Хромые кони Геррон Мик

5

В тот вечер на вокзале Лондон-Бридж Ривер влился в толпу разъезжающегося по домам офисного люда. К восьми часам он уже был на окраине Тонбриджа. Хоть он и предупредил о визите лишь звонком с дороги, ничто не указывало на то, что гость застал С. Ч. врасплох. На ужин была макаронная запеканка и большая миска зеленого салата явно не из супермаркета.

— А ты, поди, думал, что застанешь меня перед телевизором с банкой фасоли в томате?

— И в мыслях не было.

— У меня все в порядке, Ривер, не беспокойся. В моем возрасте человек либо одинок, либо покойник. И к тому и к другому привыкаешь.

Бабушка умерла четыре года назад. И теперь старый черт — как его называла мать Ривера — слонялся по семи комнатам особняка в полном одиночестве.

— Ему нужно продать дом, солнышко, — сказала она Риверу во время одного из своих до ничтожности редких приездов, — и купить себе маленькое бунгало. Или переехать в пансион для престарелых.

— Ага, так и вижу его в пансионе.

— Над ними там теперь не издеваются и не заставляют день-деньской сидеть перед телевизором. В наше время там придерживаются определенных стандартов ухода. — Она небрежно помахала рукой, как всегда при упоминании банальных подробностей.

— Да хоть заповедей, — ответил Ривер. — Он ни за что не бросит свой сад. Тебе не терпится получить его денежки?

— Нет, солнышко. Просто хочу, чтобы ему было плохо.

Возможно, это была шутка.

После ужина они перебрались в кабинет деда, где по традиции распивали крепкие напитки. Несмотря ни на какие возражения, С. Ч. продолжал держаться распорядка, заведенного ныне покойной супругой для них обоих.

«Гленморанджи», отблески каминного пламени…

— Знаешь Роберта Хобдена? — спросил Ривер.

— Этого слизняка-то? А тебе-то что до него?

Напускное равнодушие деда предал мелькнувший в глазах чертик.

— Просто так, — сказал Ривер. — Интересуюсь.

— Он — вчерашний день.

— Именно то, чем мы занимаемся. В Слау-башне.

Дед пристально посмотрел на него поверх оправы. Возможность так смотреть на людей сама по себе была веским основанием для ношения очков.

— Тебе не век там вековать.

— Все указывает на обратное.

— В этом-то и вся соль. Если бы ты знал, что это всего на полгода, разве это было бы наказанием?

Но полгода уже миновали. И оба это знали. Поэтому Ривер ничего не ответил.

— Труби свой срок. Делай любую, сколь угодно нудную работу, которую поручает Джексон Лэм. А потом отправишься обратно в Риджентс-Парк: грехи будут отпущены, все начнется с чистого листа.

— А за какие грехи Джексон Лэм там оказался?

С. Ч. притворился, что не слышал вопроса.

— В свое время Хобден был знаменитостью. Особенно когда печатался в «Телеграфе». Он тогда занимался преступностью и сделал серию репортажей о наркобизнесе в Манчестере. Для многих это стало откровением: в те времена проблема наркотиков воспринималась большинством как нечто имеющее отношение исключительно к Америке. Он был классным репортером, спору нет.

— Я и не знал, что он занимался расследованиями и репортажами. Думал, он просто вел колонку.

— Это уже позже. А в то время журналисты занимались по большей части именно расследованиями и репортажами. Не то что нынче, когда все, что нужно, — это диплом специалиста в медиасфере плюс родной человечек в редакции. Не заводи меня на тему вырождения данной профессии.

— Не буду, — сказал Ривер. — Я без ночевки приехал.

— Ночуй, если хочешь.

— Я лучше дома. Он же был членом компартии?

— Скорее всего.

— И это никого не смущало?

— Мир не черно-белый, Ривер. Один умный человек как-то сказал, что не доверяет никому, кто в молодости не держался радикальных взглядов. В то время коммунизм был модным радикальным движением. Что у тебя с рукой?

— Кулинарный инцидент.

— Игры с огнем. — Выражение его лица поменялось. — Дай-ка руку помощи.

Ривер помог ему подняться:

— Все хорошо?

— Чертово гидрохозяйство, — сказал дед. — Старость не радость, Ривер, запомни это хорошенько.

Он ушаркал из комнаты. Чуть позже хлопнула дверь уборной первого этажа.

Ривер сидел в покойном кресле, обитом кожей гладкой, как переплет ежедневника. В кабинете уютно тикало. Он наклонял бокал туда-сюда, гоняя виски по стеклу.

Всю свою трудовую жизнь С. Ч. провел на страже интересов отечества, в те времена, когда линия фронта была намного прямее и отчетливей, чем теперь. Однако, когда Ривер впервые увидел деда, тот, стоя на коленях, копался в клумбе и меньше всего походил на бойца невидимого фронта. На нем была панама крикетного судьи, из-под которой на лоб стекали струйки пота, а лицо напоминало взопревшую головку сыра. Завидя подходящего Ривера, он откинулся на корточки и в остолбенении уставился на него. За четверть часа до этого мать и очередной ее молодой человек выгрузили семилетнего Ривера прямо на порог дома, напутствовав торопливыми небрежными поцелуями и коротким кивком соответственно. До того утра Ривер не знал, что у него есть бабушка и дедушка.

— Они будут безумно рады, что ты приехал погостить, — заверяла его мать, без разбора закидывая детские вещи в чемодан.

— Рады? Но ведь они про меня даже не знают!

— Не говори глупостей. Я посылала им фотокарточки.

— Когда? Когда именно ты…

— Ривер, только не начинай. Мамуле нужно срочно уехать. Это очень важно. Ты же хочешь, чтобы мамуля была счастлива, правда?

Он не ответил. Он не хотел, чтобы мамуля была счастлива. Он хотел, чтобы она была рядом. Вот что было действительно важно.

— Ну вот и славно. К тому же это ненадолго. А когда я вернусь… — она бросила в чемодан кое-как сложенную рубашку и повернулась к сыну, — возможно, у меня для тебя будет сюрприз.

— Я не хочу сюрприз.

— А что, если это будет новый папочка?

— Я его ненавижу, — заявил Ривер. — И тебя я тоже ненавижу.

Это были последние слова, которые он сказал ей перед двухлетней разлукой.

Бабушка сначала оцепенела. Потом обласкала его и захлопотала по кухне. Улучив момент, когда она отвернулась, он юркнул в дверь черного хода, намереваясь бежать прочь отсюда, но в саду натолкнулся на человека, стоящего на коленях перед клумбой. Человек долго-долго смотрел на него молча, но это молчание пригвождало. Последовавший в конце концов разговор Ривер запомнил хорошо. Хотя, возможно, разговор состоялся совсем в другое время, а возможно, и вовсе не состоялся, а был одним из воспоминаний, создаваемых мозгом самостоятельно, чтобы задним числом дать упорядоченность и объяснение событиям, которые иначе пришлось бы считать случайностями.

— Тебя, очевидно, зовут Ривер?[7]

Ривер не ответил.

— Совершенно дурацкое имя. Но с другой стороны, могло быть и хуже.

Опыт, накопленный Ривером в различных садиках и школах, свидетельствовал о том, что последнее утверждение ошибочно.

— Ты, должно быть, сердит на нее?

Не будучи уверенным, следует ли ответить «да» или «нет», Ривер снова ничего не сказал.

— Ты лучше сердись на меня. Не на нее. И уж тем более не на ее мать. То есть на твою бабушку. Это женщина на кухне. Она же тебе ничего про нас не рассказывала, так?

На это никакого ответа совершенно очевидно не требовалось.

Немного погодя дед поджал губы и оглядел клочок земли, над которым трудился. Чем именно он занимался — высаживал цветы или полол сорняки, — Ривер, всю жизнь проживший в квартирах, понятия не имел. Цветы доставлялись в красивой упаковке на дом или росли в скверах. Если бы он мог волшебным образом перенестись в одну из тех квартир, он бы перенесся, но с волшебством на тот момент было туго. В сказках бабушки и дедушки обычно — но не всегда — были добрыми. Но и преступный замысел полностью исключать было нельзя.

— С собаками проще, — продолжал дед.

Ривер не любил собак, но почел благоразумным не озвучивать эту информацию до тех пор, покуда не выяснится, к чему клонит собеседник.

— Достаточно одного взгляда на лапы. Знал об этом?

На это, кажется, определенно требовалось что-то ответить.

— Нет, — сказал Ривер, выдержав без малого трехминутную паузу.

— Что — нет?

— Я не знал об этом.

— О чем ты не знал?

— О том, что вы сказали. Про собак.

— Надо смотреть на лапы. Чтобы узнать, какого размера они будут, когда вырастут. — Он снова принялся рыхлить землю, удовлетворенный вкладом Ривера в беседу. — У щенков лапы всегда на вырост. У детей — иначе. У них ноги отрастают только с годами.

Ривер смотрел, как с лезвия садового совка осыпается земля. Мелькнуло что-то красно-серое, извивающееся, всего на один момент. Быстрый поворот лезвия совка — и оно исчезло.

— Я не хотел сказать, что твоя мать выросла крупнее, чем ожидалось.

Это был червяк. Это был червяк, который теперь (если то, о чем он слышал, было правдой) превратился в двух червяков, находящихся в двух разных местах. Интересно, помнит ли червяк, как когда-то был одним целым червяком? И было ли ему тогда вдвойне лучше или только наполовину? Ответить на такие вопросы было невозможно. Можно было изучить биологию, но не более того.

— Я имел в виду, что ее норовистость взялась невесть откуда.

Он продолжал вскапывать землю совком.

— У твоей матери на счету немало ошибок. И твое имя — самая пустяковая из них. Но знаешь, что хуже всего?

На это тоже требовалось как-то отреагировать, но Ривер не придумал ничего лучшего, чем просто мотнуть головой.

— Она до сих пор так и не поняла.

Он принялся копать усерднее, словно в клумбе было зарыто нечто, что следовало вызволить на свет божий.

— Все люди ошибаются, Ривер. Я в прошлом тоже совершал ошибки, и из-за некоторых моих ошибок пострадали другие. И это именно те ошибки, которые нельзя забывать. Из них надо извлекать уроки. Но твоя мать не такая. Она словно нарочно раз за разом повторяет одни и те же ошибки, от которых никому не выпадает большой радости. И в первую очередь тебе. — Он поднял взгляд на Ривера. — Но ты не должен думать о ней плохо. Я просто говорю, что такое поведение — это в ее природе.

«Это в ее природе», — думал Ривер, дожидаясь, когда дед вернется из уборной. На сегодня оспаривать данный факт уже не представлялось возможным. Она до сих пор так и продолжала повторять одни и те же ошибки, одну за другой и в том же темпе.

Что до старика, то, когда Ривер прокручивал в памяти подобные ситуации — судейская панама и свитер с прорехами на локтях, садовый совочек и потные ручейки, сбегающие по округлому лицу селянина, — трудно было избавиться от ощущения, что это были лишь постановки. Весь реквизит налицо: большой загородный дом, окруженный садом, а чуть дальше — пастбище и кони. Словом, классический старорежимный джентльмен с английских раздолий, вплоть до словарного запаса. Слово «норовистость» было из романа начала двадцатого века, из того мира, где всякие Во и Митфорды играли в карты за ломберными столиками[8].

Однако постановки имеют обыкновение растушевываться в реальность. В воспоминаниях Ривера о детстве, проведенном в этом доме, каждый день был летним и погожим, без единого облачка. Так что, возможно, задумка С. Ч. и сработала и все шаблоны, которых он держался, или притворялся, что держится, возымели свое воздействие на Ривера. Английские пейзажи, солнце, привольно раскинувшиеся до горизонта поля. Со временем, когда он достаточно повзрослел, узнал, какому именно делу посвятил жизнь его дед, и твердо решил посвятить себя тому же, именно эти картины, настоящие или воображенные, вставали в памяти. На это у С. Ч. тоже имелся ответ. «Не важно, настоящее оно или нет. Ты стоишь на страже идеи».

— Я теперь буду здесь жить? — спросил он его тем утром.

— Да. Потому что я понятия не имею, что нам еще с тобой делать.

И вот теперь дед возвращался в комнату более бодрым шагом, чем тот, которым он ее покинул. У Ривера на языке вертелось спросить, все ли с ним в порядке, однако он нашел языку более разумное применение, отпив вместо этого виски.

Дед снова устроился в кресле.

— Если Хобден засветился на радаре, это явно что-то связанное с политикой.

— Да нет, не засветился, просто слышал его имя. Не помню уже, в каком контексте. Просто показалось что-то знакомое, вот и все.

— В твоей работе от умения лгать порой зависит жизнь. Тебе, Ривер, нужно отрабатывать данный навык. И кстати, что у тебя с рукой-то на самом деле?

— Открыл защитный кейс. Без ключа.

— Дурацкое дело. Зачем?

— Хотел посмотреть, можно ли это сделать и не обжечься.

— Ну что ж, вот и посмотрел. У врача был?

Ожог был у Ривера на левой руке. Воспользуйся он правой, то управился бы быстрее и, возможно, вовсе бы не обжегся, однако возобладал прагматический аспект: если контейнер рванет, как граната, то лучше потерять ту руку, к которой наименее привязан. В итоге он залил пламя водой из бутылки. Содержимое контейнера намокло, но не пострадало. Он скопировал файлы с ноутбука на флешку, а затем засунул его в плотный конверт с подложкой, купленный вместе с флешкой в магазинчике канцтоваров недалеко от Слау-башни. Все это он проделал на скамейке у детской площадки.

Рука была, в общем, в порядке. Слегка покраснела, слегка побаливала. Из данной затеи при желании можно было вывести следующую мораль: защитные кейсы — никчемная дрянь. Тем не менее Паук с радостью принял на веру, что уровень технического оснащения Слау-башни не позволял им иметь даже такие нехитрые устройства.

При желании можно было вывести еще и другую мораль, а именно: прежде чем что-то сделать, хорошенько подумай. Все предприятие было практически спонтанным результатом глубокой обиды — обиды за то, что его послали выполнять дурацкую работу, в то время как Сид получила настоящее задание, а всего обиднее было оказаться мальчиком на побегушках у Паука… Содержимое флешки он пока не исследовал. Просто иметь чертову штуковину при себе уже было уголовно наказуемо.

— Все в порядке, — ответил он деду. — Обжегся чуток. Заживет.

— Но ты все-таки что-то задумал.

— Знаешь, чем я занимаюсь последние месяцы?

— Чем бы оно ни было, сомневаюсь, что тебе положено рассказывать мне об этом.

— Думаю, я могу вам довериться, сэр. Я читаю транскрипты разговоров по мобильным телефонам.

— И это ниже твоего достоинства и талантов.

— Это пустая трата времени. Разговоры записываются чохом в районах интенсивного наблюдения, как правило вокруг мечетей радикального толка, а затем транскрибируются программой автоматического распознавания речи. Мне достаются только разговоры на английском, но даже этих — тысячи. Большую часть программа распознавания превращает в абсолютную ахинею, но ее все равно нужно читать и классифицировать по десятибалльной шкале потенциальной угрозы. Десять — самая высокая степень угрозы. На сегодня я прочитал восемьсот сорок два транскрипта. Угадай, скольким из них я присвоил степень выше единицы?

Дед потянулся к бутылке.

Сложив большой и указательный пальцы, Ривер изобразил ноль.

— Надеюсь, ты не собираешься делать глупостей, Ривер.

— Это ниже моих способностей.

— Это дрессировка. Прыжки с тумбы на тумбу.

— Я только и делаю, что прыгаю. Туда и обратно, бесконечно.

— Бесконечно тебя там держать не станут.

— В самом деле? А вот… даже не знаю… Кэтрин Стэндиш, например? Думаешь, она там временно? А Мин Харпер? Человек забыл компакт-диск в вагоне. Да в министерстве обороны у них там целая почетная ассоциация мажоров-раздолбаев, оставляющих секретные документы в такси, и ни один из них не лишился даже бесплатного доступа в спортзал. Харперу же путь обратно в Риджентс-Парк заказан навеки. Равно как и мне.

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

— Да, разумеется… — Ривер отер лоб, почувствовав резкий запах мази от ожогов. — Извини. Просто сил уже никаких нет.

С. Ч. долил ему виски. Пить больше не следовало, но Ривер не стал возражать. Он прекрасно понимал, что ставит деда в трудное положение; догадывался, что сказанное ему месяц назад Джексоном Лэмом было правдой и что без вмешательства С. Ч. он уже давно и со свистом вылетел бы со службы. Без этого заступничества Ривера бы не отправили к увечным коням в стойло, а просто смололи в муку. Возможно, Лэм был также прав, говоря, что эту невыносимо нудную, отупляющую работу ему поручили с единственной целью — заставить уволиться по собственному желанию. В конце концов, это тоже вариант. Ему еще нет и тридцати. Достаточно времени, чтобы оклематься и обзавестись новой профессией, и, может быть, даже такой, с которой есть шанс подзаработать.

Однако эта идея, еще даже не успев толком оформиться в голове, получила приказ собирать манатки и выдвигаться куда подальше. Если Ривер и унаследовал что-либо от человека, сидящего сейчас рядом, то это была непоколебимая убежденность в том, что выбранный однажды путь следует пройти до конца.

— Этот Хобден… ты его, случайно, не пасешь? — спросил дед.

— Нет, просто наткнулся на его имя, вот и все.

— Одно время он был важной фигурой. Вербовать-то его никто даже и не пытался — он слишком большой любитель порисоваться, — но у него был прямой доступ к некоторым важным людям.

Ривер сказал что-то про преходящую мирскую славу.

— Это неспроста вошло в поговорку. Когда люди вроде Роберта Хобдена публично срут на чужие репутации, им этого не прощают. — С. Ч. редко снисходил до вульгаризмов, и в данный момент он хотел, чтобы Ривер слушал его предельно внимательно. — Круги, к которым он некогда принадлежал и из которых был выдворен, не могут позволить себе изменять принятые решения. Но запомни, Ривер: отлучили его не за убеждения, а за то, что некоторые убеждения не должно афишировать, если хочешь вращаться среди элит.

— Другими словами, его убеждения не были для них секретом.

— Разумеется, не были. — Впервые после путешествия в уборную дед откинулся на спинку кресла; старческие глаза подернулись туманной пеленой и Риверу показалось, что он всматривается в далекое прошлое, когда сам рыбачил в этих водах. — Так что, если ты задумал вылазку за пределы стойла, следует быть осторожным. Люди, с которыми Хобден водил дружбу до своей опалы, куда опаснее той публики, с которой он знается теперь.

— Я не пасу Хобдена. И не задумал вылазку из стойла.

Неужели к каждой профессии прилагался собственный жаргон?

— Хобден меня не интересует. Не волнуйся, старина, я не ищу приключений на свою голову.

— Еще раз назови меня так, и непременно найдешь.

Почувствовав, что разговор естественным образом закругляется, Ривер произвел обычные телодвижения, сигнализирующие готовность гостя уходить.

Но дед еще не закончил.

— И я не волнуюсь. Вернее, волнуюсь, но что в этом толку? Ты поступишь так, как считаешь нужным, и, что бы я ни говорил, ничто не заставит тебя изменить принятое решение.

Ривер почувствовал легкий упрек.

— Ты же знаешь, я всегда прислушиваюсь…

— Я не жалуюсь тебе, Ривер. Просто ты такой же, как твоя мать, вот и все.

Какое бы выражение ни промелькнуло в этот момент на лице Ривера, оно вызвало у деда самодовольную ухмылку.

— Думаешь, это в тебе от меня? Как бы не так. К сожалению.

— Меня воспитал ты, — сказал Ривер. — Ты и Роуз.

— Да, но до семи лет ты жил с матерью. А она любого иезуита вокруг пальца обведет. От нее что-нибудь слышно в последнее время?

Вопрос был задан походя, словно разговор шел о бывшем коллеге.

— Месяца два назад, — ответил Ривер. — Позвонила из Барселоны напомнить, что я пропустил ее день рождения.