Хромые кони Геррон Мик
— Я этим займусь.
Что-то в его напряженном взгляде подсказало Хобдену, что дольше муссировать тему не стоит.
* * *
Лэм ушел. Тавернер провожала его взглядом до тех пор, пока его объемистые очертания не слились с громоздкими тенями, и, выждав еще две минуты, позволила себе перевести дух. Она посмотрела на часы. Тридцать пять минут третьего.
Быстро прикинула: до крайнего срока — крайнего для Хасана — оставалось около двадцати шести часов.
В идеале Диана Тавернер предпочла бы растянуть этот такт, подождать со спасением заложника до тех пор, когда на каждом экране и на каждом телеканале не начнет тикать обратный отсчет времени. Но и сегодня тоже сгодится. К тому же она преподнесет все под таким позитивным углом (не судорожное спасение в самую последнюю минуту, а спокойная, хорошо спланированная операция), что никаких вопросов не возникнет. Никакой реальной опасности не было. А расследование инцидента установит, что Пятерка с самого начала держала ситуацию под контролем. Таким образом, с наступлением утра Хасан в целости и сохранности окажется дома, внедренный агент будет благополучно выведен, а сама она будет принимать поздравления и наблюдать, как престиж Конторы взмывает в поднебесье. А дополнительным призом станет то, что Ингрид Тирни не успеет к тому времени вернуться из Вашингтона и узурпировать ее триумф.
Ее тревожило лишь, что все теперь держится на Джексоне Лэме. Лэм был хуже любых отбросов Конторы, он намеренно и сознательно вышел из-под контроля, и от него можно было ожидать любого фокуса. В вопросе Лэма, известно ли ей, как он оказался в Слау-башне, крылась угроза — напоминание о том, на что он способен. Если сегодня ночью все пойдет не по плану, Лэм не станет затруднять Псов ликвидацией последствий. Он сам заметет все следы раз и навсегда.
И на этот случай ей требовался запасной вариант.
Она выудила из кармана мобильный, набрала номер. Ответили ей лишь после пяти гудков.
— Это Тавернер, — сказала она. — Прошу прощения за беспокойство. Но у меня только что состоялся довольно странный разговор с Джексоном Лэмом.
Все еще разговаривая по телефону, она пошла по тропинке вдоль канала и вскоре растворилась в тенях.
* * *
Было поздно; поздно, и все же веселье в доме не стихало. Чему поспособствовала дорожка-другая. Пи-Джей решил пока оставить это без внимания, но в ближайшие несколько дней поговорить с причастными лицами, и поговорить весьма серьезно. Будучи в оппозиции, можно позволять себе некоторые маленькие шалости, а в правящей партии — шалости и побольше, однако, войдя в состав кабинета, следовало придерживаться определенных правил. Никто из желторотых причастных лиц, разумеется, и рядом не стоял с Пи-Джеем по статусу, но воображать, будто он ничего не заметит, было с их стороны проявлением вопиющего неуважения.
Но все это могло подождать. После того как Хобден ушел, Пи-Джей с полчаса еще размышлял, оценивая сильные и слабые стороны его версии, и в конце концов решил, что она, скорее всего, достоверна. Даже в нынешнем мире, где теории заговоров возникают и расползаются по Сети быстрее, чем прыщи по лицу блогера, Пи-Джею не составило труда поверить в то, что кто-то в МИ-5 действительно состряпал весь этот Гранд-Гиньоль, и это вызывало даже некоторое уважение. Не столько битвы на невидимом фронте, сколько реалити-шоу в прямом эфире — вот путь к сердцу публики. А по эффекту реалистичности мало что может сравниться с реальным кровопролитием.
Он покамест не решил, как следует повести себя в данной ситуации. При всех зловещих прорицаниях Хобдена Пи-Джей полагал, что электорат все же способен отличить картинку правого движения, нарисованную правящим классом, от самопальной шайки, собранной на коленке в трущобах для малоимущих. К тому же, если следовать умозаключениям Хобдена, разницы в таком случае не было никакой: ультраправые при любом раскладе будут представлены кровожадными психами. А поскольку лично Пи-Джею было абсолютно все равно, что там грозило какому-то гражданину во втором (в лучшем случае) поколении, а также поскольку в один прекрасный день он надеется занять пост, на котором сильные спецслужбы станут его личным приоритетом номер один, все указывало на то, что сейчас не стоит совершать никаких телодвижений; он даже пальцем не шевельнет.
С другой стороны — фотография. Если только она существует. В обстановке конфиденциальности собственных размышлений не было смысла отрицать, что некогда эта фотография действительно существовала, однако можно ли было все еще говорить о ней как о чем-то существовавшем — это уже совсем другой вопрос, решение которого потребовало в свое время изрядных затрат, принятия довольно многочисленных обязательств и организации одного эпизода насилия; в итоге вопрос, теоретически, был тогда решен окончательно. Принимая во внимание, сколько времени прошло с тех пор, представлялось маловероятным, чтобы сохранился еще один экземпляр снимка, но даже если бы он как-то объявился, то навряд ли попал бы к Хобдену, так как других претендентов, куда более страстно желающих заполучить его, оказалось бы в достатке. Даже если оставить в стороне связи Хобдена среди ультраправых, его журналистская карьера была в равной степени примечательна как сенсационными разоблачениями политических махинаций, так и напыщенным высокомерием самого разоблачителя, и, до того как он превратился в изгоя, власти предержащие ходили вокруг него на цыпочках. Тот факт, что всего он явно не знал, указывал на маловероятность блефа с его стороны: будь у него хоть доля сомнения в том, что смерть Николаса Фроста во время одного из маршей Национального фронта была на самом деле чем-то иным, нежели тем, чем казалась, он обязательно упомянул бы об этом в разговоре. Значит, следует допустить, что фотография все-таки существует. А также и то, что она находится в распоряжении Хобдена. Какими последствиями это грозит в данной ситуации? Под «данной ситуацией» подразумевалась ситуация Пи-Джея. Что нужно делать?
Нужно латать прорехи. Он поднялся из-за стола и с извиняющимся видом помахал в сторону супруги, беззвучно артикулировав: «Телефон». Она подумает, это что-то касающееся ситуации с заложником, чем оно, разумеется, и было. Именно этим.
Себастьяна он нашел на лестничной площадке второго этажа, где тот сидел, глядя на пустынную улицу. Одним из прозвищ Себастьяна было «фактотум». Пи-Джею также приходилось слышать «мажордом», «ординарец» и даже «Бэтмен». Последнее, кстати, неплохо подходило. Правосудие в плаще. Темные делишки во имя высшего блага. Под «высшим благом», естественно, подразумевалось благо Пи-Джея.
Если фотография существует, то… Да, члену кабинета, безусловно, нужно следовать определенным правилам, но одно из них, фундаментальное, как раз и требовало ни в коем случае не допускать ситуации, когда тебе приставляют нож к горлу.
Когда-то власти предержащие ходили вокруг Хобдена на цыпочках. Сегодня его можно просто раскатать в лепешку. Но сначала необходимо залатать прорехи: пустить слушок, как и просил Хобден. Сам Пи-Джей не водил знакомств с личностями, обитающими на задворках общества, но в этом не было нужды. Для этого у него был ординарец.
— Себастьян, — сказал он, — вам предстоит сделать несколько звонков.
12
Тело Джеда Моди, освещенное тусклой лампочкой под потолком, так и лежало на межэтажной площадке. Не обращая на него внимания, Лэм поднялся к себе в кабинет, где первым делом повесил на место пробковую доску. Затем он отпер ящик стола и вытащил оттуда обувную коробку. В коробке лежал обернутый в тряпку «хеклер и кох». После краткого осмотра при свете чертежной лампы Лэм сунул оружие в карман плаща, отчего плащ несколько скособочился. Оставив коробку на столе, а лампу включенной, Лэм вернулся вниз.
— Где ствол? — спросил он.
— У меня, — отозвался Ривер.
Лэм протянул пухлую ладонь, и Ривер сдал оружие, которое тут же нырнуло Лэму в карман, причем Ривер заметил, что плащ странным образом вроде как стал сидеть чуть получше.
Лэм бросил взгляд на Моди:
— Значит, присматриваешь тут, да?
Мертвец не ответил.
С Лэмом во главе все покинули здание. Едва выйдя на улицу, Лэм закурил. На свежем воздухе облачко дыма выглядело почти белым.
— Кто еще на колесах?
На колесах оказалась Луиза Гай.
— Из вас двоих кто-то в состоянии сесть за руль?
— В состоянии.
— Тогда поедете за мной.
— Куда? — спросил Ривер.
— Ты со мной, — сказал ему Лэм, а остальным: — Рупель-стрит. Знаете?
— На южном берегу.
— В это время ночи?
— Шутки шутим? — поинтересовался Лэм.
— Что нам там предстоит? — спросил Ривер.
— Спасение Хасана Ахмеда, — ответил Лэм. — Героическое.
Ривер, Мин и Луиза переглянулись.
— Ну что, устраивает? Или у вас уже есть другие планы на вечер?
Других планов ни у кого не оказалось.
* * *
Ларри, Мо и Керли.
Керли, Ларри и Мо.
Кто эти люди и зачем он им нужен?
«Нам насрать, кто ты такой».
Временами Хасану казалось, что он утратил способность думать. Что мыслей не осталось, только ощущения. Но это было не так: скорее, мысли его стали ощущениями и теперь бились и метались в голове, как плененные бабочки. Метались, порхали и не давались в руки, перелетая с одного на другое, а потом на третье, которое снова могло оказаться первым, хотя точно определить было нельзя, потому что он уже не мог вспомнить, что именно было первым. Был ли тому причиной страх, голод или одиночество, он не знал. Но любопытнее всего — с таким любопытством он прежде наблюдал бы за хлопотами муравья — было то, что он открыл в себе способность путешествовать во времени. Способность на ничтожную долю секунды переноситься из этого подвала в свое прошлое, туда, где все происходящее сейчас было невообразимо.
Он, например, вспомнил, как впервые спросил маму о человеке, чья фотография стояла у нее на прикроватном столике; о красивом человеке, явно военном, с прямым и решительным взглядом, устремленным в объектив, словно человек этот тоже знал секрет путешествий во времени и смотрел прямо в будущее, в то самое будущее, где дети, что пока еще не родились, станут разглядывать его фотографию и расспрашивать о нем.
— Это твой дядя Махмуд, — сказали ему.
Хасану тогда было лет пять или шесть.
— А где он сейчас? — спросил он.
— Он остался дома. В Пакистане.
Но для Хасана «дома» означало не в Пакистане. «Дома» означало там, где он живет; тот дом, где он просыпался по утрам и где жили его родители, и братья, и сестры; а еще та улица, на которой стоял этот дом; и тот город, частью которого была улица, и так далее. То, что для мамы «дома» означало нечто иное, привело его в замешательство. Как можно доверять словам, если одно и то же слово означает разные вещи для разных людей?
И если этот человек — его дядя, то почему Хасан его ни разу не видел?
— А почему он не приезжает к нам в гости?
Потому что дядя — очень важный и занятой человек, у которого очень много работы, и поэтому ему некогда ездить в гости на другой конец света. Знания, обретенные на раннем этапе, прочно оседают в голове, и полученный тогда ответ не просто удовлетворил любопытство, но показался исчерпывающим. И когда много лет спустя в новостях по Би-би-си Хасан заметил знакомое лицо среди людей, которых представляли американскому президенту во время одного из его мировых турне, проходящих под лозунгом «добро пожаловать в мой мир», это стало лишь подтверждением маминых слов: его дядя очень важный и занятой человек.
Воспоминание вспыхнуло и тут же погасло. Хасан снова оказался в подвале.
Его дядя очень занятой и важный человек. Слишком важный и занятой для поездок в Англию — так было сказано маленькому Хасану. На самом же деле, как много позже выяснилось из разговора с отцом, все обстояло несколько иначе: дядя возражал против замужества сестры и не одобрял светского образа жизни, который вела семья Хасана. При этом он продолжал оставаться важным и занятым человеком, будучи одним из высших чинов пакистанских вооруженных сил.
Достаточно занятым и достаточно важным? — гадал теперь Хасан. Достаточно важным, с точки зрения Ларри, Керли и Мо?
«Нам насрать, кто ты такой».
Да, ему так сказали, но, может быть, это была ложь. Ведь его похитили, накачали наркотиками и заперли в сыром подвале, а потом спокойно сообщили, что собираются отрубить голову. Ему дали бутылку воды и банан, а больше ничего. Дурные, злые люди. Они вполне могли солгать. А так как важность и занятость человека зачастую указывают на его финансовую состоятельность, то, возможно, похищение на самом деле имеет довольно комнатную подоплеку, и Мо, Керли и Ларри, несмотря на все их угрозы и страшилки, на самом деле просто хотят выжать деньжат из его важного и занятого дяди. Это представлялось более правдоподобным, чем намерение получить выкуп от его родителей, которые хоть и тоже очень занятые люди, однако совсем не важные; благополучные, но далеко не богатые. Теперь Хасан решил, что, скорее всего, так и есть.
«Тварь черножопая».
Да, ему так сказали, но просто чтобы припугнуть.
«Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет».
А на самом деле имелось в виду: «Если твой дядюшка не раскошелится».
Все это Хасан не раз видел в кино: полиция по своим каналам сначала вычисляет счет, на который требуют перевести выкуп, а потом начинает оперативно-розыскные мероприятия. Скрытое, осторожное наблюдение, за которым следует внезапный всплеск активности: громкие команды и полицейские мигалки. А затем дверь в подвал распахнется и вниз устремится пляшущий луч фонарика…
«Нет. Даже не думай. Забудь. Этого не произойдет», — мысленно приказал он себе.
А потом подумал: ну и что? ну и пускай не произойдет. Но что плохого, если он просто вообразит себе все это? Чем еще заняться в ожидании рокового взмаха топора?
И пока эти мысли, словно бабочки, бились и теснились в его голове, наверху раздался глухой удар, а вслед за ним послышались крики, то ли озлобленные, то ли напуганные. Какая-то потасовка? Похоже на то. Короткий всплеск активности завершился еще одним глухим ударом в потолок, в то время как в голове начали вырисовываться новые картины…
В дом ворвался отряд спецназа…
Вооруженные полицейские штурмовали здание…
Его дядя-военный пришел на помощь…
Любое из перечисленного…
В Хасане затеплилась надежда.
* * *
Движения на улице почти не было, лишь ночные автобусы и такси. Никогда не спящим городом Лондон был только для тех, кому приходилось заниматься малоприятными вещами, такими, например, как добираться домой среди ночи или по холоду затемно тащиться на уборку помещений. Глядя в окно, Ривер обдумывал то, что сообщил им Лэм, прежде чем они разошлись по разным машинам: похитителей трое. Один из них — свой; но который именно и как он отреагирует, можно было только догадываться.
— А оружие у них есть?
— Полагаю, нечто колюще-режущее припасено. Выглядело бы довольно глупо, попытайся они оттяпать мальчишке голову маринованным огурчиком.
— Тогда почему — мы? Почему не спецназ? Не умельцы?
Лэм не ответил.
Сквозь боковое стекло Ривер заметил человека, съежившегося под картонным шалашиком в дверной нише у входа в магазин. Картинка мелькнула и тут же пропала, пропала даже из памяти. Ривер перевел взгляд на собственное отражение. Волосы всклокочены, щеки покрыты суточной щетиной. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ходил бриться по-настоящему. Сид, наверное, первым делом выбрили череп. Без волос ее голова, наверное, выглядела совсем крохотной. Как у голливудского инопланетянина.
Отражение начало расплываться, но Ривер сморгнул, и оно снова обрело резкость.
Все это было звеньями одной цепочки. Хобден, Моди, Хасан Ахмед и то, что случилось с Сид, — все это было элементами чьего-то плана, игровыми фишками в какой-то партии, смысл которой, похоже, стал очевиден Лэму. Куда он отлучался, Лэм не сказал, но, разумеется, он ходил встречаться с Леди Ди — с кем еще? Сам Ривер не видел Диану Тавернер вот уже несколько месяцев, с тех самых пор, как два дня подряд вел за ней слежку. А Лэм — хоть и тоже слабак — назначал ей свидания среди ночи…
Они проехали мимо писчебумажной лавки, чья вывеска привычно светилась синим и белым, и Ривер наконец мысленно нащупал связующее звено:
— Там ведь деньги, да?
— Где?
— В конверте. В том, который Моди взял у вас в кабинете. Там деньги, правда? Ваша аварийная касса.
— Аварийная касса? — вскинул бровь Лэм. — Давненько я не слышал этого термина.
— Но ведь так и есть, правда?
— Ах, ну да, конечно. Твой дед. Вот ты у кого понабрался.
Лэм удовлетворенно кивнул сам себе, словно разрешил проблему.
Он, разумеется, был прав. Именно от деда Ривер и слышал это выражение. «У каждого оперативника должна быть аварийная касса, — говорил С. Ч. — Пара тысяч или пара сотен — не важно, — столько, сколько требуется. Обычные люди называют это фондом эвакуации своей жопы… Черт. Вырвалось. Бабушке не рассказывай».
Ривер до сих пор помнил, каким восторгом захлестнуло его, двенадцатилетнего пацана, при этих словах деда. Не потому, что тот сказал при нем слово на букву «Ж», а потому, что попросил не говорить об этом бабушке, уверенный, что внук его не предаст. Теперь у них появился общий секрет. Теперь они оба были оперативниками.
Аварийная касса являлась обязательным атрибутом жизни на краю пропасти, когда оступиться можно в любой момент. Этакий матрасик, чтобы не так больно было падать. Возможность унести ноги.
— Да, — к удивлению Ривера, сказал вдруг Лэм. — Именно аварийная касса.
— Понятно.
— Не бог весть сколько. Можешь не обольщаться.
— Я не обольщаюсь.
— Полторы штуки, паспорт и ключ от банковской ячейки.
— В Швейцарии?
— Говна-пирога в Швейцарии. Во французском мухосранске, в четырех часах езды от Парижа.
— В четырех часах… — повторил Ривер.
— Сам не знаю, зачем я тебе все это рассказываю.
— Чтобы иметь веские основания для моей ликвидации?
— Да, наверное. Не иначе.
Внешне Лэм нисколько не изменился. Он как был рыхлым, жирным, хамоватым говнюком, в одежде из секонд-хенда, напяленной в кромешной темноте, так им и оставался, но при этом, как Ривер, к удивлению своему, теперь убеждался, Лэм-то, оказывается, настоящий профи. Аварийную кассу он хранил пришпиленной с обратной стороны пробковой доски, которую сплошь залепил давным-давно просроченными купонами на скидки и промоакции и за которую никому никогда не пришло бы в голову заглянуть. Дезориентация. Отвлекающий маневр. Основной навык любого оперативника; так, во всяком случае, С. Ч. всегда учил Ривера: «Ты постоянно под наблюдением. Твоя задача — сделать так, чтобы наблюдатель видел совсем не то, на что смотрит».
Когда они переехали через Темзу, Ривер увидел галактическое скопление стеклянных высотных зданий. Практически все они были погружены в темноту, и стекло уходящих ввысь неосвещенных этажей отражало то свет уличных фонарей внизу, то городское небо наверху, но тут и там попадались ярко освещенные окна, и в некоторых можно было разглядеть человеческие фигурки — кто склонился над письменным столом, кто просто стоял неподвижно, задумавшись о чем-то недоступном постижению извне. Что-то постоянно случается и происходит, но, глядя снаружи, не всегда можно понять, что именно.
* * *
Разумеется, надежда-то и добивает.
Тишина, воцарившаяся наверху, была тревожней криков, которые ей предшествовали.
Хасан сидел затаив дыхание, словно не его прятали, а он сам прятался. У него мелькнула мысль, что, если бы эти гады только знали, насколько чисто по-английски он ненавидит привлекать к себе внимание других, они бы тут же позабыли о цвете его кожи и распахнули ему братские объятия… Только эти гады ни за что не забудут о цвете его кожи. И теперь, когда их обнаружили, Хасан от всей души надеялся, что спецназ, или вооруженные полицейские, или его дядя-военный расправятся с этими гадами без малейшей пощады.
Ларри, Мо и Керли.
Керли, Ларри и Мо.
Хасану тоже насрать, кто они такие, понятно?
Но человек, который минутой позже ворвался в подвал, не был его дядей.
— Эй, ты!
Имелся в виду он.
— Встал быстро!
Но встать Хасан был не в силах. Земное притяжение намертво придавило его к стулу. Им пришлось поднимать его, волочить по подвалу, тычками ставить на подламывающиеся ноги и тащить вверх по лестнице. Хасан не отдавал себе отчета, кричал ли он при этом или нет. Возможно, он молился. Потому что люди всегда заново обретают своих богов. Все время, проведенное в подвале, он молил Аллаха о спасении, давая все обещания, что неизменно даются в таких случаях. Может быть, если бы Хасан верил в Него, то Он не позволил бы, чтобы Хасана убили лишь за веру в Него? Но Хасану не дали как следует над этим поразмыслить. Вместо этого его пинками погнали вверх по лестнице, в конце которой его ожидало то, что было суждено.
Он думал, что казнь состоится в подвале.
А она состоялась на кухне.
* * *
Дом стоял в ряду подобных ему домов, видавших лучшие дни, большинство — еще в довоенную пору. Окна второго этажа были заколочены, а сквозь наглухо зашторенные окна первого не пробивалось ни лучика. По фасаду расползлось пятно отсыревшей штукатурки.
— Поднять руки, кто сегодня не пил, — хриплым шепотом приказал Лэм.
Мин и Луиза переглянулись.
— Держи, — сказал Лэм и сунул Риверу ствол Моди, двадцать второго калибра. — Направишь в мою сторону — отберу назад.
Ривер впервые очутился в общественном месте при оружии. Пистолет в руке казался слишком легким.
— Думаете, они там? — спросил Ривер.
Спросил потому, что дом выглядел не просто спящим, а мертвым.
— Исходим из этого и действуем соответственно, — ответил Лэм.
Мимо дома они проехали не задерживаясь и припарковались ярдах в двадцати дальше по улице. Мин с Луизой подъехали следом; а теперь все четверо сидели на корточках рядом с транспортным средством Лэма. Ривер взглянул на часы. Если Лэм прав в своих расчетах, до прибытия умельцев у них оставалось минут пять. Семь, если быть предельно точным.
— Идем внутрь? — спросил он.
— Идем внутрь, — подтвердил Лэм. — Мы двое. Ты возьмешь на себя дверь. — Последнее было адресовано Луизе. — Фомка в багажнике. — Он повернулся к Мину. — А ты смотри сзади. Если кто выйдет, оставайся незамеченным. Но его из виду не теряй. Всем все ясно?
Все было ясно. После многомесячного ожидания настоящей операции никто не собирался упускать такую возможность.
— Хорошо. Постарайтесь, чтобы вас никого не подстрелили или еще чего. Это мне в личное дело пойдет.
Луиза достала ломик, и все гуськом пошли к дому. Мин не останавливаясь проследовал мимо и повернул за угол — вести наблюдение с тыла. Луиза, словно заправский домушник, ловко сунула фомку под косяк на высоте дверного замка и резко налегла. Дверь, треснув, распахнулась. Лэм с неподобающим толстяку проворством ворвался внутрь, выставив зажатый в обеих руках «хеклер и кох». Резко сделав пару шагов вправо, ударом ноги распахнул дверь в пустую комнату и прокричал: «Полиция! Не двигаться!» Ривер тремя прыжками взлетел по лестнице на второй этаж. Здесь была темнота: никаких желтых полосок, выдающих контуры освещенных изнутри дверей. Пригнувшись, он ворвался в первую комнату, крутанулся с выставленным вперед пистолетом. «Не двигаться!» Пусто. Только пара матрасов на полу да расстегнутый спальный мешок, словно сброшенная в линьке кожа. Снизу крикнули. Он выскочил обратно на лестницу и пнул вторую дверь. Та же картина. Крик снизу повторился: Лэм звал его. За последней дверью оказалась уборная. Он дернул за шнурок выключателя. Под одним из кранов цвело зеленое пятно, а на перекладине над ванной висела рубашка. Влажная. Лэм снова выкрикнул его фамилию. Ривер поспешил вниз.
Силуэт Лэма вырисовывался в конце коридора. Стоя в дверях кухни, Лэм смотрел на что-то на кухонном полу. Рука с пистолетом была опущена.
— Наверху все чисто, — доложил Ривер.
— Уходим, — сказал Лэм.
Голос звучал зловеще. Надорванно.
За спиной Ривера появилась Луиза Гай, обеими руками сжимая ломик.
— Что там?
— Уходим. Немедленно.
Ривер подошел поближе и сделал шаг на кухню.
Тело на полу некогда было большего роста. Теперь оно распростерлось в кровавой луже, над которой деловито жужжала мясная муха.
— Боже милостивый… — выдохнула Луиза.
На кухонном столе лежала голова, весьма неаккуратно отделенная от тела своего бывшего хозяина.
Ривер повернулся, отпихнул Луизу и едва успел выбежать на улицу, где его тут же вырвало.
* * *
Они пересекли черную реку в синей машине, с мыслями, залитыми красным. Одного взгляда на заляпанные кровью рукава и обувь было достаточно для взятия с поличным, не потребовалось бы никакой криминалистической экспертизы.
— Обязательно было его? — спросил сидящий за рулем.
— Да.
— Он же…
— Он же — что?
— Я просто…
— Что ты — просто?
— Я просто не готов был, чтоб так вот.
— Ну да. Конечно.
— Я серьезно.
— Не готов? Думаешь, он сам был особо готов? И что? Какая нахер разница? Сдох, и хер с ним.
Так оно и было. Он сдох. Его голову оставили на кухонном столе.
Дохлее некуда.
13
— Телефоны. Быстро!
Плохо соображая, они принялись нашаривать телефоны.
— Харпер где?
Харпер уже бежал к ним.
— Что произошло?
— Телефон давай, — сказал Лэм.
— Телефон?
— Дай сюда!
Мин Харпер выудил из кармана мобильник, добавил его к трем телефонам у Лэма в руках и ошеломленно разинул рот, когда Лэм спустил все четыре в решетку ливневого стока.
— Так. Теперь марш за Хо, Лоем и Уайт. Я поеду за Стэндиш.
Для Ривера все это звучало словно во сне; звуки то расплывались, то снова обретали отчетливость; и ближайший уличный фонарь тоже поплыл. В ногах ощущалась невесомость, его сейчас, наверное, может опрокинуть даже ветерком. На дом смотреть не хотелось; на дом, с его дверью нараспашку, с его кухней, со столом, на котором восседала отрубленная голова. Словно голова может восседать. Словно голова может восседать…
— Твою мать, Картрайт! Прекрати немедленно!
— Я его раньше видел, — сказал Ривер.
— Мы все его раньше видели, — сказал Лэм.
Дрожащей рукой Луиза Гай откинула волосы со лба. Мин Харпер коснулся ее локтя, но она стряхнула его ладонь.
— Он из наших, Картрайт. Из слабаков. А теперь шевелитесь. Собирайте остальных. К себе домой не заходите.
Ривер взглянул на Мина с Луизой и безошибочно прочел выражение на их лицах.
— Мы же не знаем, где они живут.
— Укрепи меня, Господи! — вздохнул Лэм и скороговоркой продиктовал адреса: Балем, Брикстон, Тауэр-Хамлетс.
— А потом куда?
— На могилу Блейка. Не тяните.
Они разъехались на разных машинах.
Всего минуту спустя на улице появились два черных фургона, откуда один за другим посыпались люди.
* * *
— Засланец.
— Но…
— Никаких, нахер, «но». Засланец. Не обсуждается.
Он сделал рубящий жест ладонью.
В мыслях оба увидели, как на пол падает голова.
— Я…
— Ты — что?
— Я просто…
— Ты просто очканул.
— Ты же его убил.
— Мы, мы его убили.
— Я понятия не имел, что ты собирался сделать.
— А ты думал, мы в игрушки играем?
— Но это же все меняет!
— Ты просто очкун. Ничего это не меняет.
— Совсем ничего не меняет? Мы прикончили легавого!
— Шпика.
Читать бесплатно другие книги:
