, и вскоре на Спиналонге возникло нечто вроде культа бывшего адвоката – чему немало способствовала его импозантная внешность. Как и большинство новичков, он всю жизнь прожил в городе, благодаря чему заметно отличался от сутуловатых, с загрубелыми лицами критян, которые много лет провели на свежем воздухе, добывая средства к существованию на земле или в море. Если не считать последних месяцев, за которые Пападимитриу пришлось немало потрудиться физически, до сих пор его кожа редко ощущала на себе силу солнца и ветра.
Бывший адвокат был честолюбивым человеком, но нельзя сказать, что он готов был идти к цели по трупам, и если бы не высказанное Контомарисом желание уйти с поста президента, то, возможно, и не стал бы выдвигать свою кандидатуру на следующие выборы.
– Пападимитриу, я настроен уйти на покой, – заявил ему Контомарис как-то в начале марта, во время партии в нарды. – Ты уже слышал от меня эти слова, но я повторю их вновь: нам необходима свежая кровь. Посмотри, что ты уже успел сделать для острова! Мои сторонники поддержат тебя, в этом я ничуть не сомневаюсь. А у меня просто не осталось сил.
Последняя фраза не удивила Пападимитриу: за шесть месяцев, что прошли после приезда афинян на остров, состояние здоровья Контомариса заметно ухудшилось. Совместная работа сблизила мужчин, и адвокат знал, что Петрос Контомарис хотел бы сделать его своим приемником.
– Если ты действительно решил уйти, я готов сменить тебя, – тихо ответил он. – Может быть, ты подумаешь еще несколько дней?
– Я уже давно все обдумал, – угрюмо произнес Петрос. – Я чувствую, что мне недолго осталось.
Некоторое время мужчины молчали. Тишину нарушал лишь стук кубиков по доске.
– Я хочу сказать тебе кое-что, – проговорил Пападимитриу, когда партия закончилась. – Если я одержу на выборах победу, то, вероятно, откажусь от твоего дома.
– Но ведь это не мой дом! – возразил Контомарис. – Это дом главы колонии. По традиции победивший кандидат всегда перебирается туда.
Затушив сигарету, Пападимитриу некоторое время молчал. Он решил пока не касаться этой темы: в конце концов, результаты выборов далеко не ясны. У него было двое соперников, один из которых, Теодорос Макридакис, прожил на острове уже шесть или семь лет и имел немало сторонников, так что его избрание казалось адвокату вполне вероятным. Макридакис постоянно критиковал положение на Спиналонге, и это должно было обеспечить ему поддержку на выборах. Несмотря на то что большинство островитян с удовольствием пользовались плодами усилий Пападимитриу (а ведь в основном благодаря им жизнь на острове столь резко изменилась за последние полгода), некоторые считали, что их интересы лучше будет представлять человек, движимый страстью. Им казалось, что огонь, пылающий в груди Макридакиса, поможет ему достичь того, что не способны сделать рассудок и искусство дипломатии.
Ежегодные выборы, которые состоялись в конце марта, стали самыми ожесточенными в истории острова, ведь на этот раз на карту было поставлено действительно очень многое. Теперь для любого властолюбца Спиналонга представляла более лакомый кусочек, чем раньше, а глава колонии уже не был лишь своеобразным свадебным генералом. Свои кандидатуры выдвинули трое: Пападимитриу, Спирос Казакис и Теодорос Макридакис. В день выборов отдать свой голос пришли почти все совершеннолетние обитатели острова, и даже тяжелобольным, доживавшим свои дни в больнице, было предложено сделать выбор – затем их бюллетени в конверте передали в муниципалитет, где и проходили выборы.
За Спироса Казакиса было подано лишь несколько голосов, а за Макридакиса, к огромному облегчению и удивлению Пападимитриу, – менее сотни. Таким образом, абсолютное большинство голосовавших отдали свой голос за афинянина. Островитяне проголосовали сердцем, однако их выбор был мудр: Макридакис нападал на островную власть отнюдь не просто так, но намного больше для колонистов значили реальные достижения. Теперь Пападимитриу видел, что его усилия оценены по достоинству. Этим выборам суждено было стать одной из поворотных точек в истории острова.
– Уважаемые товарищи по несчастью! – заявил Пападимитриу, выступая перед толпой, которая собралась на площади перед муниципалитетом в вечер после выборов. – Я клянусь, что постараюсь сделать явью ваши пожелания относительно будущего нашего острова.
Незадолго до этого избирательная комиссия закончила во второй раз подсчитывать голоса и объявила результаты выборов.
– Мы уже немало сделали для того, чтобы превратить Спиналонгу в цивилизованное место, – продолжал новый президент колонии, – и в каком-то смысле остров является более приятным местом обитания, чем те города и деревни, из которых мы прибыли. – Пападимитриу указал рукой на деревушку за проливом. – К примеру, у нас здесь есть электричество, а в Плаке – еще нет. В Греции вообще и на Крите в частности многие живут за чертой бедности и даже голодают, тогда как нам голод не грозит. Несколько дней назад из Элунды приплыло несколько лодок: ушей местных жителей достигли слухи о нашем процветании, и они обратились с просьбой дать им еды! Удивительно, правда?
Над площадью прошелестел одобрительный говор.
– Мы перестали быть изгоями, которые просят милостыню, выкрикивая: «Нечист! Нечист!», – вел дальше Пападимитриу. – Теперь люди сами обращаются к нам за помощью.
Он на несколько секунд замолчал, и кто-то из присутствовавших тут же крикнул:
– Ура Пападимитриу!
Когда крики «Ура!» стихли, адвокат закончил выступление:
– Нас всех собрало здесь одно обстоятельство – я о лепре, само собой. И хотя мы можем кое в чем не соглашаться друг с другом, не будем забывать о том, что мы обречены жить рядом. Болезнь пока не отняла у нас жизнь, поэтому давайте сделаем эту жизнь как можно лучше – это должно стать нашей общей целью.
Пападимитриу поднял руку и направил указательный палец в небо – знак победы и торжества.
– За Спиналонгу! – воскликнул он.
Две сотни собравшихся в едином порыве повторили этот жест, и над островом прозвучало:
– За Спиналонгу!
Не замеченный никем, Теодорос Макридакис, сгорбившись, отступил в тень. Он давно мечтал о должности президента, и его разочарование было горьким, как недозрелая оливка.
На следующий день Элпида Контомарис начала упаковывать вещи: вскоре им с Петросом предстояло съехать из дома главы колонии, переселившись в здание, в котором жил Пападимитриу. Элпида давно ждала этой минуты, но на душе у нее было тяжело – настолько тяжело, что даже сложно было ходить по комнатам. С трудом передвигая обезображенные болезнью, еще более непослушные, чем обычно, ноги, она укладывала свои пожитки для переезда. В какой-то момент очередь дошла до содержимого серванта – солдатиков, фарфора и серебряной посуды, которая принадлежала еще ее бабушке. Женщина задумалась, что будет с этими вещами, когда их с Петросом не станет: ни ей, ни мужу некому было передать по наследству все эти предметы.
Ее мрачные мысли прервал тихий стук в дверь.
«Наверное, это Элени», – подумала Элпида.
Хотя Элени была вечно занята в школе, а также выполняла материнские обязанности по отношению к Димитрию, она пообещала после полудня прийти помочь Элпиде – а свое слово женщина держала всегда. Однако когда Элпида открыла дверь, то вместо стройной, с тонкими чертами лица подруги увидела крупного мужчину в темной одежде, тело которого заполнило весь дверной проем. Это был Никос Пападимитриу.
– Добрый день, госпожа Контомарис. Можно войти? – мягко спросил он, заметив, как удивило женщину его появление.
– Да, конечно! – ответила та, отступая в сторону.
– Я пришел сказать одно… – произнес адвокат, остановившись перед Элпидой среди открытых ящиков с книгами, посудой и фотографиями. – Вам незачем съезжать отсюда: я не намерен забирать у вас этот дом. Петрос так много сделал для острова, что я решил оставить дом ему – если хотите, можете назвать это его пенсией. Оставайтесь здесь!
– Но президент колонии всегда жил здесь. Теперь этот дом ваш по праву. Кроме того, Петрос не примет такой подарок.
– Меня не интересует то, что было в прошлом, – ответил Пападимитриу. – Я хочу, чтобы вы жили здесь! И потом, мне не хочется съезжать из дома, который я уже столько времени реставрирую. Пожалуйста, не возражайте! Если каждый останется в своем доме, так будет лучше для всех нас.
Глаза Элпиды заблестели от слез.
– Это так мило с вашей стороны… – пробормотала она, протянув к Пападимитриу руки. – Так мило! Я вижу, что вы говорите искренне, но убедить Петроса будет нелегко.
– У него просто нет выбора! – решительно заявил адвокат. – Теперь я здесь главный. Так что, пожалуйста, распакуйте все эти коробки и расставьте вещи по своим местам. Я зайду позже, чтобы убедиться, что вы все сделали.
Элпида видела, что это не пустые слова: Пападимитриу явно привык добиваться своего. Это было основной причиной того, что его избрали президентом, и, расставляя оловянных солдатиков по местам, женщина задумалась, что же в адвокате так усложняет задачу возразить ему. Безусловно, дело было не просто в его внушительной внешности: крепкое телосложение и симпатичное лицо сами по себе еще никого не убеждали. Пападимитриу использовал другие, более тонкие приемы. Иногда чтобы склонить людей к своей точке зрения, ему достаточно было пустить в ход нужные интонации. В других случаях он достигал цели всепобеждающей логикой – одним словом, адвокатские навыки в полной мере пригодились ему на Спиналонге.
Пападимитриу заявил, что ему пора уходить.
– Пообещайте, что придете к нам на ужин, – сказала Элпида.
Умение готовить всегда было ее сильной стороной: в этом плане ей не было равных на острове. Поэтому такое приглашение мог отклонить разве что глупец. Как только Пападимитриу ушел, Элпида прошла на кухню и приступила к приготовлению своих любимых кефетес, мясных шариков в яично-лимонном соусе, а также ревани, пирога из манной крупы и сиропа.
Когда Контомарис в этот вечер возвращался домой – уже не как лидер колонии, а как обычный пенсионер, – в его походке чувствовалась легкость. Войдя, он сразу почуял аромат печеного теста. Ему навстречу, приветственно протягивая руки, вышла Элпида в переднике. Они обнялись, и Петрос опустил голову на плечо жене.
– Вот и все, – проговорил он. – Наконец-то все закончилось.
Но тут Контомарис обратил внимание на то, что комната выглядит так же, как всегда. Ящики, которыми она была уставлена утром, куда-то исчезли.
– Почему ты не упаковала вещи? – с заметной ноткой раздражения в голосе спросил Петрос.
Он очень устал, и ему хотелось, чтобы следующие несколько дней прошли побыстрее. Им предстояло перебраться в новое жилище, и то, что жена ничего не сделала, чтобы ускорить переезд, расстроило его, разом унеся остатки сил.
– Я все собрала, а потом разобрала, – загадочно ответила Элпида. – Мы остаемся.
Словно по заказу, в эту секунду в дверь уверенно постучали. Это был Пападимитриу.
– Госпожа Контомарис пригласила меня на ужин, – просто сообщил он.
Только после того как все уселись, а по бокалом было разлито оузо, Контомарис почувствовал, что спокойствие вернулось к нему.
– Кажется, здесь какой-то заговор, – сказал он. – Наверное, я должен был бы рассердиться, но я знаю вас обоих достаточно хорошо, чтобы понимать, что у меня попросту нет выбора.
Он произнес эти слова суровым тоном, но затем не выдержал и улыбнулся. По правде говоря, щедрость Пападимитриу его поразила – тем более что он знал, как много их дом значит для его жены. Все трое чокнулись и выпили, словно утверждая заключенный договор. Больше тема жилища президента ими не поднималась. Но когда она была поднята на совете старейшин, прозвучало несколько голосов возражения. Старейшины долго и живо обсуждали, что делать в случае, если будущий президент острова заявит свои права на роскошное здание, но в конце концов был достигнут компромисс: решили, что каждые пять лет право владения домом будет рассматриваться заново.
