Ангел для сестры Пиколт Джоди

Я оперлась локтями на стол.

– А почему это может быть плохой новостью?

Но Анна не ответила.

– Она спросила, где я была.

– Мама?

– Кейт.

– Ты разговаривала с ней о своем судебном иске, Анна?

Не обращая на меня внимания, она взяла коробку с хлопьями и начала обрывать пластиковую обертку.

– Несвежие, – сказала она. – Всегда остается воздух или плохо запечатывают коробку.

– Кто-нибудь сказал Кейт о том, что происходит?

Анна прижала коробку, пытаясь закрыть ее, как показано на картинке, но у нее не получалось.

– Мне ведь эти хлопья даже не нравятся.

Когда она сделала вторую попытку, коробка выпала из рук, и все содержимое рассыпалось по полу.

– Черт! – она залезла под стол, пытаясь собрать хлопья руками.

Я тоже опустилась на пол рядом с Анной и наблюдала, как она ссыпает хлопья в коробку. На меня она не смотрела.

– Мы купим для Кейт еще, когда она вернется домой, – осторожно заметила я.

Анна остановилась и взглянула на меня. Без обычной замкнутости она выглядела совсем девчонкой.

– Джулия, а если она меня ненавидит?

Я убрала прядь волос с ее лица.

– А если нет?

– Вывод такой, – рассуждал Семерка вчера. – Мы никогда не влюбляемся в тех, в кого нужно.

Я посмотрела на него, достаточно заинтригованная, чтобы собраться с силами и отлепить лицо от барной стойки.

– Я не одна такая?

– Нет, черт возьми. – Он отодвинул в сторону чистые стаканы. – Ну, подумай: Ромео и Джульетта пошли против системы, и видишь, чем это закончилось? Супермен влюбился в Луизу Лейн, хотя ему, конечно, больше подходит Женщина-Кошка. Доусон и Джои[21] – продолжать? Не говоря уже о Чарли Брауне[22] и рыжеволосой малышке.

– А ты? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Я уже сказал. Это происходит со всеми. – Он облокотился о барную стойку и был теперь так близко, что я видела темные корни его розовых волос. – Мою ошибку звали Липа.

– Я бы тоже ушла от того, у кого вместо имени название дерева, – посочувствовала я. – Парень или девушка?

Но ухмыльнулся.

– Этого я не скажу.

– Ну и чем же она тебе не подошла?

Семерка вздохнул.

– Ну, она…

– Ага! Ты сказал она!

Он закатил глаза.

– Да, детектив Джулия. Из-за тебя меня отсюда выгонят. Довольна?

– Не особенно.

– Я отправил Липу обратно в Новую Зеландию. У нее закончилась рабочая виза. Нужно было либо прощаться, либо жениться.

– И что с ней было не так?

– Абсолютно ничего, – признался Семерка. – Она убирала, как домовой. Никогда не позволяла мне мыть посуду, слушала все, что я хотел сказать. Она была ураганом в постели и была без ума от меня. Веришь или нет, но я был для нее единственным. Просто все это было на девяносто восемь процентов.

– А еще два?

– Знаешь, – он начал переставлять чистые стаканы на дальний конец стойки. – Чего-то не хватало. Я не понимал, чего именно, но не хватало. Если рассматривать отношения как живой организм, то одно дело, когда отсутствующие два процента – ноготь мизинца. Но когда их не хватает в сердце – это совсем другое. – Он повернулся ко мне. – Я не плакал, когда она садилась в самолет. Мы прожили вместе четыре года. А когда она уходила, я ничего не чувствовал.

– А у меня другая проблема, – поделилась я с ним. – У моих отношений было сердце, но не было тела, в котором жить.

– И что случилось потом?

– А что еще могло случиться? Оно разбилось.

Самое смешное: Кемпбелла притягивало ко мне, потому что я не была похожа ни на кого в школе Виллера. А меня тянуло к Кемпбеллу, потому что мне очень хотелось как-то привязаться к этому месту. Я знаю, что о нас судачили, его друзья пытались понять, почему Кемпбелл тратит свое время на такую, как я. Не сомневаюсь, они думали, что меня просто ничего не стоит затащить в постель.

Но мы этого не делали. После школы мы встречались на кладбище. Иногда разговаривали друг с другом стихами. Однажды мы даже попробовали разговаривать без буквы «с». Мы сидели спиной друг к другу и пытались прочитать мысли, притворяясь ясновидящими, будто он владел моим разумом, а я – его.

