Государево дело Оченков Иван

– Вам плохо? – встревоженно спросил я.

– Нет, – помотала головой герцогиня. – Я счастлива! Теперь, ещё раз увидев вас, я могу умереть спокойно.

– Матушка, о чем вы говорите? Вам всего-то…

– Не очень-то вежливо говорить даме о её возрасте! – сверкнули глаза Клары Марии. – Впрочем, сын мой, я нисколько не лукавлю, подобно другим старухам, любящим поминать всуе свою скорую смерть. Нет, мой век прожит и скоро я оставлю этот мир. Но меня утешает мысль о том, что вы уже добились многого, а если Господь будет милостив, то достигнете ещё больших высот.

– Куда уж выше, матушка. Я и без того – царь.

– Верно и о Вашем мудром правлении, Ваше Величество, идет молва по всему Христианскому миру! – с легкой долей иронии провозгласила Клара Мария, но тут же вернулась к деловому тону. – Кстати, какова истинная цель вашего визита?

– Хотел посетить одно мероприятие неподалеку, – уклончиво ответил я матери.

– О! Вы наконец-то вспомнили, что у вас есть владения в Империи и что они тоже нуждаются в вашем попечении?

Сарказм в голосе герцогини стал таким явственным, что я невольно начал оправдываться.

– Но, матушка, у меня в России столько дел, что, иной раз, голова идет кругом!

– Чем же, позвольте спросить, вы занимались все эти семь лет? Ах, да, знаю. Вы с большим успехом воевали!

– Не только, но, в общем, да.

– Вместо того чтобы управлять государством?

– Я бы сказал, вместе! Честно говоря, я не припомню и года, чтобы не пришлось отражать какое-нибудь нашествие. Не поляков так татар, не татар так датчан, не датчан, так ещё кого-нибудь…

– Странно, мне показалось, что это вы напали на Эзель?

– Исключительно в целях превентивной обороны!

– Пусть так. Но каковы ваши теперешние планы?

– На сей раз, я хотел бы заняться борьбой за мир.

– Не самое обычное для вас амплуа. Но каким образом?

– Я полагаю, если протестантские княжества объединятся и покажут императору свою решимость, то разрастание конфликта удастся избежать.

Некоторое время Клара Мария с изумлением смотрела на меня, как будто не узнавая, а затем участливым голосом спросила:

– Сударь мой, а что вы вообще знаете о расстановке сил в Нижне-Саксонском Имперском округе?

– Честно говоря, немного!

– Что же, по крайней мере, откровенно… Ладно, слушайте.

Пока она говорила, я не уставал удивляться произошедшей с ней переменой. Только что герцогиня Клара Мария выглядела глубоко больной женщиной, уставшей от выпавших на её долю невзгод, а теперь взгляд её стал острым, голос бодрым, а ум обнаружил ясность, какую я, говоря по совести, не ожидал уже встретить.

– Итак, – начала ликбез матушка, – Нижне-Саксонский округ состоит из четырех более-менее крупных герцогств, посреди которых понатыкано множество мелких владений, а так же имперских и вольных городов. Первым среди них, не кривя душой, можно назвать герцогство Мекленбург. Ранее разделённое на три независимых владения со столицами в Шверине, Гюстрове и Стрелице, оно, после известных событий, естественным образом объединилось и теперь подвластно Вашему Величеству. Не будучи изначально самым сильным и богатым Мекленбург, тем не менее, вышел на первые позиции. Причина тому – внутреннее единство и то обстоятельство, что его герцог стал русским царем.

– И это правильно! – кивнул я.

– Следующими следует признать владения связанные с датским королевским домом, прежде всего Гольштейн-Глюкштадт и Шлезвиг-Гольштейн.

В первом правит сам Кристиан IV, а во втором его племянник – Фридрих. Он молод, амбициозен и, насколько мне известно, ваш поклонник. К ним следует присовокупить епископства Бременское и Любекское, находящиеся во владении Иоганна Фридриха Голштейн-Гогтопрского – родного дяди герцога Фридриха.

– О, семейка! А сами Бремен и Любек?

– Бремен, Любек, Гамбург, Гослар, Мюльгаузен и прочие Имперские города совершенно независимы и подчиняются только императору, ну и своим магистратам, разумеется.

– А Брауншвейг?