Система сбора дождевой воды теперь действовала более эффективно, чем раньше, а на главной улице начала работу коммунальная прачечная с длинной шеренгой бетонных ванн. Это заметно облегчило жизнь женщинам острова, и прачечная превратилась для них в нечто вроде клуба, в котором они обменивались последними новостями и просто болтали.
Общественная жизнь на острове также постепенно оживлялась – причем в достаточно неожиданном для островитян направлении. Теперь рабочий день Паноса Склавуниса, бывшего актера из Афин, начинался, когда остальные уже заканчивали ежедневные дела. Вскоре после выборов он отозвал Пападимитриу в сторону и в присущей ему резкой манере стал излагать свой замысел. Этот человек чувствовал себя в конфликтах, как рыба в воде, и когда афинским политикам необходимо было протолкнуть какую-нибудь идею, они нередко обращались к Склавунису.
– Скука расползается по острову, как плесень в сыром месте! – заявил бывший актер. – Людям нужны развлечения. Многие из них не знают, доживут ли до следующего года, но все равно были бы не прочь сделать свою жизнь интереснее.
– Твоя мысль мне понятна, и я вполне с тобой согласен, – ответил Пападимитриу. – Но что ты предлагаешь?
– Развлечения. Грандиозные развлечения, – с важным видом произнес Склавунис.
– Ты о чем?
– О кино.
Еще шесть месяцев назад эти слова вызвали бы у островитян лишь смех: единственной возможностью побывать в кино для них было переплыть пролив и посетить кинотеатр в Элунде. Однако теперь даже самый дерзкий замысел уже не казался им невозможным.
– Что ж, у нас есть генератор, и это уже неплохо, – ответил Пападимитриу. – Но ведь для кинотеатра нужно еще кое-что…
Заполнив чем-нибудь вечера и предоставив колонистам доступ к достижениям кинематографа, и впрямь можно было свести к минимуму недовольство, которое по-прежнему витало в воздухе над Спиналонгой. Пападимитриу подумал, что люди, которые сидят рядами в полутемном зале и внимательно наблюдают за тем, что происходит на экране, – это намного лучше, чем те же люди, неумеренно выпивающие и плетущие заговоры в кафетерии.
– Так что тебе нужно? – спросил новый президент колонии.
Склавунис не замедлил с ответом. Он заранее прикинул, сколько человек можно разместить в главном зале муниципалитета, как лучше установить кинопроектор и экран, а также где можно брать пленки. Мало того, у него даже были готовы все необходимые расчеты. Единственное, чего ему пока не хватало, были деньги. Но поскольку многие из колонистов теперь имели нечто вроде дохода, за посещение кинозала можно было установить небольшую плату, которой хватило бы, чтобы быстро окупить все расходы на проект, – так что согласие островного совета было делом почти решенным.
Спустя несколько недель в поселке уже висели плакаты следующего содержания:
«Воскресенье 13 апреля
19:00
Муниципалитет
«Афинские бродяги»
Стоимость билета – 2 драхмы»
В шесть вечера под муниципалитетом уже стояла очередь из ста с лишним человек. Еще человек восемьдесят пришли к открытию кинозала, которое состоялось в половине седьмого. С таким же воодушевлением был принят и следующий сеанс, который состоялся через неделю, в субботу.
Рассказывая в письме дочерям о новом развлечении, Элени и не пыталась сдержать радость.
«Мы все получаем от кино кучу удовольствия – оно становится самым ярким событием недели. Но не всегда все идет по плану. На прошлой неделе пленка так и не прибыла из Агиос Николаос. Когда стало известно, что сеанс не состоится, люди были так разочарованы, что едва не начался мятеж! Следующие несколько дней все ходили со скучными лицами – как будто в стране случился неурожай. Впрочем, ближе к концу недели люди приободрились, а когда на горизонте показался ваш отец с пленками, всеобщей радости не было конца».