Я любила его запах, когда он наклонялся, чтобы лучше слышать меня, – запах нагретого солнцем помидора или высыхающего мыла на капоте машины. Я любила ощущать его руку на своей спине. Я любила.

– А что, если бы мы это сделали? – спросила я однажды вечером, оторвавшись от его губ.

Он лежал на спине, глядя, как луна качается в гамаке из звезд. Одна его рука была отброшена за голову, а другой он прижимал меня к себе.

– Что сделали?

Я не ответила. Просто поднялась на локте и поцеловала его таким долгим поцелуем, что, казалось, земля под ним поддалась.

– А-а, – прохрипел он. – Это.

– Ты когда-нибудь пробовал?

Он только улыбнулся. Я подумала, что, скорее всего, он спал с Маффи, Баффи или Паффи, или со всеми тремя сразу в раздевалке бейсбольной команды. Или после вечеринки у кого-то дома, когда от обоих пахло папиным бурбоном. Мне было интересно, почему тогда он не пытается переспать со мной. И я решила тогда, что причина в том, что я не Маффи, Баффи или Паффи, а Джулия Романо, которая недостаточно хороша.

– Ты не хочешь? – спросила я.

Это был один из тех моментов, когда я знала, что мы разговариваем не о том, о чем нужно. Я никогда раньше не переходила этот мост между словом и делом и, не зная, что сказать, прижала руку к его брюкам. Он отодвинулся.

– Бриллиант, – проговорил он, – я не хочу, чтобы ты думала, будто я здесь только поэтому.

Если вы встретите одинокого человека, не слушайте, что он вам говорит. Он один не потому, что ему так нравится, а потому, что пытался влиться в мир, но люди его все время разочаровывали.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что ты знаешь наизусть весь «Американский пирог», – ответил Кемпбелл. – Потому что, когда ты улыбаешься, виден твой кривоватый зуб. – Он посмотрел на меня долгим взглядом. – Потому что ты не такая, как все.

– Ты любишь меня? – прошептала я.

– А разве я не это только что сказал?

В этот раз, когда я начала расстегивать пуговицы на его джинсах, он не отодвинулся. Он был таким горячим в моих ладонях, что я подумала, останется ожог. В отличие от меня, Кемпбелл знал, что нужно делать. Он целовал, скользил, толкал, разрывал меня на части. Потом остановился.

– Ты не говорила, что ты девственница, – проговорил он.

– Ты не спрашивал.

Но он понял. Он задрожал и начал двигаться внутри меня – поэзия рук и ног. Я вытянулась и схватилась руками за надгробный камень, и высеченные на нем слова все еще стоят у меня перед глазами: «Нора Дин, родилась 1832, умерла 1838».

– Бриллиант, – прошептал он, когда все закончилось. – Я думал…

– Я знаю, что ты думал. – Как это бывает, когда ты отдаешься кому-то, он открывает тебя и видит, что получил не тот подарок, которого ожидал, но ему все равно приходится улыбаться, кивать и благодарить тебя?

Во всех моих неудачах в отношениях с мужчинами виноват Кемпбелл. Стыдно признаться, но, кроме него, у меня было только три с половиной мужчины, ни с одним из них я не стала более опытной.

– Хочешь, угадаю, – сказал Семерка вчера. – Первый хотел с твоей помощью забыть прежнюю любовь, а второй был женат.

– Откуда ты знаешь?

Он рассмеялся.

– Потому что ты – типичный случай.

Я окунула мизинец в свой мартини. Из-за обмана зрения палец казался сломанным и кривым.

– Еще один был из клуба, инструктор по виндсерфингу.

– Этот, наверное, был стоящим.

– Он был очень красивым, – ответила я. – А член размером с маленькую сосиску.

– Да ну!

– На самом деле я вообще ничего не чувствовала.

Семерка ухмыльнулся.

– Так это и была половинка?

Я стала красной как рак.

– Нет, был еще один парень. Я не знаю, как его зовут, – призналась я. – Я проснулась под ним после ночи вроде этой.

– Ты – жертва сексуальных крушений, – медленно проговорил Семерка.

Но это было не совсем так. Крушение – это случайность. А я бы прыгнула под колеса грузовика. Я бы даже привязала себя к паровозу. Какая-то часть меня верила, что появится супермен, но для начала нужно, чтобы жертва заслуживала спасения.

Кейт Фитцджеральд уже была привидением. Ее кожа стала прозрачной, а волосы такими светлыми, что сливались с подушкой.

– Как дела, детка? – пробормотал Брайан и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Думаю, Богатырские Игры придется пропустить, – пошутила она.

Анна топталась у двери рядом со мной. Сара протянула ей руку. Анна только этого и ждала и влезла на матрац Кейт, а я отметила про себя этот маленький жест матери. Потом Сара увидела на пороге меня.

– Брайан, что она тут делает?

Я ждала, что Брайан объяснит, но он, похоже, не собирался ничего говорить. Поэтому я нацепила улыбку и сделала шаг вперед.

– Я узнала, что Кейт сегодня лучше, и подумала, что могу с ней поговорить.

Кейт приподнялась на локтях.

– Вы кто?

Я ожидала, что Сара начнет нападать на меня, но заговорила Анна.

– Я не думаю, что это удачная идея, – произнесла она, хотя знала, что именно поэтому я и приехала. – Я имею в виду, что Кейт все еще слаба.

Мне понадобилась секунда, чтобы понять: в жизни Анны каждый, кто что-либо говорил, становился на сторону Кейт. И она делает все возможное, чтобы удержать меня на своей стороне.

– Вы знаете, Анна права, – поспешно вмешалась Сара. – Кейт только пришла в себя.

Я положила руку на плечо Кейт.

– Не беспокойся. – Потом повернулась к ее матери. – Как я понимаю, это вы хотели, чтобы слушание…

Сара перебила меня:

– Мисс Романо, мы можем поговорить в коридоре?

Мы вышли, и Сара подождала, пока медсестра с подносом в руках пройдет мимо нас.

– Я знаю, что вы обо мне думаете, – начала она.

– Миссис Фитцджеральд…

Она покачала головой.

– Вы на стороне Анны. Так и должно быть. Я была когда-то адвокатом и прекрасно понимаю. Это ваша работа, и вам нужно понять, почему мы стали такими, как есть. – Она потерла лоб. – Мое дело – заботиться о своих дочерях. Одна из них очень больна, а другая очень несчастна. Может, я еще чего-то не понимаю, но… Я знаю, что Кейт не поправится быстрее, если узнает, что вы пришли, потому что Анна не забрала свой иск. Поэтому я прошу вас не говорить ей об этом. Пожалуйста.

Я медленно кивнула, и Сара повернулась, чтобы идти к палате Кейт. Взявшись за дверную ручку, она заколебалась.

– Я люблю их обеих, – сказала она. И это уравнение мне предстояло решить.

Я сказала Семерке, что настоящая любовь – это преступление.

– Только до восемнадцати, – ответил он, закрывая кассовый аппарат.

К этому времени барная стойка стала частью меня, вторым телом, поддерживающим первое.

– Из-за тебя у кого-то останавливается дыхание, – продолжала я, размахивая пустой бутылкой из-под ликера. – Ты отбираешь у кого-то способность сказать хоть слово. Ты крадешь сердце.

Он помахал передо мной полотенцем.

– Любой судья отправил бы это дело в мусорную корзину.

– Тебя бы это не удивило.

Семерка расправил полотенце, чтобы вытереть стойку.

– Ну ладно. Может, это и тянет на мелкое преступление.

Я прижалась щекой к холодной влажной поверхности.

– Нет. Для жертвы это удар на всю жизнь.

Брайан и Сара повели Анну в кафе, оставив меня наедине со сгорающей от любопытства Кейт. Думаю, что можно посчитать по пальцам, когда ее мать осознанно становилась на чью-либо еще сторону. Я объяснила, что помогаю семье принять некоторые решения, касающиеся здоровья.

– Вы из комитета по вопросам медицинской этики? – угадывала Кейт. – Или из юридической службы больницы? Вы похожи на адвоката.

– А как выглядят адвокаты?

– Как доктора, когда не хотят говорить о результатах твоих анализов.

Я придвинула стул.

– Что ж, рада слышать, что тебе уже лучше.

– Да, мне сегодня лучше, чем вчера, – ответила Кейт. – Вчера от лекарств я бы перепутала Оззи и Шерон Осборн с Оззи и Харриет из музыкальной комедии.

– Ты знаешь, каково на сегодня состояние твоего здоровья? Кейт кивнула.

– После пересадки костного мозга не произошло отторжения трансплантата, что, с одной стороны, хорошо, потому что это ударило по лейкемии, но, с другой стороны, появились проблемы с кожей и органами. Врачи давали мне стероиды и циклоспорин, и это помогло контролировать ситуацию. Но в то же время посадило мне почки, и проблему нужно решить в течение месяца. Это всегда так: как только заделаешь одну дырку в плотине, тут же появляется другая. Во мне все время что-то разваливается.

Она говорила спокойно, будто я спросила ее о погоде или о больничном меню. Я могла бы поинтересоваться, разговаривала ли она с нефрологом о пересадке почки или как она чувствует себя после такого множества болезненных процедур. Именно этого Кейт от меня и ждала. Вероятно, потому мой следующий вопрос был совсем другим.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Никто никогда меня об этом не спрашивал. – Она внимательно посмотрела на меня. – А почему вы думаете, что я вырасту?

– А почему ты считаешь, что не вырастешь? Разве не для этого ты делаешь все процедуры?

Когда я уже было решила, что она не ответит, Кейт заговорила.

– Я всегда хотела стать балериной. – Ее руки взлетели вверх, словно она встала в позицию. – Знаете, что есть у балерин?

«Нарушение пищеварения», – подумала я.

– Абсолютный контроль. Когда речь идет о теле, они всегда знают, что произойдет и когда. – Потом, будто вернувшись обратно в палату, она пожала плечами. – В любом случае…

– Расскажи мне о своем брате.

Кейт рассмеялась.

– Как я понимаю, вы еще не имели удовольствия познакомиться с ним?

– Еще нет.

– Вы все поймете в первые тридцать секунд знакомства. Он постоянно лезет туда, куда не следует.

– Ты имеешь виду наркотики, алкоголь?

– Не только, – ответила Кейт.

– Вашей семье трудно с этим справиться?

– В принципе, да. Хотя не думаю, что он делает это специально. Это его способ обратить на себя внимание, понимаете? Представьте, что вы белка, живущая в клетке со слоном. Разве кто-то подойдет к клетке со словами: «Эй, смотри какая белка!»? Нет, потому что есть кто-то, которого замечают в первую очередь. – Кейт провела пальцами по трубке, выходящей из ее груди. – Иногда он ворует в магазине, иногда напивается. В прошлом году отправлял письма с сибирской язвой. Так Джесси и живет.

– А как Анна?

Кейт начала собирать одеяло на коленях в аккуратные складки.

– Был год, когда все праздники, даже День Памяти, я пролежала в больнице. Это, конечно, не было запланировано, просто так получилось. В моей палате на Рождество стояла елка, в столовой были пасхальные яйца на Пасху, мы переодевались в костюмы на Хеллоуин. Анне было около шести лет, и она закатила истерику, потому что в День независимости не разрешили приносить бенгальские огни. – Кейт посмотрела на меня. – Она убежала. Не далеко, ее поймали в вестибюле. Она тогда сказала мне, что собиралась найти себе другую семью. Я уже говорила, ей было только шесть, и никто не воспринял этого всерьез. Но я всегда думала, как это – быть нормальной? Поэтому я прекрасно понимала, почему она это сделала.

– Когда ты себя хорошо чувствуешь, вы с Анной ладите?

– Наверное, как и другие сестры. Мы ссоримся из-за дисков, обсуждаем хорошеньких ребят. Воруем друг у друга красивый лак для ногтей. Я кричу, если она трогает мои вещи, она поднимает на уши весь дом, если я беру ее вещи. Иногда она классная. Иногда мне хочется, чтобы ее не было в нашей семье.

Это звучало так знакомо, что я улыбнулась.

– У меня есть сестра-близнец. Каждый раз, когда я так говорила, мама спрашивала, могу ли я действительно представить себя единственным ребенком.

– И вы могли?

Я рассмеялась.

– Ну… конечно, иногда я могла представить себе жизнь без нее.

Кейт даже не улыбнулась.

– Видите, – сказала она. – Анне тоже приходилось представлять жизнь без меня.

Сара

1996

В восемь лет Кейт так вытянулась, что казалась сплетением солнечного света и длинных трубок, а не девочкой. Я уже третий раз за утро заглядывала в ее комнату и каждый раз видела ее в новом наряде. На этот раз в платье с рисунком из красных вишен.

– Ты опоздаешь на собственный день рождения, – предупредила я ее.

Кейт быстро сняла платье.

– Я выгляжу как мороженое с вишневым вареньем.

– Бывает и хуже, – заметила я.

– На моем месте ты бы надела розовую юбку или полосатую?

Я посмотрела на юбки, валяющиеся на полу.

– Розовую.

– Тебе не нравятся полоски?

– Тогда надевай полосатую.

– Я буду в вишнях, – решила она и повернулась, чтобы взять платье. У нее на бедре был синяк размером с пятак, и он, как вишня, просвечивался через ткань.

– Кейт, что это? – спросила я.

Изогнувшись, она посмотрела на свое бедро.

– Ударилась, наверное.

Уже пять лет у Кейт была ремиссия. Сначала, когда оказалось, что переливание крови от пуповины помогло, я все время ждала, что ее диагноз окажется ошибкой.

Когда Кейт жаловалась, что у нее болят ноги, я неслась с ней к доктору Шансу, уверенная, что боль – признак рецидива, а оказывалось, что ей стали малы кроссовки. Когда она падала и получала царапины, прежде всего проверяла, сворачивается ли кровь.

Синяк появляется из-за кровотечения в подкожной ткани, обычно – но не всегда – в результате травмы.

Я говорила, что прошло уже целых пять лет?

В комнату заглянула Анна.

– Папа говорит, что подъехала первая машина и пусть Кейт спускается, одетая хоть в мешок. А что такое мешок?

Кейт натянула через голову платье, одернула подол и потерла синяк.

– Вот так, – сказала она.

Внизу ждали двадцать пять второклассников, торт в форме единорога и студент, которого наняли, чтобы он делал мечи, медведей и короны из длинных надувных шариков. Кейт открывала подарки: блестящие бусы, набор для рукоделия, разные принадлежности для Барби. Самую большую коробку она оставила напоследок – ту, которую подарили мы с Брайаном. В стеклянном аквариуме плавала золотая рыбка с роскошным хвостом.

Кейт всегда хотела какое-то живое существо. Но у Брайана аллергия на кошек, а собаки требуют много внимания. Поэтому мы пришли к такому решению. Кейт была на седьмом небе. Она носилась с рыбкой до конца праздника. Она назвала ее Геркулес.

Когда мы убирали после праздника, я поймала себя на том, что наблюдаю за золотой рыбкой. Блестящая, как монета, она плавала кругами, счастливая в своем заточении.

Понадобилось тридцать секунд, чтобы понять: все планы, которые я самонадеянно записывала в календарь, рушатся. Понадобилось шестьдесят секунд, чтобы понять: как бы я себя ни обманывала, жизнь моя не была такой, как у всех.

Обычный анализ костного мозга, запланированный задолго до того, как я увидела синяк, выявил патогенные промиелоциты. Анализ полимеразной цепной реакции, который позволяет изучить ДНК, показал, что у Кейт сместились 15-я и 17-я хромосомы.

Все это означало, что у Кейт молекулярный рецидив, и это были далеко не все клинические симптомы. Возможно, у нее еще месяц не будет проблем с дыханием. Возможно, еще год в ее моче и стуле не будет крови. Но рано или поздно это случится.

Слово «рецидив» произносилось так же, как и «день рождения» или «срок уплаты налога». Помимо воли это стало частью твоего внутреннего календаря.

Доктор Шанс объяснил, что один из главных дискуссионных вопросов в онкологии – ремонтировать деталь, когда она еще не сломалась, или ждать, пока выйдет из строя весь механизм. Он рекомендовал Кейт пройти курс лечения третиноином. Это лекарство выпускается в таблетках размером в пол-пальца, а рецепт позаимствован в древнекитайской медицине, которая использовала его много лет. В отличие от химиотерапии, которая убивает все на своем пути, третиноин действует избирательно – на 17-ю хромосому. Поскольку смещение 15-й и 17-й хромосом препятствует нормальному созреванию промиелоцитов, третиноин помогает разъединить связанные гены… и останавливает патологический процесс.

Доктор Шанс сказал, что благодаря третиноину у Кейт, возможно, опять наступит ремиссия.

Или у нее может выработаться устойчивость к третиноину.

– Мама? – В комнату, где я сидела на диване, вошел Джесси. Я сидела так уже несколько часов, не в силах заставить себя встать и что-то делать. Зачем собирать завтрак в школу, или подшивать брюки, или оплачивать счета?

– Мама? – повторил Джесси. – Ты же не забыла, правда?

Я посмотрела на него, не понимая ни слова.

– Что?

– Ты говорила, что мы поедем покупать мне новые бутсы, после того как мне снимут брекеты. Ты обещала!

Да, обещала. Потому что тренировки по футболу начинаются через две недели, а старые бутсы ему уже малы. Но я не была уверена, что выдержу поход к стоматологу, где девушка в регистратуре будет улыбаться Кейт и говорить, как обычно, какие у меня красивые дети. А в самой мысли о том, чтобы пойти в спортивный магазин, было что-то откровенно непристойное.

– Я позвоню стоматологу и скажу, что мы не придем.

Страницы: «« « ... 7891011121314 » ... »»