– Сам город, как я надеюсь вам известно, после изгнания Вельфов является вольным и не имеет сеньора. Имперским он, впрочем, так и не стал, а потому предшественники моего мужа неоднократно пытались вновь подчинить его себе, но пока безуспешно. Что же касается самого герцогства, то оно формально разделено на четыре части: Целле, Грубенгаген, Каленберг и Вольфенбюттель. В последнем, а так же Грубенгагене правит мой муж Август. В Каленберге и прочих владениях его брат – Юлий Эрнст.[105]

– А почему их не объединить?

– Господи, вы и об этом забыли! Один сеньор – один голос. Если крупные владетели присоединяют к себе мелкое, его голос не прибавляется к новому сеньору, а обнуляется. Именно поэтому они стараются усадить на эти крохотные троны своих отпрысков или братьев.

– Что делает, – переспросил я, – обнуляется?

– Именно, а что вас удивляет?

– Ничего-ничего, милый обычай.

– Я тоже так думаю. Но, продолжим. Последним по списку, но не по значению будет герцогство Саксен-Лауэнбург. Правит в нем герцог Август – потомок некогда могущественного и многочисленного рода Асканиев. Надо сказать, что многочисленность этот род сохранил, а вот могущество в значительной степени утратил. Кстати, его мать Маргарита и мой отец Богуслав XIII – родные брат и сестра.

– Так герцог мне почти что дедушка?

– Двоюродный.

– Как интересно. Ещё есть крупные игроки?

– Ну, как не быть! Гогенцоллерны и Вительсбахи.

– А они-то, каким боком?

– Всё просто. Маркграф Кристиан Вильгельм ещё двадцать лет назад получил титул светского архиепископа Магдебурга. Император его не утвердил, но, тем не менее, маркграфы Бранденбургские считают своим правом лезть в дела нашего округа.

– Кто бы сомневался, а баварцы?

– Примерно то же самое. Фердинанд Баварский является архиепископом в Гильдсгейме, правда, на сей раз, признанным и императором, и местными.

– А он случайно не католик?

– Ну что вы, Ваше Величество. Ни малейшей случайности в этом нет, поскольку он действительно добрый католик и ярый сторонник Габсбургов.

– В протестантском княжестве?

– А с чего вы взяли, что оно чисто протестантское? Там весьма много католиков и даже монастыри до сих пор не секуляризированы.

– Какое упущение… А что за монастыри?

– Иезуитские и капуцинов, насколько я помню. А это имеет значение?

– Как знать. Хотя я интересовался мужские они или женские.

– Боже правый, и это государь такой огромной и великой страны как Русское царство! И как вас только терпят ваши подданные?

– Всё просто матушка. До меня в России была Смута, развал, можно сказать, лихие времена. При мне, несмотря ни на что – стабильность. Люди это ценят.

– Мы – немцы, тоже ценим стабильность. А потому очень мало кто поддерживает притязания Фридриха Пфальцского на трон Богемии. Можно даже сказать, что общее мнение на стороне императора.

– Что же, с князьями всё ясно, но что обо всем этом думают в городах?

– То же самое, сын мой. Представители нобилитета полагают императора гарантом их прав и вольностей, а потому не торопятся вступаться за единоверцев. Низы настроены более решительно, но их мнение мало кого интересует.

– Кто представляет интересы императора на этом съезде?

– Граф Хотек.

– Где-то я слышал это имя…

– Немудрено. Он давно на службе у Фердинанда и часто выполняет щекотливые поручения своего сюзерена.

– Не этот ли достойный муж был послом к королю Сигизмунду пару лет назад?

– Да.

– Последний вопрос, матушка. Могу ли я рассчитывать на поддержку вашего супруга и его брата?

– Нет! – отрезала помрачневшая герцогиня.

– Так категорично?

– Увы, сын мой. И Август и Юлий Эрнст – сторонники нейтралитета, а у Вашего Величества репутация удачливого военного вождя, а потому в ваше миролюбие никто не поверит. К тому же…

Последние слова матери, сказанные с неприкрытой горечью, заставили меня насторожиться, и я счел нужным переспросить:

– К тому же, что?

– К тому же Вы – мой сын.

– И с каких пор это стало проблемой?

– С тех самых, когда в младенческом возрасте умер ваш брат Генрих Август. Моему мужу нужны наследники, а я так и не сумела дать их ему. И теперь он с нетерпением ждет, когда я освобожу его…

– Это ужасно.

– Нет, сын мой. Это – жизнь.

– Поэтому вы так привязались к Марии Агнессе?

– Вполне возможно. Ваша дочь – чудо, впрочем, вы ведь и сами могли в этом убедиться…

– Это да. Впрочем, у нас не было времени пообщаться, как следует. Я не принадлежу себе. Иногда мне кажется, что я имею свободы не намного больше, чем гребец прикованный к веслу на галере.

– Ну-ну, – губы Клары Марии скривились в лёгкой усмешке. – Где-то я это уже слышала. Впрочем, хватит о делах. Соблаговолите кликнуть моих слуг, мне надо отдать распоряжения о размещении Вас и Вашей свиты.

– А вот это очень кстати, – кивнул я. – Нам нужно привести себя в порядок, чтобы произвести должное впечатление на участников съезда.

На следующий день, после небольшого отдыха, мы выступили в Брауншвейг, благо до него от Вольфенбюттеля не более двадцати верст, а по распоряжению матушки нам дали свежих лошадей из герцогских конюшен. В общем, до города мы добрались довольно быстро, немало озадачив своим видом и количеством городскую стражу.

– Кто вы такие? – настороженно поинтересовался из-под шлема, командовавший ею капрал.

– Князь-епископ Шверина пожелал посетить съезд, – важно объявил ему с козел кучер Ульриха Датского.

– Что-то свита у вашего епископа великовата, – хмыкнул тот, окидывая взглядом следующую за каретой кавалькаду из моих рынд и ратников Михальского. – А эти кто, поляки?

– Тебе, не всё ли равно? – огрызнулся тот.

– Вы что-то имеете против поляков? – спросил я, выезжая вперед.

– Ничего, Ваша Милость, кроме того, что они паписты и еретики, – пожал плечами старый служака. – Хотя с этим съездом, в наш город кто только не приехал. Прямо как на Ноевом ковчеге – всякой твари по паре! Теперь вот ещё и пшеки. Ладно уж, проезжайте.

– Вот холера! – выругался Корнилий, приняв замечание капрала на свой счет, после чего махнул рукой своим нукерам, дескать, поехали.

Съезд проходил в самом центре Брауншвейга, в бывшем герцогском замке «Данкарвароде», помнившем ещё легендарного герцога Генриха Льва. Когда-то это была по-настоящему укрепленная цитадель, но за время, но за время прошедшее с освобождения стены и башни успели обветшать, а кое-где и разрушиться, утратив таким образом всякое военное значение. Примерно шесть лет назад городские власти стали перестраивать герцогский дворец в стиле ренессанс, но, судя по всему, закончится эта работа ещё не скоро.

Тем не менее, убранство помещений, отведенных для съезда, пребывало в достаточно пристойном виде. Очевидно, что о нём новые хозяева всё-таки заботились, что совершенно не мешало моему благородному отчиму и его братцу Юлию Эрнсту смотреть на окружающую обстановку как на свою собственность, лишь по какому-то недоразумению, принадлежащую кому-то ещё.

Помещение для заседаний, судя по всему, прежде было тронным залом. Сейчас, разумеется, никакого трона нет, а делегаты рассажены согласно своему рангу. Для герцогов и князей стоят кресла, остальные довольствуются скамьями, причем для нобилей они обиты темно-красным бархатом, а вот представители городов мостят свои зады на голые доски.

Центр занимает представитель императора – граф Хотек. Рядом с ним в лиловой сутане с важным видом сидит архиепископ Фердинанд Баварский. Довольно представительный мужчина с умным лицом. Судя по рассказам Ульриха, человек он волевой и решительный. Прежний епископ Гильдейгейма не отличался излишней набожностью и даже нажил с некоей Гертрудой фон Плеттенберг двоих детей. Стоит ли удивляться, что клир был под стать своему пастырю? Заняв кафедру, Фердинанд взялся за наведение порядка, лишил сана всех священников имевших любовниц, пресек злоупотребления местной администрации и вообще навел порядок.

Помимо всех прочих титулов, он – архиепископ Кёльнский и, следовательно, член коллегии курфюрстов Священной Римской Империи. В принципе, именно у него самое высокое положение уз присутствующих. Кроме меня, разумеется.

По правую руку от него расположились «соглашатели». Так я про себя называю протестантских князей – сторонников императора. В их числе и мой отчим со своим братом. Чуть поодаль жмутся представители имперских городов. Вся эта публика желает одного, чтобы их не трогали и потому готовы на любые уступки.

Слева стройными рядами держатся «датчане». Иными словами, сторонники датского короля. В принципе, большинство из них действительно представители Ольденбургского дома. Шлезвиг-Гольштейн-Гогторп – Глюкштад… прости Господи, язык сломаешь! Вот эти никаких уступок не хотят, но к войне так же не готовы. Но это уже решать королю Кристиану, а не им.

Наше крайне эффектное появление сломало сложившийся консенсус напрочь. До сих пор представитель Мекленбурга, мой старый знакомый барон фон Радлов, согласно полученным от герцогини Софии инструкциям сидел ровно и не высовывался, так что все и думать забыли интересоваться позицией Никлотингов. И тут вхожу я – весь в белом!

То есть, конечно, ничего белого на мне не было, напротив, Моё Величество одето, подчеркнуто скромно, в рейтарский мундир. Из украшений только две орденские цепи на груди. Датский орден Слона и шведский Меча. Что, в принципе, достаточно, ибо ордена эти легко узнаваемы и известен только один человек, имеющий право носить их оба. Я – Великий герцог Мекленбурга Иоганн Альбрехт III.

В зале повисла напряженная тишина. Произносивший речь, герцог Август Саксен Лауэнбургский замолчал на полуслове. Присутствующие, ошарашено уставились на моих рынд с черных кафтанах с вышитыми золотом двуглавыми орлами на груди. На меня, на разодетого в пух и прах Ульрика и знакомого многим по прежним посольствам дьяка Рюмина в долгополой ферязи.

Клим вышел вперед и нараспев начал читать мой титул по-немецки: – Великий государь, царь и великий князь всея Руси…

«Вот тебя тут и не хватало» – читалось на лицах присутствующих, но вбитая в немцев на генном уровне склонность к порядку сыграла свою роль и делегаты начали вставать. Первыми подскочили представители городов, за ними последовали мелкие князьки, затем, приосанившись, встали герцоги и, наконец, остался сидеть только Фердинанд Баварский.

– Сидите-сидите, Ваше Преосвященство, – помахал я ему рукой. – Вам, вероятно, трудно вставать в Ваши лета. Что же касается остальных, то Мы рады приветствовать Вас!

С этими словами, я приложил два пальца к полям своей шляпы, после чего с нахальным видом уселся в поданное мне кресло и милостиво кивнул делегатам, дескать, что стоите? Пока те ошарашено рассаживались, Ульрих Датский плюхнулся в соседнее кресло и с победным видом оглядел своих голштинских родственников. Вообще, Шверинский епископ рассказал мне кучу подробностей обо всех присутствующих. Причем, если матушка делала упор на деловых и личных качествах владетелей Нижне-Саксонских земель, то кузен поведал обо всех сплетнях за последние пятнадцать лет. В принципе, тоже информация.

– Прошу прощения, Ваша Светлость, – обратился я к герцогу Августу. – Я невольно прервал Вас, но прошу продолжать. Вы, кажется, толковали о необходимости преемственности и стабильности?

– Гхм, – закашлялся тот, – Именно так, Ваше… гм, Королевское… то есть Царское… Величество.

– Я так понимаю, вы сейчас о Фридрихе Пфальцском, которого беззаконно пытаются лишить его земель и титула курфюрста?

– Фридрих Пфальцский сам накликал на себя беду, пытаясь занять трон Богемии, на что у него не было никаких прав! – вспыхнул архиепископ.

– Бог с ней с Богемией, – отмахнулся я. – Она, Слава Создателю, не входит в состав нашего округа и потому тамошние дела Нас не касаются. Но вот то, что император решил, будто имеет право по своему усмотрению лишать земель и титулов представителей знати, не может не вызывать у Нас известной тревоги. Сегодня под удар попал Фридрих V, а завтра Фердинанд Штирийский войдет во вкус и захочет лишить короны ещё кого-нибудь. Скажем, в Брауншвейге.

– А почему в Брауншвейге? – вскинулся Юлий Эрнст. – Мы ничего предосудительного не делали…

– Разве трудно придумать повод? Мало ли, вероисповедание ваше ему не понравится. Вы ведь лютеранин, не так ли?

– Скорее, Его Императорскому Величеству может не понравиться некий князь, принявший схизму, – желчно заметил граф Хотек, заслужив одобрительный гул и смешки от сторонников императора.

– Вполне вероятно, – не стал спорить я. – Однако Мы, в отличие от большинства здесь присутствующих, можем позаботиться о своих землях.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился граф.

– А что, Наш кузен – королевич Владислав, вам не рассказывал?

Теперь смешки последовали с другой стороны. Хотя протестантские князья и не были осведомлены о роли графа Хотека в организации похода на Москву, то уж о разгроме польской армии знали все и не могли не позлорадствовать над неудачей католиков.

– Москва далеко от Ростока, – процедил сквозь сжатые губы Фердинанд Баварский.

– Брауншвейг ещё дальше, но, тем не менее, я здесь!

Услышав мои последние слова, один из молодых людей в герцогской короне вскочил и демонстративно похлопал в ладоши, показывая полное одобрение моим словам.

– Кто это? – тихонько спросил я у Ульрика.

– Фридрих Гольштейн-Гогтопрский, – так же тихо ответил мне он.

– Что Вы, Ваше Величество, можете нам предложить? – громогласно спросил юноша.

– Прежде всего, гхм, – прокашлялся я, поднимаясь из кресла, – Мы, желаем твёрдо заявить, что Нашей единственной целью является установление мирных и добрососедских отношений со всеми присутствующими здесь. И, Господь Свидетель, никаких иных чаяний у нас нет! Владения Наши велики и обильны, а посему Мы не желаем территориальных приобретений. Залогом растущего благосостояния Наших земель, Мы полагаем покровительство торговле, ремеслам и наукам, а отнюдь не войну. Но ежели, Наши кроткие увещевания не будут услышаны, то Мы оставляем за собой полную свободу действий!

Всё время этой выспренной речи, я расхаживал перед делегатами округа, то и дело, вглядываясь в глаза фюрстам или епископам. Одни отвечали мне такими же твердыми и честными взглядами, другие отворачивались, потупив взор, третьи начинали оглядываться на своих соседей или покровителей.

– Что предложил ваш пасынок? – немного растерянно поинтересовался у герцога Августа его брат.

– Мир, – коротко ответил тот.

– А кто не согласится? – робко спросил какой-то горожанин.

– А из тех, кто против, он дух вышибет! – немедля ответил отчим, вызвав у присутствующих смешки, перешедшие затем в полноценный хохот.

– Примерно так, – охотно согласился я. – Но главное, я предлагаю всем вам, господа, объединиться. Если мы выступим единым фронтом, то нам, наверняка удастся оградить свои земли от невзгод, выпавших на долю Богемии или Пфальца.

– Прекрасные слова! – неожиданно поддержал меня граф Хотек. – Видит Бог, я готов подписаться под каждым из них…

– И что же вас останавливает?

– Только то, что в этих действиях нет никакого смысла! Я уполномочен Его Императорским Величеством, заверить всех присутствующих, что Фердинанд не имеет ни к кому из них вражды. Совсем напротив, он желает править милостиво и справедливо, а потому готов всеми силами защищать прежние вольности своих подданных и вассалов. Что же до Фридриха Пфальцского, то он сам выбрал свою судьбу…

– Да здравствует Император! – перекрыли его последние слова, выкрики «соглашателей».

– Клим, – обернулся я к своему спутнику. – Договорись о встрече со всеми делегатами.

– А с Хотеком?

– С ним в первую очередь!

Как я и предполагал, граф Хотек и Фердинанд Баварский остановились вместе, сняв для себя большой дом неподалеку от Старой Ратуши. Ратуш, к слову, в городе несколько. Есть Старая, есть Новая, которой тоже уже лет двести, а вдобавок к ним такие же учреждения имеются во всех крупных районах. Кроме того, Брауншвейг наряду с Парижем и Гентом «славится» своим буйным населением и склонностью к разного рода «революциям», называемыми тут «сменами». Городской нобилитет, состоящий из крупных негоциантов, враждует с цехами ремесленников, те, в свою очередь, с торговцами поменьше и все вместе они готовы дружно вцепиться друг другу в глотки, а уж про «любовь» к бывшим сюзеренам и говорить нечего.

От прочих фахверковых[106] домов резиденция курфюрста и посланника императора отличалась только размерами и стражей. Несколько угрюмых здоровяков в кирасах и шлемах морионах, вооруженные алебардами, неприязненно покосились на меня и моих спутников, но, видимо, будучи заранее предупрежденными о визите слегка посторонились.

– Проходите, – мрачно пробасил старший из них.

– Проходите, Ваше величество! – со значением в голосе поправил его Михальский, положив руку на эфес своей корабелы.

– Ваше Величество, – не стал спорить начальник караула. – Вы можете пройти, но вашим спутникам придется остаться здесь или сдать оружие.

– Да как ты смеешь, пся крев! – заревел литвин и если бы не моё вмешательство, дело наверняка дошло бы до смертоубийства.

– Отставить, – коротко велел я, и положил руку на плечо своего телохранителя. – Подожди меня здесь, дружище.

– Государь, позвольте мне пойти с вами? – раздувая ноздри от гнева, попросил он. – Если понадобится, то я справлюсь и без сабли!

– Нет, – покачал я головой. – Со мной пойдет Рюмин, а ты останься здесь.

– Как вам будет угодно.

– Но если наш визит затянется, то…

– Будь покойны, государь, мы разнесем этот дом по камешку! – пообещал мой телохранитель.

– Я на тебя надеюсь.

Посланцы императора приняли нас в небольшой комнате скудно освещенной сквозь маленькое окошко лучами заходящего солнца. Фердинанд Баварский сидел в высоком кресле с молитвенником в руках, но, увидев меня, поднялся и наклонил голову в знак приветствия. Чех проявил больше почтения, что, в общем, неудивительно. Всё-таки он по сравнению имперским князем, каковым я был прежде, мелкая сошка. Что уж тут говорить о царе всея Руси.

– Мы счастливы приветствовать Ваше Царское Величество в нашей скромной обители! – начал Хотек голосом, в котором не чувствовалось ни малейшего энтузиазма.

– Взаимно, граф, – хмыкнул я, усаживаясь на стул.

– Прикажете подать Вам вина, или может быть закусок?

– Благодарю, я сыт.

– Тогда, быть может, вы расскажете нам о цели своего визита? – подал, наконец, голос епископ.

– Разумеется. Клим, изложи этим господам суть наших предложений императору.

Продолжавший стоять Рюмин, тут же развернул лист бумаги и стал зачитывать его содержимое:

– Мы, Великий Государь, Царь и Великий князь Всея Руси и прочая и прочая, предлагаем возлюбленному нашему брату Кесарю Римскому Фердинанду союз против султана Османа II…

– Что? – удивленно переспросил архиепископ, перебив Клима. – Возлюбленного брата?

– А что вас так удивляет, Ваше Преосвященство?

– Вы всерьез полагаете себя равным императору?

– А почему нет.

– Но это неслыханно! – возмутился курфюрст. – Император Священной Римской Империи – высочайший титул среди христианских государей!

– Осмелюсь напомнить, господа, – подал голос Рюмин, – что в переписке между Москвой и Веной, блаженной памяти государь Иван Васильевич именовался не иначе, как «Божьей милостью Цесарь, Владетель всероссийский и Великий князь»!

– Но Его Святейшество Папа не признает этого титула!

– И сколько полков может выставить Павел V?

Пока озадаченные посланцы императора переглядывались между собой, я продолжил «ковать железо, не отходя от кассы».

– Послушайте, господа. Это мое предложение вашему сюзерену и только ему решать, принять его или нет. Мы можем стать союзниками, можем соблюдать нейтралитет, а можем начать вражду. Выбор за ним.

– Мы передадим Ваше послание, – хмуро отозвался Хотек и тут же задал вопрос: – Ваше Величество, а известно ли вам, что Оттоманская Империя находится в состоянии войны с Речью Посполитой?

– И у поляков не так много шансов отбиться, – кивнул я. – Во всяком случае, пока Владислав занят войной, которая его совершенно не касается.

– Очень может быть, – покивал головой чех. – Но как вы думаете, куда направятся турки, если победят?

– Кстати, я совсем забыл поздравить Ваше Величество с взятием Азова, – добавил баварец и впервые за время разговора позволил себе скривит губы в усмешке.

– Спасибо, – вернул я ему улыбку. – Но знаете, что самое интересное? Мне ничего не стоит приказать казакам оставить его. Представляете ситуацию? Султан Осман II соберет армию и уже приготовится выступить, как придет известие, что цель достигнута, и нет никакой надобности тащиться по степям. Даже не знаю, что он предпримет в таком случае? Может снова ударит с освободившимися войсками по Речи Посполитой, а может, пойдет на Вену… Кто знает?

– Или на Персию? – пытливо взглянул на меня Хотек.

– Тоже возможно. Кстати, у меня с шахом Аббасом прекрасные отношения.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, кроме того, что персы и турки могут урегулировать свои разногласия, а могут сойтись в новом противостоянии. Всё в руках Божьих, не так ли?

– Аминь, – кивнул архиепископ и осенил себя крестным знамением.

– Ну, вот и поговорили, – решительно поднялся я со своего места. – Доброй ночи, господа. Нам надо поторапливаться, а то мои спутники, оставшиеся на улице, могут превратно истолковать такое долгое отсутствие.

– Я передам Его Величеству все, что вы сказали, – заверил провожавший нас Хотек.

– Прекрасно. Я надеюсь на вас, любезный граф.

– Но неужели вы и впрямь настроены столь решительно, что готовы выступить против императора?

– Как вам сказать, – остановился я и пристально взглянул в глаза чеха, – на беды Фридриха Пфальцского мне, откровенно говоря, плевать! Но если войска Фердинанда хотя бы приблизятся к моим границам, это, несомненно, станет казус белли[107].

– Я понял вас, Ваше Величество.

Собрать протестантских князей оказалось проще. Услышав, что я желаю с ними переговорить, они сами явились в резиденцию занятую герцогом Августом и теперь с нетерпением ожидали моего возвращения.

– Что вам сказал Фердинанд Баварский? – с нескрываемым любопытством поинтересовался Ульрих, встретивший меня буквально у порога.

– Ничего особенного. – Жаль, что вы не взяли меня с собой. – Не стоит сожалений, встреча была довольно скучной. Князья собрались?

– О, да!

– Прекрасно, – отозвался я и решительно двинулся вперед, пока датчанин не засыпал меня очередной порцией сплетен. Интересное дело, моя благородная матушка, хоть и была женщиной, рассказывая мне об участниках съезда, говорила исключительно об их деловых качествах, а так же давала краткую характеристику экономики их владений. А вот брат датского короля, напротив, делал упор на любовные похождения, скандалы и тому подобные вещи. Причем, было очень не просто разобраться, что в его повествовании хоть как-то соответствует действительности, а что является откровенным вымыслом.

– Итак, господа, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, – начал я свою речь. – Легкая победа над Богемией и Пфальцем вскружила императору голову. Он и ранее не слишком жаловал протестантов, а теперь и вовсе созрел для окончательного решения религиозного вопроса!

– Это вам сказал граф Хотек? – хмыкнул герцог Саксен Лауэнбургский.

– Нет, сударь мой, но это ясно как Божий день!

– Но, что вы предлагаете? – с надеждой в голосе спросил Фридрих Датский. – Войну?

– Нет, конечно, – улыбнулся я его горячности. – Начать боевые действия легко, а вот закончить их, да ещё так, чтобы послевоенный мир был хоть чуть-чуть лучше довоенного, куда сложнее.

– Но тогда что?

– Я полагаю, надо показать католикам нашу решимость и сплоченность. Если мы преуспеем в этом, возможно, гроза минует наши земли, но если нет…

– Что тогда? – сдавленно пискнул граф Блакенбург, владелец крохотного даже по германским меркам, но при этом вполне самостоятельного княжества.

– Тогда, нам даже Господь не поможет.

– Господа, – счел своим долгом вмешаться Юлий Эрнст. – Но, быть может, истинное положение дел не столь печально, как описал нам Его Величество? Как мне кажется, император Фердинанд настроен миролюбиво и вполне ясно дал это понять.

– К тому же содержание войск может оказаться непомерным, – мрачно добавил герцог Август.

– Не говоря уж о том, что мы не сможем выставить армию сопоставимую по силе с имперской.