Спустя несколько недель Гиоргис начал привозить из Афин не только последние художественные фильмы. Теперь он доставлял также кинохроники, и это позволило обитателям острова получить более-менее точное представление об обостряющейся на глазах политической обстановке в мире. Несмотря на то что время от времени на Спиналонгу попадала критская еженедельная газета, а иногда можно было поймать по радио выпуск новостей, в целом колонисты понятия не имели о хаосе, в который повергла Европу фашистская Германия. Впрочем, все эти события казались островитянам очень далекими: их больше волновали вопросы, напрямую касающиеся их жизни. Выборы прошли, и теперь все готовились к Пасхе.
В прошлом году этот величайший праздник христианского мира прошел на Спиналонге с меньшим размахом, чем можно было ожидать. За проливом, в Плаке, Пасху всегда отмечали шумно и весело, и хотя церквушка Святого Пантелеймона, расположенная на острове, в праздничные дни также оживлялась, вряд ли стоило ожидать от неизлечимо больных людей, что они, забыв обо всем на свете, с головой окунутся в круговорот празднеств.
Однако в этом году все обстояло иначе: Пападимитриу был настроен очень решительно. День, в который поминали воскрешение Христа, должен был пройти на Спиналонге ничуть не менее пышно, чем в любой другой точке Крита или континентальной части Греции.
Великий пост соблюдался со всей строгостью: многие островитяне сорок дней обходились без мяса и рыбы, а в последнюю неделю также исключили из рациона вино и оливковое масло. К чистому четвергу деревянный крест, установленный в церкви (которая могла вместить сотню человек, хотя в этом случае там было бы тесно, как сельдям в бочке), был убран цветами лимонного дерева, а на улице выстроилась длинная очередь из желающих оплакать Христа и поцеловать его ноги. Как в самой церкви, так и под ее стенами стояла молчаливая толпа верующих. Помимо креста, люди целовали икону Святого Пантелеймона-целителя – пусть даже он вряд ли мог чем-то помочь больным проказой. Большинство колонистов уже успели утратить веру в него, однако благодаря драматической истории своей жизни Святой Пантелеймон был, пожалуй, идеальным покровителем для церкви, расположенной в подобном месте. Этот молодой лекарь времен Римской империи по примеру матери обратился в лоно христианской церкви, что в те времена почти неизбежно означало преследования и даже казнь. Его умение исцелять привлекло внимание властей, и он был арестован, колесован и сварен заживо.
И хотя островитяне весьма скептически относились к целительским способностям святого, на следующий день они все как один присоединились к похоронной процессии Христа. После полудня по улице был торжественно пронесен украшенный цветами гроб, за которым молча шли скорбные верующие.
– У нас было немало возможностей попрактиковаться в таких похоронах, правда? – язвительно заметила Элпида Элени.
Женщины медленно шли в составе процессии из двухсот человек, путь которой лежал вверх по главной улице поселка, а после – по извилистой дороге, ведущей в северную часть острова.
– Правда, – согласилась Элени, – но это немного другое. Через три дня Христос возвратится к жизни…
– Нам это не грозит, – перебил ее Теодорос Макридакис, который шел рядом с ними.
Этот человек всегда был рад ввернуть циничное замечание. Мало кто из островитян по-настоящему верил в воскрешение, но, что ни говори, обещание новой жизни в здоровом, незапятнанном проказой теле не могло не притягивать. Именно оно было смыслом и стержнем всего ритуала: верующие попросту надеялись, что их вера что-то изменит в будущем.
В субботу на острове было тихо: предполагалось, что люди посвятят себя скорби. Но на самом деле все занимались делами. Элени организовала в школе раскрашивание яиц, а остальные женщины пекли пасхальные куличи. Мужчины тем временем кололи и разделывали ягнят, завезенных на остров за несколько недель до Пасхи. Завершив приготовления, люди снова шли в церковь, чтобы украсить ее веточками розмарина и мирра, а также листьями лавра. К концу дня от здания церкви уже исходил горько-сладкий аромат ладана, а в воздухе витало всеобщее ожидание чего-то.
Читать бесплатно другие книги:
