Государево дело Оченков Иван

Поздно вечером, когда большинство думцев уже разъехались по своим теремам и усадьбам, вокруг меня собрался «ближний круг». Для нас это давно стало своеобразной традицией. Многие догадываются про его существование и любой боярин или дьяк, не задумываясь, заложит душу нечистому, чтобы оказаться среди избранных, но попасть сюда непросто. Большинство ближников начинали со мной еще, когда я был простым беглым принцем, служившим шведскому королю. Единственное исключение – боярин Иван Никитич Романов. Когда-то он был сторонником младшего брата моей жены – королевича Карла Филиппа и, после его смерти, достался мне по наследству. Представитель старой московской аристократии – он мало с кем из них дружит, включая родного брата Фёдора, в смысле, Филарета. Если я упаду – его сожрут, и он это понимает, как никто другой. И что ещё немаловажно, он без возражений принял нашу манеру общения на равных. Хотя видно, что иной раз ему это дается нелегко.

– Всё ли ладно в столице? – спрашиваю я у Романова, который помимо всего прочего руководит ещё и Земским приказом[13]. Причем, именно руководит, а не служит судьей, как большинство его коллег.

– Покуда всё спокойно, – осторожно отвечает боярин. – Правда…

– Что «правда»?

– Кое-где волнуется народишко. Не нравится людям, что государыня веру православную принимать не хочет…

– Просто волнуются, или ропщут?

– И такое есть, – не стал скрывать Романов.

– Имать, и на съезжую! – хмурится Вельяминов, – другие, я чаю, поостерегутся.

– Эко у тебя всё просто, – хмыкает в ответ Иван Никитич. – На дыбу человека подвесить – дело нехитрое. Только надо, чтобы от этого толк был. А ежели без толку всех подряд хватать, то только злобиться начнут. Так и до бунта недалеко.

Из уст главы Земского приказа, каждый день присутствующего по долгу службы на допросах с пристрастием, подобное мягкосердечие кажется невероятным. На самом деле, Романов может, не моргнув глазом, отправить любого в застенок и там познакомить с богатейшим арсеналом заплечных дел мастеров. Но ещё он прекрасно понимает, как опасно перегибать палку.

– Этого следовало ожидать, – прерываю я не начавшийся спор. – Крестим Дмитрия – страсти поутихнут.

– Если патриарх не подгадит, – ухмыляется в бороду Пушкарёв.

– Ты о чем?

– В таком деле, как народишко волновать, разве без него обойдется? – вопросом на вопрос отвечает стрелецкий голова.

– Пусть попробует, – мрачнеет Романов.

– Ты лучше, Анисим Савич, скажи, что в стрелецких слободах думают?

– По всякому, государь. Тех, кто с тобой под Кальмаром бились, да острожек у Чертопольских ворот от поляков обороняли, пустыми посулами с пути истинного не собьёшь. Хотя, конечно, лучше было бы, коли Катарина Карловна веру нашу приняла.

– Сколько их осталось, – грустно качаю я головой.

– Это верно, зато почитай все они теперь начальные люди. И всем известно, что они выбились, оттого что тебе верно служили. А потому, что бы ни случилось, стрельцы за тебя будут!

– Опять же, случись бунт или ещё какая напасть, их же лавки, да мастерские первыми и разграбят, – веско добавляет Романов.

– И это верно, – не отпирается Пушкарев, у которого несколько лавок по всей Москве и не только в ней.

– А ты что скажешь, Корнилий? – оборачиваюсь я к своему телохранителю.

Михальский, как обычно, держится в сторонке с безучастным видом, однако безразличие это напускное. Он всё и всегда видит, знает и всегда оказывается в самой гуще событий.

– Я уверен, что патриарх что-то замышляет, но пока не могу сказать что именно, – отвечает литвин.

– Почему так думаешь?

– За последнюю неделю он встречался со всеми сколько-нибудь знатными людьми в Москве. К кому-то ездил, но большинство сами навестили его подворье. По городу постоянно снуют его посыльные.

– Я понял. Продолжай в том же духе. Если случиться что-то важное, дай мне знать.

– Об этом, Ваше Величество, могли бы мне не напоминать, – скупо улыбается телохранитель.

– А может он и к лучшему? – неожиданно спрашивает Вельяминов.

– Ты про что?

– Да как сказать, – задумывается окольничий. – Помнишь, когда в прошлый раз бунтовали, так всех воров разом и похватали! Телятевского, чтоб ему ни дна, ни покрышки, сколь годов искали без толку? А тут сам объявился…

Едва договорив, Никита спохватывается, что в тот раз, помимо прочих, погибли мой воспитатель и Лизхен и сконфужено замолкает. Но слово не воробей и уже вылетело, так что все ждут моей реакции на его слова.

– Может и так, – делаю я непроницаемое лицо.

Мне и на самом деле, не слишком приятны эти воспоминания. Особенно гибель старого Фрица. Это была настоящая потеря. Да и Лизку тоже жаль, хотя она и сама виновата. Кой чёрт дернул её покинуть хорошо охраняемый Кукуй и мотаться в карете по Москве? Но то, что сказал Вельяминов, тоже имеет смысл. Дать врагам проявить себя, а затем растоптать без всякой жалости… хотя, нет, лучше до такого не доводить. Пока я размышляю над всем этим, окольничий несколько раз то бледнеет, то краснеет, но как загладить неловкость не знает и Пушкарев приходит старому приятелю на помощь.

– Государь, что с турецким послом удумал? – как бы невзначай спрашивает он.

– А сам как считаешь?

– Да как тебе сказать, надежа. Агаряне хоть и враги христианскому миру, однако, для нас и ляхи ничуть не милее чёрта! Надо бы помочь султану. В том смысле, пока он и хан крымский будут с поляками ратиться, можно будет Литву пощипать.

– А «Вечный мир» как же?

– Не он первый, не он последний. К тому же они наши границы не раз уже потревожили нападениями своими. Так что поводов для драки у нас, как скоморохов на ярмарке.

– Так это же казаки нападали?

– А нам-то что с того? Польского круля подданные, вот пусть и отвечает! И вообще, ты когда Саарему на шпагу брал, тебя не больно-то заботило, что Кристиан Датский о делах Юленшерны ни сном, ни духом.

– Погоди, Анисим, – возразил стрелецкому голове Рюмин, – Дания от нас за морем, и королю ихнему до Руси не дотянуться. А по Мекленбургу ударить ему соседи не дадут. Ляхи же народ пакостный и не в пример ближе. А что черкасы[14] озоруют, так а воеводы наши на что? Слышно же, что не раз сии воры биты были за свои разбои.

– Погодите-ка, господа хорошие, – прерываю я их спор, – скажите лучше, как думаете, если султан пойдет с ляхами воевать, крымского хана с собой возьмет?

– Известное дело, – изумился дьяк. – Конечно, возьмет, как не взять!

– Стало быть, у нас на рубежах поспокойнее станет?

– Ненадолго, но станет.

Пока собравшиеся с удивлением ждут от меня продолжения, я расстилаю на столе карту и внимательно рассматриваю так называемое Дикое поле – никем незанятое пространство между Россией и владениями крымцев.

– Али удумал что, государь? – первым не выдерживает Пушкарев.

– Пока они там бодаться будут друг с другом, надо оборонительную черту передвинуть.

– Ишь ты, – озадачено хмыкает Романов. – Дело это, конечно, богоугодное, да только уж больно дорогое!

– Зато смотри, сколько земли прирежем, и какой земли, не то что московские суглинки!

– Это да, – мечтательно замирает боярин. – Где людей только брать на эдакое дело?

– Ну, мало ли, – пожимаю я плечами. – Ты мне расскажешь, кому из дворян в одном месте из-за веры моей жены свербит. Анисим тоже самое про стрельцов. Так, глядишь, и наберем людей. А там житье веселое, глупостями заниматься некогда будет.

– Умно придумано, – ухмыляется Пушкарев. – И дело сделаем, и горлопанов уймем.

– А ты что скажешь, генерал? – поворачиваюсь я к отмалчивающемуся сегодня фон Гершову.

– Надо будет много солдат, мой кайзер, – рассудительно отвечает Лёлик. – Много пушек, оружия, материалов для постройки укреплений, много людей. Всего много. И много крестьян, которые будут обрабатывать землю, и кормить ваших ратников. Где вы их возьмете?

– Делов то, – пренебрежительно отмахивается Вельяминов. – Мало ли гулящих? Кликнем, сами отовсюду сбегутся!

– Это верно, люди найдутся, – с легкой усмешкой отвечаю я. – Тебе, кстати, братец давно не писал, что там в Империи делается?

Крытые возки один за другим заезжали в Кремль и по очереди останавливались перед Золотыми сенями. Расторопные холопы тут же откидывали полог и помогали хозяевам выбираться на свет божий. Лучшие люди государства со своими домочадцами, отдуваясь, поднимались по лестнице, где их встречал Никита Вельяминов и приглашал пройти внутрь. Ему сегодня выпала честь быть распорядителем и он, как всегда, ревностно приступил к своим обязанностям.

Изумленно прислушиваясь к звукам музыки, бояре в долгополых шубах и горлатных шапках проходили в палату, недоверчиво косясь по сторонам. Жены и дочери испуганно жались рядом с ними. Последние, впрочем, то и дело бросали любопытные взгляды на убранство, а так же пригожих стольников, подносивших гостям на серебряных подносах горячий сбитень.

– Государь-то, когда придет? – поинтересовался у Никиты князь Долгоруков.

– Скоро, князь Владимир Тимофеевич, – отвечал ему окольничий, бросив мимолетный взгляд на идущую следом княжну Марью.

Та, заметив его внимание, густо покраснела и отвернулась, чтобы батюшка не заметил её смущения.

– И что в Неметчине часто такие приемы устраивают?

– Если при дворе, то почитай что каждый день. А люди попроще, кто раз в неделю, а кто и не каждый месяц.

– А ты бывал там на таких?

– Конечно, бывал. И у короля свейского и у набольшего боярина тамошнего Акселя Оксеншерны доводилось.

– Ну-ну.

Скоро палата наполнилась гостями. Одни расселись на лавках, стоящих вдоль стен, другие, сбившись в кучки, принялись что-то обсуждать между собой. Третьи голодными глазами косились на столы, уставленные всяческой закуской.

– Государь! – громко объявил Вельяминов, и трижды стукнул посохом по полу.

Нанятые в Кукуе музыканты заиграли что-то торжественное, и в палату быстрым шагом вошел царь. Большинство присутствующих тут же, где стояли, повалились в ноги.

– Здорово, бояре, – поприветствовал их я, глядя сверху на спины. – Ну, вставайте уже. Хватить бородами пол протирать. Слушайте указ: На приемах и прочих собраниях государю и государыне земно отнюдь не кланяться, а вести себя вольно и отменно веселиться! Всё вняли? Тогда поднимайтесь!

– Как же это, царь-батюшка? – практически стонет кто-то из бородачей.

– Это кто тут веселиться не хочет?! – давлю на корню дискуссию.

Таковых не оказалось, и я направляюсь прямиком к накрытым столам. Рядом со мной тут же возникает два стольника и кравчий с кувшином рейнского вина. Золотисто-янтарная жидкость, булькая, наливается в кубки, вызывая у бояр и окольничих все больше недоумения.

– Сие, гости дорогие, – громко объявляет собравшимся Вельяминов, – есть «шведский стол»! Угощайтесь невозбранно, кто чем хочет, за здоровье Великого Государя и его супружницы – царицы Катарины!

– Это как? – изумляется Долгоруков.

– Да так, – сбивается с торжественного тона Никита, – до чего дотянулся, то и сожрал!

– Ну, прямо как в Европе, – ухмыляется Владимир Тимофеевич, но, не переча, идет к столу и, получив кубок, выбирает себе кусок буженины.

Его пример оказывается заразительным и скоро все «лучшие люди» моего царства, провозгласив мне здравицу, выпивают и закусывают. Под рейнское нововведения воспринимаются не в пример лучше, и бояре потихоньку отходят. Однако главный сюрприз ещё впереди. Распорядитель снова стучит посохом в пол, после чего объявляет:

– Государыня Катарина Карловна!

Все присутствующие оборачиваются и склоняются в низком поклоне, а когда выпрямляются, по рядам начинает скользить шепоток. И есть от чего, если к виду моей супруги и её немецких и шведских придворных дам все привыкли, то теперь в их ряду стоят и русские боярышни, одетые в такие же иноземные платья. И прежде всего, конечно, Алёна. В небесно-голубом платье с пышными рукавами. Большой вырез – ещё не декольте, но достаточно открывающий шею и плечи, окаймлен стоячим воротником из тонких кружев.

Я на секунду застываю с открытым ртом, но тут же беру себя в руки, и иду к жене. Взявшись с Катариной за руки, мы обходим гостей, говорим какие-то приветливые слова, милостиво киваем, отвечая на поклоны, в общем, ведём себя как радушные хозяева, и только мне ужасно хочется обернуться, чтобы увидеть её. Просто шея затекла, от постоянных усилий сдерживаться.

Впрочем, есть ещё один человек, для которого внешний вид Алёны оказался сюрпризом. Это её брат Никита. Лицо у окольничего окаменело, глаза мечут молнии, а ноздри раздуваются от еле сдерживаемой ярости. На какое-то время он даже забывает о своих обязанностях, но затем приходит в себя и продолжает, как ни в чем не бывало, вести вечер. Только время от времени бросает на сестру многообещающие взгляды. Похоже, тут моя супруга перестаралась. Интересно, а чего она хотела этим добиться?

Следующим номером нашей программы идут танцы. В смысле, европейские. В последний раз, в Кремле так танцевали на свадьбе Лжедмитрия и Марины Мнишек. Правда, есть разница. Несмотря на то, что москвичи добровольно впустили войска Самозванца, польские шляхтичи вели себя в русской столице как завоеватели, а потому быстро заслужили искреннюю ненависть местных жителей. Поэтому тот бал воспринимался как очередное издевательство зарвавшихся врагов.

Сейчас же все проще, несколько молодых офицеров из числа моих мекленбуржцев и немецких и шведских девушек, принадлежащих к свите Катарины, исполнили сначала сарабанду, затем павану, а закончили все веселой гальярдой.[15] В общем, и сами развеялись и публику развлекли, и, если подумать, никаких традиций особо не нарушили. Ну мало ли эти стены скоморохов видели?

Тут нужно пояснить один момент. Я и сам прежде, грешным делом, думал, что до Петра Алексеевича, которого в этом варианте истории уже, скорее всего, не случится, на Руси при дворе не танцевали. На самом деле все немного не так. Точнее, совсем не так. Тут все зависит от обстоятельств. На пирах, где царь-батюшка, сиречь я, что-либо празднует со своими приближенными, иными словами, в чисто мужской компании, танцы действительно редкость. Потому как члены Боярской думы люди, как правило, в возрасте, в теле, и вообще им «невместно». Да и куда им плясать с такими-то бородищами? Но вот более молодым и неженатым дворянам выйти в круг и показать себя – совсем не зазорно. Более того, это, своего рода, молодечество.

Совсем другое дело, скажем, на свадьбе. Тут, приняв на грудь изрядную дозу горячительного, любой седой как лунь боярин, с бородой по пояс, может такое выдать, что пол ходуном ходит, особенно если рядом кружится с платочком в руке его дородная боярыня. Ей Богу, не вру – сам видел!

Пока немцы развлекали танцами гостей, Вельяминов с отсутствующим видом, пытался подобраться поближе к сестре, которую, как на грех, подозвала к себе Катарина Карловна. Прервать беседу государыни было немыслимо, но вечно продолжаться она не будет, а что может учудить мой окольничий, проверять не хотелось.

– Мадам, я ненадолго покину Вас, – со всей возможной учтивостью сказал я жене, и, бросив мимолетный взгляд на Алёну, поднялся с кресла.

– Конечно, мой господин, – наклонила голову шведская принцесса и продолжила свой разговор.

– Никита, ступай за мной! – велел я ближнику.

– Чего? – посмотрел он на меня невидящими глазами.

– Что слышал! За мной, говорю.

– Слушаю, государь.

– То-то!

Слушая как тот, тяжело ступая, косолапит за мной, иду прямиком к князю Долгорукому и его семейству. Владимир Тимофеевич был женат трижды, но сыновей ему Бог не дал. И теперь рядом с ним, помимо нынешней супруги, стоят три старшие дочери: Мария, Марфа и Елена. Вроде бы, есть ещё и самая младшая – Фотиния, но её по малолетству с собой не взяли. Мария – единственная от его первого брака, держится чуть на особицу, и первая замечает нас. Её сестрам не до того, они во все глаза таращатся на танцующие пары и по их мечтательным глазам видно, что девушки не прочь присоединиться. Мать их – княгиня Марфа Васильевна, тоже смотрит в ту сторону, но судя по поджатым губам, не слишком одобряет. А вот по лицу отца семейства понять ничего нельзя. Стоит себе, иной раз усмехнется, но помалкивает. Он один из самых доверенных людей Филарета и даже выдвигал его кандидатуру на царский престол сразу после свержения Василия Шуйского, а когда Семибоярщина приняла решение выбрать царем королевича Владислава, решительно выступил против, за что был выслан из Москвы. Долго сидел тихо, не примыкая ни к какой партии, но едва услышал о возвращении тушинского патриарха, принялся собирать в кучу бывших сторонников Романовых, ряды которых изрядно поредели за время отсутствия их главы.

– Как вам прием? – интересуюсь я у гостей, не забывая приветливо улыбаться.

– Спасибо, государь, – с достоинством отвечает Долгоруков, – потешили нас твои придворные. Бабам моим разговоров на месяц хватит.

– Царицу поблагодари, это она тебя с дочерями увидеть пожелала.

– Дай Бог доброго здоровья… государыне, – лёгкая запинка выдаёт его отношение.

– Я вот что тебе сказать хотел, князь, – перевожу сразу к делу. – Посмотри на моего Никиту. Вот вроде бы всем взял, разумен, собой не дурен, силой не обижен, в бою завсегда из первых…

– Наслышан об сем.

– Одно не хорошо.

– Это что же, – слабо улыбается Владимир Тимофеевич, – неужто, недужен?

– Тьфу-тьфу, – сплевываю я через левое плечо. – Здоров как бык! А беда в том, что нет у него хозяйки.

Никита от неожиданности закашливается, княжна Марья заливается краской, а её младшие сестры скрещивают взоры на моём окольничем. Долгоруков испытующе смотрит на потенциального зятя и с сомнением качает головой.

– Так зачем же дело стало? Мало в Москве девиц красных?

– Краше твоих дочерей не нашли покуда, – развожу я руками.

На лицо князя набегает тень. Его старшей и любимой дочери уже двадцать один год. По нынешним понятиям она – девка-перестарок! А что поделаешь, за время Смуты много молодых людей хороших родов сгинуло, так что, образовался некоторый переизбыток невест. И если дочку не сбыть срочно с рук, придется Марьюшке в монастырь отправляться. И Вельяминов, как ни крути, не самая плохая партия. Сам парень хоть куда и роду честного да старого. Всем хорош, кроме одного. Он – мой сторонник.

– Это да, – качает головой Владимир Тимофеевич и с сомнением оглядывается на дочерей, – курносые да рябые маленько, кривоватые опять же, но в остальном, ничего – девки справные! Вам которую?

– Какую пожалуете! – снова развожу я руками. – Мы – люди не гордые!

Никита за моей спиной, кажется, вот-вот упадет в обморок. Он давно положил глаз на княжну Марью и даже пытался ухаживать, в смысле, ошивался возле долгоруковской усадьбы, стараясь привлечь внимание своей зазнобы. Причем, старался делать это в тайне, наивный. Корнилий давно его выследил и мне всё доложил. Я, кстати, не раз уже собирался сосватать невесту своему ближнику, но всё как-то руки не доходили. К тому же, тот, всякий раз, как заходила об этом речь, делал вид, что не понимает о чём я и, вообще, не до глупостей ему! Ну да ничего, будет знать, как от царя шифроваться…

Потенциальная невеста тоже стоит – ни жива, ни мертва, но на ногах покуда держится. Женщины они вообще крепче мужиков. Зря их слабым полом величают.

– Машенька, – ласково обращаюсь я к ней, – посмотри на моего братца названного. Нравится ли он тебе?

– Нравится, – тонким голоском отвечает она мне и ещё больше заливается краской, хотя, казалось бы, больше уже некуда.

– Ну так что, Владимир Тимофеевич, – поворачиваюсь я к Долгорукову, – сладимся, или как?

– Свадьба – дело хорошее, – усмехается тот. – Отчего же не сладиться.

– Вот и славно! Да, вот ещё что. Супружница моя богоданная – Катарина свет Карловна, никогда ещё на русской свадьбе не была. Очень любопытствует. Что скажешь, если мы с ней у молодых посаженными родителями будем?

– Честь-то какая, – падает на колени совершенно ошарашенная княгиня Марфа, привлекая к нашему междусобойчику всеобщее внимание.

– На всё твоя царская воля, государь, – быстро соглашается князь, с досадой глядя на жену.

– Тогда затягивать не будем. Сам, поди, знаешь, как оно на царской службе. Ни на что времени не хватает.

– Где мне, – скорбно пожимает плечами боярин. – Уж позабыть обо всем успел.

– Вот станешь судьей в приказе, вспомнишь, – с шутливой угрозой отвечаю я ему. – Ещё взвоешь!

После такого посула не выдерживает уже и сам Долгоруков и, повалившись на колени, хватает меня за руку, стараясь её поцеловать. Я в ответ велю ему подняться и, похлопав по плечу, отхожу.

– Что у вас случилось? – интересуется Катарина, когда я возвращаюсь к ней и мы ненадолго остаемся одни.

– Да так, – неопределенно пожимаю я плечами. – Сосватал невесту для одного из своих людей.

– У фюрста Долгорукова?

– Да, у него три дочери на выданье и все красавицы.

– А отчего он упал на колени?

– Испугался, что Вы – моя дорогая, пожелаете и его дочерей одеть в европейское платье.

– Неужели эта перспектива столь ужасна?

– Для кого как. Кстати, что Вы хотели этим добиться?

– Ну, надо же с чего-то начинать. К тому же мне показалось, Ваше Величество, что Вам будет приятно увидеть Алёну в таком наряде. Как мне кажется, ей очень идёт.

Я в некотором недоумении смотрю в глаза Катарины, пытаясь уяснить для себя, что она только что сказала. И понимаю, что в них плещется боль, застарелая обида и ещё что-то, чему я пока не могу найти названия.

– Сударыня, мне почудилось, или вы меня искушаете?

– Я всего лишь, как верная жена, стараюсь быть Вам другом…

– Тогда вам не следует путать меня с Генрихом IV. Москва не Париж.

– Прекратите. Я прекрасно осведомлена о ваших визитах в дом Вельяминовых. Видит Бог, я даже не осуждаю Вас. Верность не самая главная добродетель для мужчины, особенно в разлуке. Все что я хочу, чтобы были обеспечены права моих детей, а с остальным я смогу смириться. Это был прекрасный вечер Иоганн, но он, слава Создателю, подошел к концу. Я устала.

– Не смею задерживать Вас, сударыня.

Прием кончился, гости разъехались, а я, скинув кафтан, сижу на одном из двух кресел, послужившим нам сегодня с Катариной в качестве тронов.

– Что столпились? – обращаю, наконец, внимание на стоящих в почтительном отдалении ближников. – Тащите скамьи, да садитесь. Потолковать надобно.

– О Никитином сватовстве? – немного дурашливо спрашивает Анисим. Вельяминов, находясь в полном смятении чувств, вызвался проводить будущего тестя до дому, так что Пушкарев может безнаказанно поязвить на счет старого приятеля.

– И о нём тоже, – отрезаю я.

– Думаешь, князя Долгорукова от братца моего отколоть? – не скрывая скептического выражения на лице, спрашивает Иван Никитич Романов. – Не получится. Предан ему аки пёс!

– Пусть его, – отмахиваюсь я. – Главное, что Филарет узнает, что Катарину всюду царицей кличут и без его благословения и если он не поторопится, то может и опоздать.

– Федьку этим не проймешь, – качает головой боярин.

– Посмотрим.

Глава 3

Славна златоглавая Москва своими колоколами. Сказывают, нигде во всем свете нет больше таких сладкоголосых и звонких, как на святой Руси. На колокольне каждого, даже самого захудалого храма есть хотя бы один, а к большим соборам пристроены целые звонницы и в праздничные дни благовест звучит на всю округу. Но сегодня над столицей тревожно бьет набат. И взбудораженные люди с испугом выглядывают из домов, пытаясь понять, какая ещё напасть свалилась на головы православным?

Отчего происходят бунты? Нет, отчего – понятно. От голода, бедствий, злоупотреблений властьпредержащих, несправедливости и прочих бед. Но что становится последней каплей, от которой тихая ещё вчера речка выходит из берегов? Кто высекает искру, от которой разгорается пожар? Иногда это случается от совершеннейшего пустяка.

Стоял на паперти перед храмом местный дурачок – Фролка. Безобидный, в сущности, парень с некрасивым лицом, заросшим редкой бороденкой. Сердобольные люди подавали ему, кто что может, тем он и жил. Некоторые считали его юродивым, но вериг он не носил, покаяться грешников не призывал, и вообще был тихим. Подаст ему добрый человек кусок хлеба, да попросит помолиться за него – многогрешного, а тот и рад. И вот поди же ты…

– На-ка вот тебе Фролушка, – подала дурачку медную монетку, дородная купчиха.

– Благодарствую, – тихо отвечал тот, принимая милостыню.

– Не зябко тебе, бедненький? – обратила она внимание, что юродивый стоит босиком на снегу.

– Мне Богородица замерзнуть не дает!

– Святость какая, – умилилась баба. – Помолись за меня, Божий человек!

– А сама что же не молишься?

– Молюсь, как же не молиться! Хотела вот поклониться чудотворной иконе в Новодевичьей обители, да не дошла.

– Отчего так?

– Поезд царицы ехал, да всю дорогу перегородил. Уж я и так, и сяк, а немцы, что её охраняли не пустили меня.

– А царица, что же, не молится?

– Да как же ей молиться, милый?! Она же веры не нашей!

– Иноземная царица тебя молиться не пропустила?

– Выходит так, – задумалась купчиха.

Этот разговор уже давно привлек внимание окружающих, а потому упоминание об иноверке, не пустившей православную в храм, вызвало всеобщий интерес.

– Что же это делается, православные? – вскричал в сердцах какой-то лохматый мужик, в драном тулупчике. – Совсем немцы над нами власть взяли! Уж и помолиться не дают… скоро совсем нас в латинство обратят.

– Ты, что мелешь, дурак? – попытался усовестить его румяный купец в нарядной шубе. – Государыня наша вовсе не Римской веры, а лютеранка!

– Один хрен! – не унимался лохматый, из-за чего все тот купец, недолго думая, дал ему в ухо.

– А-а-а!!! – заорал пострадавший, – немцы православных убивают, хотят всех в католиков обратить!

– Где католики? – заволновалась и качнулась толпа. – Бей их!

С разных сторон стали раздаваться крики, ругань, гвалт. Кто-то стал призывать к погрому, другие попытались их образумить, третьи поспешили вернуться домой, пока не случилось ничего ужасного.

– Идёмте к государю! – призывали одни.

– Нет, – отвечали им другие, – бросимся в ноги к патриарху, пусть он защитит нас!

Наконец, взбудораженные люди двинулись в сторону Кремля, а на паперти перед церковью остался один Фролка. Ему было любопытно, куда же направились все остальные, но уходить со своего места он не пожелал и продолжал стоять на снегу, время от времени переступая с ноги на ногу.

А Катарина действительно в это время каталась по Москве в своей карете, поставленной на полозья. Просто я решил немного развлечь её и детей и показать им столицу. Судя по всему, размеры города произвели впечатление на шведскую принцессу, впрочем, как и его неустроенность. Все же большинство домов были деревянными, а улицы кривыми и узкими. Слава Богу, накануне выпал снег, отчего всё вокруг казалось чистым и праздничным. Разумеется, со всех сторон царский выезд окружала свита и охрана, так что наша поездка причинила немало неудобств местным жителям. Но тут уж ничего не поделаешь, нельзя иначе. Век не тот. Хотя я сам частенько мотаюсь по Москве и её окрестностям верхом всего с несколькими ближниками, переодевшись в рейтарский камзол. Но это, согласитесь, не тот случай.

Через некоторое время, когда мои домашние получают достаточно впечатлений, царский поезд заезжает в Стрелецкую слободу и останавливается перед большим теремом, богато изукрашенным затейливой резьбой. Не ожидавшие ничего подобного холопы испуганно распахивают ворота, и перед нами открывается вид на двор, сплошняком вымощенный деревянными плахами.

– Куда вы меня привезли? – недоуменно спросила Катарина. – Чей это дом?

– Никиты Вельяминова. Я давно хотел зайти к нему в гости и теперь как раз подходящий случай.

– Вы хотите, чтобы я с детьми пошла вместе с вами?

– Более того, я на этом настаиваю!

На лице жены отражается сложная гамма чувств, но шведская принцесса умеет держать удар. Подав мне руку, она с непроницаемым лицом заходит во двор. Принцессу Евгению несет на руках нянька, а Карл Густав с Петером идут сами, с интересом осматривая окрестности. Навстречу нам медведем вываливается Никита и, бегом спустившись по лестнице, кланяется нам «большим обычаем».[16]

– Проходите, гости дорогие! – басит он.

Я в ответ милостиво наклоняю голову, после чего мы дружною толпой поднимаемся в терем. Там нас встречает Алена, рядом с которой стоит служанка, держащая в руках поднос с серебряными стопками. На сей раз, боярышня одета в соответствии с русскими обычаями в летник и душегрею, а голову её покрывает кокошник.

– Выкушайте с мороза, Ваши Величества, – звонким голосом предлагает она и поясно кланяется нам с Катариной.

– Это мы с удовольствием! – отзываюсь я и, взяв одну чарку себе, протягиваю вторую супруге.

Вообще, по обычаю, гостям надо подавать «зелена вина», то есть злющего самогона двойной или тройной выгонки. Однако Вельяминовым хорошо известны вкусы их будущей царицы, так что потчуют нас «романеей» – самым настоящим бургундским вином.

– Благодарю, – кивает в ответ на очередной поклон супруга и, отведав угощения, отдает прислуге стопку. Затем, обернувшись назад, велит сопровождающим: – Разденьте же, наконец, детей.

В горнице и впрямь жарко натоплено, так что указание дано очень вовремя. Некоторое время царит суета, слуги и холопы принимают одежду, затем, пока мы рассаживаемся по лавкам, быстро накрывают на стол разными вкусностями. На последние сразу же обращают внимание проголодавшиеся за время прогулки дети.

– Я хочу кушать! – заявляет принцесса Евгения и вопросительно смотрит на мать.

Карл Густав с Петером, строя из себя воспитанных и благонравных мальчиков, помалкивают, но явно тоже не прочь чего-нибудь отведать.

– Господи, конечно, – срывается с места Алёна и начинает хлопотать возле малышки.

– А вы что молчите? – подмигиваю я сорванцам.

– Сказать по правде, Ваше Величество, – начинает правильно меня понявший Петька, – завтрак был довольно давно, а к обеду мы вряд ли успеем вернуться…

– Тогда чего ждете? – ухмыляюсь я и показываю друзьям на стол.

Буквально через минуту вся троица оказывается за столом, уплетая за обе щеки пироги и запивая их сбитнем и киселем, а сестра хозяина дома, потчует их, подкладывая лучшие куски.

– Из госпожи Вельяминовой может получиться хорошая жена, – с непроницаемым видом говорит мне по-шведски Катарина. – Если уж вы так озабочены устройством семейной жизни своих подданных, так может, и ей найдете супруга?

– Непременно воспользуюсь вашим советом, моя дорогая, – усмехаюсь я в ответ, стараясь придать при этом своей физиономии как можно более двусмысленное выражение лица.

Уловившая мою иронию герцогиня обижено замолкает, но тут на сцене появляются новые действующие лица. Одетая в красивый сарафан девушка, в которой все тут же узнают Машу Пушкареву, заводит в горницу маленькую девочку – почти ровесницу принцессы Евгении.

– Фройляйн Мария, – удивляется Катарина. – Что вы здесь делаете, и кто это прелестное дитя?

Страницы: «« « 12345678 » ... »»