Город Брежнев Идиатуллин Шамиль

– Артур, мне-то толком скажи, что было.

– Ничего не было, – буркнул я и снова чуть не зарыдал.

– Это видно. Он к девчонкам нашим лез, что ли? Или подглядывал просто?

Я пожал плечами, помедлил и кивнул.

– А у тебя рыцарство взыграло. Понятно.

Это меня немного утешило – как рыцарское я свое выступление еще не рассматривал. Только Витальтолич не хотел меня успокаивать.

– А нафига ты мордой вперед-то полез, рыцарь? Кулаками вперед надо, а не мордой, если рыцарь. Ты «Доблестного рыцаря Айвенго» смотрел? Рыцарь – это как бы боец, обученный с мечом, копьем, турниры выигрывает.

– А я что? – оскорбленно начал я.

– А ты ничто. Ты здоровый парень, колотушка вон будь здоров, и наехал первый, я правильно понимаю? Вот. А этот шибзд тебе навешал и урыл бы вообще, если бы ты его весом не задавил.

– Задавил же.

– Повезло. А надо, чтобы не везло, а башку включать, понял? Молодец, что наших защищаешь, – пацан здоровый, значит, обязан своих защищать. Защищать, а не в рыло получать, понял?

Я повел плечом, буркнул: «Я не умею», – и зажмурился, потому что из глаз опять потекло.

– А если не умеешь, какого хера на Валерия Николаевича пер, например?

Я настолько обалдел, что перестал реветь, задумался и сказал с возмущением:

– Да уж не драться. Он вожатый вообще-то.

– Ну и что? Ладно, короче. Не только себя ведь позоришь, лагерь позоришь, город весь. Нравится, да?

– Да чего вы вообще! – начал я и заткнулся. От обиды и от того, что Витальтолич прав.

Местный меня урыл бы, хотя и был мельче. Потому что мог в морду дать и любил это дело. А я не любил и не мог. Не мог бить в лицо вообще. В руку – ради бога. В школе и во дворе этого хватало – ну там и не всерьез, а если начиналось всерьез, я пытался приемчиком бросить или придушить. Если хват удавался, можно было терпеть удары сколько можно. А когда кровь сразу хлещет, обидно делается, и в горле будто литровая банка застряла – не до драки уже. И не до победы. Потому что какая победа, если несправедливости такие.

Теперь получается, я всех опозорил. Потому что слабак и необученный. А как станешь обученным, если не учит никто? Наоборот говорят: не дерись, решай словами, а не кулаками, – а потом тебя же виноватым выставляют.

– Раскис опять, – сказал Витальтолич. – Ну-ка встал. Встал быстро, я сказал. Вот так. Ты пацан или не пацан?

– Я Артур, – сказал я, сдерживаясь.

– Это второй вопрос, хотя имя хорошее. Как бы королевское даже. Рыцарь, король, а простых вещей не умеешь. Ладно, научим.

– Ну да, – сказал я.

Драться в пионерлагере нас еще не учили. Флагом и галстуками, ага.

– Не веришь, – отметил Витальтолич. – А ведь научу. На что спорим?

Ни на что я спорить не стал. И очень правильно сделал.

6. Линейное уравнение

– Так, хорошо, – кисло сказала Ольга Игоревна, разглядывая наш неровный строй. Старший воспитатель, как всегда, малость задыхалась, и тушь на ее ресницах была с комочками, так что мне все время хотелось зажмуриться и потереть собственный глаз. – Марданов, спасибо, что кепку снял. Так. А ты почему без галстука?

Серый буркнул и отвернулся.

– Громче, – скомандовала Игоревна.

Сергей опустил голову еще ниже и буркнул примерно то же самое. Я ни слова не понял, но Ольга Игоревна что-то разобрала.

– Что значит – сжег? Ты вообще в своем?.. Виталий Анатольевич… Так. Где галстук?

Серый вяло провел по карману шорт.

– Как ты вообще смеешь его в карман совать? Забыл, что он символизирует? Марданов, я тебя спрашиваю, кажется.

Серый зло посмотрел на воспитательницу и снова уронил голову. Лицо у него стало совсем красным.

– Как всегда: у всех все нормально, и у малышей, и у старших, только третий отряд выкаблучивается – и это в первый же день! Что, Виталий Анатольевич?

– Второй, – четко повторил Витальтолич, не вынимая рук из тесных кармашков джинсовых шорт. Он стоял в паре метров и внимательно рассматривал полосатую от теней аллею, уходящую сквозь дикий парк к обрыву над морем.

Девчонки хихикнули. Игоревна на секунду закатила глаза, помотала головой, вздохнула и шагнула к Серому.

– Давай-ка сюда галстук. Поживей, и не надо изображать из себя умирающего лебедя.

Серый протянул ей красный комочек. Он, наверное, старался как мог, когда складывал, но, пока бегал и пока вытягивал из кармана, аккуратность девалась.

Игоревна проткнула Серого взглядом, встряхнула галстук, как майку после стирки, и уставилась на коричневый след утюга, будто выкусивший ломоть из широкого алого угла.

– Как же ты так, – сказала она наконец растерянно и почти человеческим тоном.

Серый дернул плечом. Тощий, очень коротко стриженный пацан – Айдар, кажется, – громко сказал:

– Да он семьдесят пять копеек стоит, новый купить, и все дела.

Игоревна развернулась к нему, как танковая башня, прицелилась и отчеканила:

– Во-первых, юноша, с тобой никто не разговаривает. Во-вторых, не семьдесят пять копеек, а… Это символ, символ, понимаете вы?!

Мы пожали плечами. Понимали, конечно, но все равно символ-символ продавался в любом промтоварном магазине. Галстук семьдесят пять копеек, значок пионерский – двадцать пять, октябрятский – десять металлический, пятнадцать пластмассовый. Серый просто не успел до сельпо сбегать – ну или не сообразил. Он иногда на тормоз вставал наглухо.

– И что теперь делать? – грозно спросила Игоревна, вздымая галстук. – Как вот с этим идти на линейку? На первую линейку смены – как? Я тебя спрашиваю, Марданов!

Серый поднял голову, и я понял, что он сейчас предельно точно посоветует Ольге Игоревне, как и куда идти, – и будет жопа. Я распахнул рот, чтобы быстро сказать что-нибудь, не знаю уж что, – наверное, про магазин, в который надо сбегать, пока не закрылся. Но кто-то меня опередил:

– Ольга Игоревна, можно?

Игоревна недовольно повернулась к началу шеренги, где стояли наши правошланговые, – их так Вован за величину назвал. В первой смене там были сплошь девки, в этой их разбавил Мишка Лукошкин, конопатый, нескладный и смешной. Говорил, конечно, не он, а крупная рыжеватая девчонка, стоявшая сразу за Мишкой и через пару ребят от меня.

– Чего ты хочешь? – спросила Ольга Игоревна.

А девчонка повторила «Можно?» и, не дождавшись разрешения, подошла к Игоревне, спокойно забрала у нее из рук галстук, подняла воротник Серому, который даже отдернуться не успел, завернула прожженный хвост и ловко повязала.

– Вот, и не видно ничего, – сказала она, поправляя воротник. – Разрешите встать в строй?

Витальтолич еле слышно хмыкнул, грызя кончик уса. Усы поблескивали белыми кристалликами соли – похоже, Витальтолич успел скупнуться, а сполоснуться не успел.

Игоревна покосилась на него, кивнула и торопливо спросила:

– Хорошо, с этим разобрались, а… А девиз у вас какой?

– Стремиться ввысь, идти вперед, туда, где эдельвейс растет! – с готовностью проревел Вован, пока остальные чесались да вспоминали. Вовану легко – он же этот девиз и предложил.

– При чем тут эдельвейс? – поинтересовалась Игоревна.

– Так это, отряд же теперь так называется, – сообщил Вован гордо.

Название тоже он предложил. Мы, конечно, согласились, а я даже эмблему уже нарисовал – правда, сразу пришлось перерисовывать, потому что шибко умные девки доказали, что эдельвейс не синий, а бело-желтый, как ромашка примерно.

– Да? – неприятно удивилась Игоревна. – А кто вам дал право самовольно менять название пионерского отряда?

Мы начали переглядываться – новички недоуменно, а первосменники со значением. Теперь понятно, кто придумал всему лагерю уродские названия. Мы, например, в первую смену назывались совсем по-чушпански, «орлятами» – с чушпанским же девизом «Сегодня орленок, а завтра орел, достойная смена твоя, комсомол». Особенно красиво это было, если учесть, что в отряд затесались три комсомольца, которые получались сами себе сменой.

– Устав пионерской организации, – негромко предположила та же рыжая девчонка, и я подумал, что она красивая, хоть и большая во все стороны.

– А ничего, что «Эдельвейс» – это вообще-то название… – начала Игоревна распаленно.

Чье это название, мы так и не узнали: на Игоревну набежал мрачный Пал Саныч, уславший ее немедленно что-то улаживать в связи с телефонограммой из райкома. Витальтолич тоже не сказал, чем знаменито наше название, – правда, запретил мне писать его готическим шрифтом. А сам, по-моему, ухмылялся в усы, коварненько так.

Линейка прошла на удивление быстро и легко – возможно, потому, что Игоревна все еще занималась телефонограммой. Пал Саныч сказал речь на полминуты, красивенная телка из первого отряда и салажонок из седьмого быстренько подняли флаг под барабан, все заорали «ура!» – и на этом церемония кончилась. Дальше пошла бесцеремонность. Типа концерта, который получился вообще обалденным.

Сцену устроили прямо на лестничной площадке у главного входа в школу. Как устроили – просто поставили стол, положили на него пару микрофонов, по бокам водрузили деревянные стойки, на которые накидывали, а потом отцепляли длинное полотнище из нескольких простынь – его девчонки из первого отряда шили в тихий час, я видел, вернее, слышал, как они поругиваются и ойкают.

Концерт в начале первой смены был тоской лиловой: второй отряд нестройно спел про «в той бухте, где Ассоль дождалась Грея», мелкие девчонки в блестящих костюмчиках долго и нудно кривлялись под индийскую музыку, а остальные номера я забыл начисто, хотя и месяца еще не прошло. Потому что сам читал стихотворение на татарском – зазубрил по бумажке и читал. До сих пор не знаю, про что там было, какие-то «татар халык моннары» в конце. Игоревна заставила – она организовывала концерт, вот муть и вышла.

В этот раз всё свалили на Светлану Дмитриевну, и у нее вышла круть. Лихая. Потому что без меня, наверно. Меня, правда, Светлана Дмитриевна тоже захомутать хотела: ты, говорит, опытный ведь уже, можешь тот же самый стишок рассказать, допустим. Не допустим, подумал я, хоть и помнил стих до сих пор: хватит с меня и того, что тетки из хозчасти, знавшие татарский, до сих пор над моим произношением ржали и обзывали меня «кумэклэшеп». Как будто я виноват, что прочитал, как на той бумажке написано. А кроме стихов, я ничего не умел. Разве что поотжиматься на время или мелом нарисовать на асфальте средневекового рыцаря. Этого я предлагать не стал, и слава богу. Куда мне на сцену с рожей набок и губой толще носа – ни поздороваться, ни свистнуть, ни башкой мотнуть без стона.

Обошлись без меня. Шикарно обошлись.

Сперва из-за простынь вышел ушастый пацан с обыкновенным пионерским горном. Он коротко взглянул на кочкодром болтающих голов, не обращавших внимания на сцену, поднес мундштук ко рту и выдал такую пронзительную и длинную ноту, что даже я подпрыгнул, хотя стоял, как всегда, в задних рядах, чтобы смыться пораньше, девчонки вокруг хором позатыкали уши ладонями, а салажня у сцены аж повскрикивала. Пацан мотнул головой так, что горн нарисовал золотую дугу, и задудел потише – и очень красиво. Я горны терпеть не могу, у них звук жестяной и всегда фальшивый, к тому же чересчур громкий, и вообще, они не для радости, а для неприятностей: с постели там вставать, в ногу шагать или в атаку идти. Но тут горн пел чисто и высоко, как в телевизоре, и ноты были тоскливыми, но звучали гордо – так что хотелось выпрямиться, а ржать над красной и сжатой в кулачок мордой горниста не хотелось.

И оборвалась мелодия раньше, чем успела надоесть. Ушастый убежал, не дождавшись аплодисментов, а они были, бурные и долгие, но он все равно не вышел. Вышла Светлана Дмитриевна и сказала, что это Муса Гимадиев из четвертого отряда, победитель и лауреат чего-то там, – и все опять захлопали, так что я не услышал, как называется мелодия, которую Муса играл. Надо потом отловить его и уточнить, решил я и тут же забыл – потому что вдоль нижней ступеньки и чуть ли не по головам опять заохавших салажат с дробным топотом помчались навстречу друг другу две крепенькие девчонки с одинаковыми короткими косичками и в черных купальниках, надетых поверх красных колготок, – и я даже ухмыльнуться не успел, потому что, поравнявшись, девчонки принялись фигачить сальто и курбеты в диком темпе, и у меня чуть глаза не разъехались из-за попытки уследить за обеими. Они кувыркались четко и синхронно, разлетаясь все дальше, и остановились с одновременным громким подскоком. Раскинули руки, поклонились и вчесали по ступенькам вверх, играя туго обтянутыми круглыми черными грудками, а потом почти круглыми красными икрами.

Их звали Оксана и Айгуль, и они оказались тоже какими-то чемпионками из четвертого отряда – Светлана Дмитриевна сказала это под рев и хлопки, умолкавшие с большой неохотой: каждый номер был как будто плотинкой, которая втыкалась в ручей аплодисментов, и они копились, набухали, окружали, подтапливали номер – почти все смотрели на сцену с глупой улыбкой и приведя ладони в полную боевую готовность. Едва номер завершался, плотина рушилась и накрывалась слоем восторженного шума.

Генка пародировал Пал Саныча, Валерика и Светлану Дмитриевну – и это был вообще ржач дикий даже для тех, кто не успел еще с ними толком познакомиться. Зрители гоготали, вертели головами и толкали друг друга, показывая на спародированного товарища. Но его легко было узнать без указки, особенно Валерика, который недобро кивал в такт Генкиной речи про «Смотрим на пальцы, считаем, сколько их: р-ряз, два-а». Пал Саныч пытался смотреть спокойно, но пару раз нечаянно задрал брови и наклонил голову – как раз тогда, когда Генка это изобразил, и площадь легла. Получилось просто кривое зеркало, словно костлявый рыжий Пал Саныч раздвоился, и его двойник шутки ради стал вдвое короче, в полтора раза толще и надел черный парик, но остался Пал Санычем, который все делал, двигался и говорил точно как рыжий образец.

Светлана Дмитриевна хохотала так, что выпала из-за кулисы, то есть стойки с простыней, за которой пряталась. Генка повернулся к ней и холодно отчитал с совершенно Светландмитриевной интонацией, так что она замахала на него руками, задыхаясь и вытирая слезы, потом не выдержала и умчалась в здание, чуть не воткнувшись в косяк, и вернулась уже под конец концерта, со смытой косметикой, и губы у нее время от времени слегка взрывались.

Я думал, после этого сил радоваться ни у кого не осталось, но нет – бурно встретили и русско-татарско-украинский танец пятого отряда, и сценку «Сшейте мне костюм», которую классно сыграли Серый с Вованом. Вован, правда, слишком орал, но Серый был четкий, я валялся.

А потом я встал и восторженно заорал, и все заорали, потому что на сцену вышел Витальтолич. Он оделся по-руссконародному: чьи-то широкие штаны, заправленные в скатанные болотные сапоги, белая рубаха, перепоясанная алым кушаком, и плоская фуражка с воткнутой над козырьком бумажной гвоздичкой. Не обращая внимания на крики и аплодисменты, очень важный и серьезный Витальтолич сел на стул, взял прислоненную к столу гитару, бросил длинный красивый проигрыш – мы опять взревели – и вдарил русскую плясовую.

Из-за правой стойки выплыла Марина Михайловна в сарафане телевизионно-эстрадного вида, будто снятом с солистки ансамбля «Березка», – как только поместилась, не в сарафан, конечно, а за стойку, – и, пританцовывая, обошла Витальтолича. Подол крутился вокруг ног и взлетал, открывая геометрически правильные какие-то коленки и длинные загорелые бедра. Я эти колени и бедра видел, наверное, тысячу раз за смену: и на пляже, да и по лагерю Марина Михайловна постоянно в шортах рассекала. Видел – и не замечал особо. А теперь так особенно заметил, что смутился и даже малость разозлился на Марину Михайловну – чего она перед посторонними людьми сверкает-то всем на свете. Ладно хоть трусов не видно. Опа, видно.

Я с трудом отвел глаза – прямо на каких-то первоотрядников, которые восторженно пялились на сцену. Я ближайшему чуть в торец не вписал, честное слово, но потом сообразил, что по уму надо всему лагерю вписывать, а я не в форме. Салажата хихикали и глядели искоса, пацаны постарше зырили, отвалив челюсть, девчонки шушукались, одна, высокая, почти как Марина Михайловна, смотрела не отрываясь. Еще одна, с блестящей черной челкой, перехватила мой взгляд и улыбнулась как знакомому. Я поспешно отвернулся к вожатым и воспитателям – они смотрели строго и внимательно, Игоревна, поджав губы, только Пал Саныч глаза опустил.

Витальтолич вычурно перешел с перебора на «ум-ца», и Марина Михайловна звонко запела «Ой ты море мое, море, море Фанагорское», припадая к нему, порывисто приседая на колени – и тут же вытягиваясь в струнку. Витальтолич держал каменное лицо, но камень заметно порозовел – возможно, от солнца. Свой куплет про то, что наш отряд в воде не тонет, потому что молодец, он спел глуховато и сурово. Все хохотали, народ расслабился, даже Игоревна вернула губы на место, а Марина Михайловна все вилась вокруг Витальтолича, касаясь то кудрей, то плеч, и голосом Толкуновой умоляла в синем море искупаться и ракушки собирать.

Я опять натолкнулся на внимательный взгляд из-под блестящей челки, неловко кивнул и принялся изучать закат, напряженно соображая, чего она уставилась – разбитую губу не видела никогда, что ли. Ничего не сообразил, потому что боролся с желанием нормально эту девчонку рассмотреть, ну и зыркнуть на нее построже, чтобы не глазела, но понимал, что опять натолкнусь на спокойный внимательный взгляд, и выйдет глупо. Пока я так терзался, гитара подбила хоровой уже куплет – его вроде все вожатые и половина публики спела, – потом уже совсем все-все заревели и захлопали, и Петрович, нещадно фоня, заголосил в динамиках:

– А тепер-р-рь! У дружины «Юный литейщик»! Первая! Дис-ко-те-ка-а!

И понеслась.

7. «роточип»

Витальтолич с Мариной Михайловной домурлыкали и смылись из-под окон, пока Валерик не набежал. Фонарь чуть покачивался, болтая неровной кисеей, за которой лежала черная ночь, съевшая деревья, станицу и море. Они спали – и ночь, и море, всё. Тихо вокруг было – только фонарь поскрипывал и не в такт ему скрипели цикады. Ну и Вован подхрапывал, конечно. Единственный из всего отряда. Хотя должен был оказаться единственным неспящим. Меня ведь еще грозился разбудить.

Я потянулся, приоткрыл тумбочку, стараясь не шуршать и не греметь, извлек тюбик «роточипа» и сунул его за резинку трусов. На дворе и в палате теплынь, конечно, но все равно комнатная температура ниже человеческой. Зубная паста сразу из тумбочки прохладнее кожи. А если мятная, то вообще холодит. Поэтому надо ее согреть, а потом уже пускать в дело.

У меня паста была не мятная – обычный болгарский «поморин», который все называли «роточипом» – Ирек придумал прочитать латинские буквы по-русски, еще и обосновал: у болгар, говорит, буквы наши, так что нефиг выпендриваться. «Роточип», и все. Паста дурацкая, мазать не жалко. Прикольней и красивей, конечно, разрисовывать девок апельсиновым «Чебурашкой». Но «Чебурашки» у нас не было – мы же не салаги. Да если бы и был, Вован его сожрал бы, девкам не оставил. Есть у нас кто-то кое-где порой, кто пасту жрет. Ладно пасту, Аляска в нашем классе вообще мел жрет – кусками. Откусывает, жует со скрипом и всячески показывает, как ему славненько, олень безрогий.

Паста вроде прогрелась насквозь. Я послушал еще немного и встал – осторожно, чтобы сетка не лязгала и не бренчала. Хотел одеться – к барышням иду все-таки, потом подумал – на фиг. Одетый попадусь – сразу понятно, что на дело шел, а если в трусах – скажу, что заблудился, право-лево перепутал, или просто притворюсь лунатиком. В каждом уважающем себя лагере есть лунатик, который ночами бродит по коридорам, подоконникам и даже крышам. В «Юном литейщике» пока не было. Надо исправляться.

Я подошел к Вовану, почти беззвучно позвал его, ткнул в плечо, зажал пальцами нос. Он перестал храпеть и попытался отмахаться прямо из сна, но это все, чего я добился. Король ночи, блин. Сам, главное, придумал – айда, говорит, не будем «Королевской ночи» ждать, ее вечно воспитатели запрещают и сорвать пытаются. Значит, говорит, надо первыми успеть и ударить, когда никто не ждет, в самом начале смены. А потом мы будем на коне, а остальные путь нагоняют, если получится.

В принципе, раз Вован дрыхнет, можно и не идти. Или его самого пастой измазать, а свалить на девчонок, которые умудрились нагнать, перегнать и изукрасить, как СССР буржуев, – и как ведь догадались только, бессовестные? А я скажу, спал, и ничего не видел. Пусть Вован орет и злобствует. Все равно ничего не докажет. Зато в следующий раз будет знать, как слово не держать.

Но Вована измазать всегда успеется. А спать все равно неохота. Да и зря, что ли, таился столько, пасту грел. Пойду попробую. Вот к нашим и пойду – больно задорно они на меня сегодня посматривали и ржали, как дуры, когда мы маты из подвала в спортзал таскали – Витальтолич припахал. Особенно Анжелка с Элькой. Невозможно оставить такую дерзость неотомщенной.

Коридор был ярко освещен. Я пожмурился, почесался и пошаркал к лестничной площадке. Если сейчас остановят, скажу, что в туалет иду. Приспичило, скажу. А зубную пасту, скажу, взял, чтобы от волков и бандитов отбиваться, у тюбика жестяной край плоский и острый, заменяет плохонький ножик, особенно если перехватить пониже. Классная идея, кстати, надо как-нибудь фехтование тюбиками устроить. А пробками будем раны затыкать.

На лестничной площадке было свежо и пахло пылью. Чихать я не стал, хотя удержаться оказалось очень трудно. Удержаться от шарканья – еще труднее. Сланцы слетали и щелкали тонкими подошвами по дощатому полу. Пришлось сжимать пальцы ног в длинный кулачок и идти, как злодей из мультика, длинным шагом с остановками: р-раз. Два-а.

И так полкоридора. Ближе всех к лестничной площадке жили младшие отряды, первый был в дальнем конце крыла, третий дрых почти посередке. До нужной двери я добрался, запыхавшись и изругав Вована, тапки, щелястый пол и дебильную традицию «Королевской ночи». Подумаешь, радость – представителям противоположного пола усы пастой нарисовать. Ты полночи не спал, истерзался весь, а она проснется и не заметит. А заметит, так смоет за секунду.

Значит, так надо намазать, чтобы не смыла, решил я злобно, еще раз огляделся, проверяя, не смотрит ли кто и в ту ли дверь я ломлюсь, – и аккуратно отжал ручку.

Двери здесь, к счастью, не скрипели и вообще были легонькими, потому что серединка чуть ли не из картона. Я замер на секунду, прислушиваясь, не ждет ли меня засада, – девки, они ведь коварные, вон, Вована чуть моими руками не вымазали уже, – но ближайшая к двери девчонка, на которую упал неровный кусок света из коридора, зашевелилась, так что я быстренько впал внутрь и притворил дверь.

Палата у девчонок была как наша – обычный класс, из которого вынесли всю школьную мебель, кроме доски, и внесли кровати. Здесь кроватей было больше, девять вместо наших восьми, ну да девчонок всегда и везде больше. Но главная разница не в этом, не в том, что тут темнее и тише, – не было фонаря над окном, и никто не храпел. Воздух другой. Теплый и с запахами. Пахло цветами и молоком, что ли. Видимо, всякой косметикой, которой девчонки обожают вымазываться с детсадовского возраста.

Я косметику терпеть не могу, особенно на малолетках, но эта пахла вполне. Вкусно так.

Да у меня собственная косметика при себе вообще-то.

Я взял «роточип» наизготовку, но колпачок скручивать не стал, чтобы паста не остыла. Глаза уже привыкли к темноте, так что можно выбирать первую жертву. Вариант мазать всех подряд мне нравился, но выглядел нагловатым. Во, Анжелка лежит, а рядом Элька. С них и начнем.

Я сделал шаг и застыл, потому что сланцы шаркнули, будто в бочке, четко и громко. Ближайшая к двери и ко мне девчонка, Ленка вроде, опять зашевелилась. Вот ведь чуткое создание. Я аккуратно вынул ноги из сланцев – один зацепился и чуть, зараза, не улетел к окну, у меня сердце сорвалось, – и пошел босиком. Босые подошвы липли к крашеному полу и отрывались с легким тр-р, почти беззвучным.

Я медленно-медленно подошел к кровати Анжелки, которая даже во сне кривлялась – распростерлась под простынкой, как бугристая медуза. Хотел вдвинуться в паз между ее кроватью и Элькиной, чтобы обеих сразу разукрасить, но проход был слишком узким, пришлось обойти. Анжелка тут же избочилась и легла щекой на локоть. Мне, получается, другая щека досталась, и все. Я-то хотел первым делом усы нарисовать. Все равно нарисую.

Я осторожно выдавил белый комочек на палец, изогнулся и легко провел пальцем под носом Анжелки. Она забурчала и рывком, с лязганием сетки, перевернулась на живот. Я застыл, холодея. Но Анжелка дышать сквозь подушку или ушами, похоже, не умела, поэтому опять со страшным лязганьем в два рывка разложилась на спине. Пасты у нее под носом не было – наволочкой вытерла. Вот собака хитрая. Я тебе вытру сейчас.

Теперь я высадил из тюбика колбаску в палец длиной и тщательно, лишь чуть размазав, перевел ее Анжелке на лицо. Получилась красота, почти как у Буденного.

Ну, если опять перевернешься…

Анжелка не перевернулась. Похмурилась, жалобно скривилась и задышала ровно.

Я постоял, любуясь красотой. Сперва рукотворной, потом вообще. Анжелка, оказывается, была красивой. Ну, то есть давно было понятно, что фигуристая, ноги у нее, шея, челка блестящая и взгляд загадошный, все такое. Но сейчас взгляда не было, а Анжелка совсем как царица из сказки лежала. Из взрослой такой сказки. Вздымаясь и дыша.

За несколько дней Анжелка успела загореть гуще меня, но кожа на запрокинутой руке, на внутренней поверхности, была гораздо светлее. И, кажется, светилась. Еще светилась полоска от купальника: ночнушка съехала с одного плеча. От Анжелки пахло яблочным шампунем и молоком. Запах висел над кроватью теплым и плотным слоем – если осторожно лечь, удержит, так что можно зависнуть, как в море Судака, разглядывая не дно сквозь голубую воду, а Анжелку сквозь синевато-серый запах, который греет, осторожно гладит и не скрывает нахмуренных четких бровей под блестящей даже сейчас челкой, острых ресничек, смешно приоткрытых губ, шеи, особенно нежной на черной подкладке волос, складок простыни под грудью и между ног – и того, что под складками. Повисеть так хотя бы пару минут, разглядывая и не трогая. А тронуть хочется. И не только тронуть, и не просто хочется. Я не слишком ясно представлял себе, что значит «засадить», но засадить хотел безумно.

Меня, кажется, потащило на кровать и на Анжелку, так что я коснулся голым коленом холодного каркаса кровати – и вздрогнул. Сперва от неожиданности, потом от испуга. Сообразил, наконец, что стою практически голый над практически голой девчонкой – и не девчонкой даже, а девушкой. Тетенькой, можно сказать. У которой почти все уже взрослое. Вон ведь какое, глаз не оторвать. И со мной что-то взрослое происходит, не вовремя, как всегда. Ай-яй. Увидит кто – это ж ужас что будет. Хотя кто увидит, если все спят. Можно любоваться сколько угодно. Можно простынь потихоньку отдернуть, чтобы любоваться не мешала. Даже потрогать можно, наверное. Если потихонь…

– Ты что здесь делаешь? – спросили сзади, и вся моя взрослость чуть не обернулась детским конфузом. Подпрыгнул я на полметра минимум.

Ирка, заскрипев, поднялась на локте и пыталась рассмотреть, что происходит.

Я поспешно насадил колпачок на тюбик. Руки тряслись, сердце колотилось.

– Иди отсюда, – сердито сказала Ирка.

Я кивнул и, не поворачиваясь к ней лицом, дал задний ход, выбрался из межкроватной щели, в темпе вальса шмыгнул к двери, в последний момент вспомнил про тапки и, толком не вдевшись в них, выпрыгнул в коридор.

Беззвучно закрыл за собой дверь, выдохнул и вздрогнул так, что снова чуть не ввалился в палату к девкам вместе с дверью.

На лестничной площадке стоял Витальтолич. Стоял и с интересом меня рассматривал. Потом поманил пальцем и пошел к спортзалу.

Укладывать маты я закончил, когда уже светало. На матах и уснул – прочихался от пыли, прилег отдохнуть, для прикола укрылся соседним матом и вырубился. За десять минут до сигнала «подъем» Витальтолич отпер зал, стащил с меня мат, уложил его на место, осмотрелся, кивнул и сказал мне:

– В следующий раз красить всю ночь будешь. И не пастой. Понял?

Я чихнул.

– Беги умываться, – сказал Витальтолич, протягивая мне «роточип», который я во сне превратил в морщинистую лепешку. – Пасту не забудь.

8. Кроем матом

– Держать корпус, я сказал! – рявкнул Витальтолич. – Колени не сгибать. Еще пятнадцать секунд. Держим. Десять. Вы пацаны или кто? Не слышу! Вы пацаны?

– Д-да!.. – выдохнули мы последний пар, и кто-то даже повалился.

Смеяться сил не было, да и желания тоже, а слезы испарялись сразу. Попробуйте три минуты на кулаках простоять в упоре лежа. На второй минуте просто ад. Боль в костяшках жуткая, и руки трясутся. Если у нас на пальцах рак будет, знайте, это Витальтолич виноват.

– Пять! Молодцы парни. Еще чуть-чуть. Вольно.

Мы опали на пол, как мокрые тряпки, некоторые, по-моему, носом и зубами в доски. Пофиг.

– Еще разок? – жизнерадостно предложил Витальтолич.

Мы возмущенно загудели про сколько ж можно и про вы ж обещали.

– Отставить. Встали. Выстроились по росту, живей. На первый-второй рассчитайсь. Теперь разошлись, шире, шире. Так, молодцы. Первый и второй встали лицом друг к другу, Так, в змейку разошлись, первая пара на месте, вторая три шага назад, третья на месте и так далее. Вовка, не тормози. Хорошо. Первый, защитная стойка, второй – приготовиться.

– Чего делать-то? – спросил нетерпеливый рыжий гвоздик из четвертого отряда.

– Не болтать, во-первых. Сейчас объясню. Так. Вовка, ко мне.

Он показывал технику нападения и защиты на Вовке, который сосредоточенно кивал и с готовностью падал, пытаясь не расплываться в счастливой улыбке, а мы слушали внимательно и зачарованно.

Мы бредили каратэ всю жизнь, с садика: орали «кийя!», перерисовывали друг у друга самодельные учебники, набивали кулаки и ломали ребром ладони все на свете – все на свете, конечно, не поддавалось, но у карандашей шанса уцелеть не было, покуда мамки не свирепели, – зубрили японский счет и спорили про пояса. С Серым Мардановым я чуть не подрался: он свистел, что с третьего кю по первый идут зеленый, красный и коричневый, а я точно знал, что красный пояс – это высший, десятый, что ли, дан, его обладатель бегущему тигру голову ребром ладони срубает и может сразу пять человек одним маваши снести. Но доказать это я не мог: в самодельных книжках было написано по-разному, настоящих просто не было, а своими глазами я только белые пояса видел, ну и черный один раз – лет пять назад, когда секцию в двадцать второй школе еще не разогнали. Была весна, жара, дверь спортзала на улицу открыли, из нее время от времени выходила подышать потная тетка в футболке под кимоно, и мы смотрели на нее со смесью зависти и презрения – тетка была толстой и задыхалась. Курила, наверное. Растяжки никакой, еле бегает, на кулаках отжиматься не умеет, курит, дикие деньги платит, пятнадцать рублей в месяц, между прочим, – ну не дура ли? Нафига ей каратэ? Оно нам нужно как воздух, жизнь и шоколад, а нам заниматься запрещено. И от двери гонят – как в тот день, когда в зале крикнули, тетка оглянулась и торопливо юркнула обратно, а перед шеренгами неторопливо встал лысый дядька с черными усами и черным же поясом. Дурак Толян завопил на весь двор: «Черный пояс!» Тут же набежали старшеклассники, которые сперва оттеснили нас от входа, а потом, когда мы заныли, вообще напинали и прогнали.

Так я и не узнал, что показывал черный пояс и что он вообще умеет. Даже ни одной стоечки не увидел, не то что какой-нибудь удар или там ката. Толян, конечно, рассказывал потом, что усатый с прыжка садился в шпагат, ломал локтем кирпичи и валил трех здоровенных мужиков одним ударом – и все это за две секунды. Но Толяну даже я не слишком верил.

Правда, две стойки я с первого класса знал, красивые такие, мне Мультик показал, а ему двоюродный брат: «поза стекающей воды» и «дракон выходит на охоту». Жалко, Витальтолич ни позам, ни ката нас не учил, ни даже как правильно кричать «кийя!». Я спросил насчет этого после первой тренировки, а он сказал, что надо или бить, или убегать, а позы – это из другой книжки, которую мне читать еще рано. До меня не сразу дошло, я решил, что он имеет в виду свою тайную тетрадь с записями и рисунками. Тогда Витальтолич добавил, что крики, в принципе, из той же книжки, и он если и будет с кем-то ее проходить, то точно не со мной. Я наконец-то заржал, Витальтолич ухмыльнулся, но дальше вполне серьезно объяснил, что правильная работа требует тишины. А крик тоже может быть правильной работой, но отдельной – например, чтобы напугать или обескуражить противника. А дальше надо все-таки бить или бежать. Молча.

В «бежать» я не верил – Витальтолич не был похож на человека, который умеет бегать от врага, опасности, да от чего угодно. Но спорить не стал, конечно.

Никто бы не стал, никогда.

Секции разогнали два года назад, так что каратэ стало первой недостижимой мечтой. А теперь вдруг достигнутой. В это счастье мы не могли поверить до сих пор, даже на второй тренировке.