Марш жизни. Как спасали долгиновских евреев Герасимова Инна
Если нас использовали в другой работе, то она была очень тяжелой, выше человеческих возможностей. Позже осенью нас заставили из реки выбирать поленья, когда река уже начала замерзать. Такое полено весило больше, чем две лошади могли везти.
Евреи не могли пользоваться тротуаром, это было строго запрещено и каралось смертью. Такая жизнь стала.
Каждый не знал, что с ним произойдет через минуту. Главное, понятно, какое настроение стало после первых двух уничтожений: Зямы Хайкина и Бориса Зисмаха, которых арестовали как коммунистов и в этот же день убили. Они также нашли Маню Копелевич, которая выступала на официальном собрании сразу после фашистского нападения и призывала: “Смерть фашистам!” Маня убежала из местечка, и вместо нее была арестована ее мать, Гитл, которая позже была освобождена. Но ведь нельзя убежать от своей судьбы, и позже все вернулось: горе, каждый раз новое, горести и несчастья.
Точно за два дня до Пурима прибыла в местечко группа гестаповцев на машине. На наше несчастье этот автомобиль испортился. Так они мобилизовали 20 молодых парней, и они должны были толкать машину до маленького местечка Сосенка, что находилось не так близко – в 14 километрах от Ильи. Парни взяли с собой лопаты, чтобы снег от колес машины отгребать и толкать ее. Это продолжалось целый день. Наконец, к вечеру они уже без сил, еле живые прибыли в Сосенку. Гестаповцы спланировали “благодарность” за их честный труд, устроили “гладиаторские” игры. Они приказали парням взять лопаты и стать в две шеренги, одна против другой, одна шеренга чтобы стояла спокойно, в то время как другая шеренга лопатами била. Когда избитые были уже сильно окровавленные, задача менялась. Теперь уже избитые и окровавленные избивали первых.
Немцы стояли в стороне и наблюдали.
Один из 20 ребят, Яков Радунский, сын Леи Сосик, 18-летний крепкий парень, увидев это представление, начал убегать отсюда. Немцы в него стреляли из автоматов, но не попали. Он быстро бежал и почти спасся, но тут попались навстречу крестьяне, они его поймали и передали немцам. Можете представить, что с ним сделали. Немцы его били почти до смерти, потом его бросили в машину, чтобы отвезти в Вилейку. Остальных парней они отпустили, и те вернулись домой. Но его они привезли в лес и били там до смерти и потом бросили в болото. Это рассказали через некоторое время видевшие все это крестьяне.
В среду, 17 марта 1942 года, прибыли гестаповцы из Вилейки, они оцепили местечко со всех сторон. И полиция – местные крестьяне – заняли улицы и начали проводить акцию. Правда, много евреев приготовили убежища, где они могли спрятаться и находиться там длительное время. Но в критический момент это мало помогало. Правда, все же часть евреев спряталась.
Я оделся и хотел выйти на улицу посмотреть. Как раз в этот момент открывается дверь и входят пять человек – три гестаповца в сопровождении двух полицаев. Дети еще спали, они приказали нам одеться и идти с ними на рынок. Моя жена разбудила детей, и из-за сильного мороза она одела их тепло.
Так мы шли в наш последний путь.
Я никогда не забуду ужасные события, которые я видел собственными глазами. Когда мы шли мимо дома Реувена Кагана, оттуда вышла его дочь Шифра с красивым мальчиком на руках. Гестаповец подгоняет ее быстрее, и вдруг Шифра бросает ребенка и начинает убегать. Ребенок остался лежать на снегу, плакал и кричал. Моя жена, которая также шла к своей гибели, не могла видеть несчастного ребенка, она подняла его и понесла к месту общего убийства.
Полицейские стреляли в Шифру, но ей повезло убежать и спрятаться на некоторое время. Позже ее нашли и убили.
Когда мы пришли на рынок, там находились многие, стояли в шеренгах более 400 человек – мужчин, женщин и детей, но этот процесс еще не начался. Позже привезли больных на санках, и так они собрали всех ильянских евреев. Многие из них были одеты в талиты и тфилины[56] и хотели умереть со словами “Шма, Исраэль”[57] на губах. И те полицейские, которые были из местных и хорошо знали всех евреев, отдавали команды, объясняя: “Евреи, это ваши последние минуты”. Позже они избивали каждого палками до крови и требовали деньги и золото. Они действовали психологически, приговаривая каждому еврею, что если он отдаст, то его оставят в живых.
Как только евреи услышали, что есть возможность остаться в живых, они хотели откупиться от своей страшной смерти. Каждый из нас знал, что все прятали свои вещи, и сказали, чтобы их вели домой и они могли бы передать все это. Немцы поверили евреям и приказали провести к нашим домам. Там все отдали, что у кого было. Но позже многих евреев снова вернули на рынок и уничтожили[58].
Из воспоминаний Файвла Соломянского (Израиль)
Илия. Борьба за жизнь
Я родился в 1909 году в Илии и жил там, пока ее не уничтожили, и передаю мое описание, чтобы оставить навечно случившееся разрушение и уничтожение для будущих поколений. Навечно останутся отмечены на моем сердце ужасные и кровавые события, которые уничтожили тысячи еврейских общин и среди них – мое местечко Илия, которое было вычеркнуто под небом Б-га нацистами кровожадными и теми всеми, кто им помогал.
Ночь 16 марта 1942 года. Это дата, когда была проведена первая резня. Меня разбудил топот маршировавших солдатских сапог, воинские команды и распоряжения, а также плач детей и женщин. И я понял, что наступил конец всем нам. Я решил спрятаться: может, мне удастся убежать?
Я вышел из дома. Все было покрыто снегом, падавшим несколько дней. Быстро сделал ямку в снегу. Так я пролежал тихо, и снег укрыл меня, и я ждал, какова будет моя судьба. Много раз я чувствовал, как немцы и их помощники ступали по мне, а также оставшиеся в живых. Они не окончили свою кровавую норму.
Я не знаю, сколько я так пролежал, но я сердцем просил, чтобы они меня не нашли. Потом я понял, что я пролежал в снегу 24 часа.
Медленно освободился я от снега. Тело мое замерзло, руки мои закоченели, и я с трудом шевелил ими, будто свинцом налитыми. Я был голоден, и хотелось чего-нибудь теплого. Хотелось услышать голос знакомого.
Напуганный и смертельно усталый, я вошел в знакомый дом, но в страхе перед немцами передо мной закрыли дверь, и я остался на дворе. Ноги мои вели к другому дому, стучал в дверь, со страхом, что и здесь не откроют и я останусь на дворе. Но дверь скоро открылась и меня впустили в дом, накормили и дали ночлег.
Когда организовали гетто, то я как специалист по мельничным механизмам получил разрешение – специальное – ходить на работу. Несмотря на это, я различных мучений и страданий не избежал. И путь из гетто до мельницы, где я работал, был как один шаг между жизнью и смертью. Между мной и моей смертью.
Однажды вечером, вернувшись с мельницы, меня задержали немецкие жандармы. Я шел не останавливаясь, и они открыли огонь. Я испугался и побежал, перепрыгнул колючий заборчик и вошел в сарай, затем в другой и спрятался в сене и пролежал несколько часов.
Так мы жили в гетто обособленно, не имея связи, общения с окружающим миром. Среди нас был ребе из местечка, Авром-Эле Ремез со своей женой.
Условия жизни были невыносимыми. Всего не хватало. Еды не было. Люди были смертельно голодны. Каждую ночь я приносил с собой немного еды, сколько я мог.
Так проходили дни и ночи, пока однажды мы не почуяли особенное и необычное движение и суету возле немецкого штаба, размещавшегося в школе возле гетто. Мы чувствовали, как они окружают гетто, но, когда пришел приказ выходить на работу, я пошел, как обычно, но чувствовал, что все не так, как всегда. И так оно и случилось.
Ночью, когда я пришел с работы, гетто было окружено военными и полицией. Они выгоняли людей из домов и собирали вместе, и я понял, что готовится акция.
Вместе с Шименом Фейгельманом, Фейглом Сендером, Раше Гутманом с двумя детьми и другими мы спрятались в подвале. В щель мы видели, как ведут людей в их последний путь. На площади всех убивали. Мы слышали крики женщин и детей. Также и команды убийц к расстрелу: “Огонь!” Долго еще слышна была стрельба. Потом все стихло.
Мы лежали тихо, на сердце – тяжесть ужасная. Ночью светила луна, в ее свете мы в щели видели гестаповский патруль. Они приближались к дому. Я решил и сказал товарищам: “Нельзя оставаться здесь, они нас обнаружат, а утром мы уже не сможем бежать”. Мы собрали все деньги, что были у нас, и ползком выбрались через заднюю дверь. Прошли немного, и тут нас заметили немцы.
Мы бежали через проволочные ограждения, чтобы добежать до реки. Немцы бежали за нами и стреляли. Я прибежал к реке первым, прыгнул в воду, поплыл из последних сил и переплыл реку. Я оглянулся и увидел, что за мной переплыл и Фейгельман. Остальные еще не прибыли, и мы не знали их судьбу. Было ясно, что времени нет у нас ждать остальных товарищей по укрытию, и мы побежали к лесу.
Лес не был мне чужим, я знал его в прошлые, добрые времена и был проводником Фейгельману, и мы пошли лесными стежками[59].
Об уничтожении евреев в Илье имеется и свидетельство крестьянина Ивана Коляды[60].
Воспоминания Ивана Коляды из деревни Любовщина Вилейского района
В деревне Илья постоянно убивали евреев. Я помню, что их убивали возле ямы. Там же расстреливали и отдельных людей. Однажды я проходил мимо и увидел, что там были тела убитых дочери и отца – евреев. Я с Лилей, так звали дочь, учился вместе в польской гимназии, и мы часто обменивались книгами.
Рассказывали, что когда их расстреляли в первый раз, то Лиля была только ранена, ночью выбралась и ушла. Но ее выдали, полицаи снова привели к яме и расстреляли вновь.
Еще был знакомый – Янкель Рабунский. Я с ним был в польской армии, работали на аэродроме Скиделя. Потом я вернулся домой и думал, что Янкель погиб, но он оказался тоже дома. Он работал на кухне у солдат вермахта, и офицер хотел его отпустить, и даже привезли его домой, но потом все изменилось.
Евреям приказали собрать 100 пудов овса. Из Вилейки приехали немцы, евреи загрузили этот овес и поехали, но машина забуксовала, и евреям приказали откапывать ее. Евреи сделали это. Кауфман, староста еврейский был, и ему приказали, чтобы они все встали в ряд, и расстреливали. Янкель и на этот раз убежал, но лесник его задержал и привел к немцам. Они привязали его к машине и потащили. Так он погиб. Остальных евреев из гетто привели к яме и там расстреляли. Это было в марте 1942 года[61].
Николай Киселев. Политрук и подпольщик
Биография до ноября 1941-го
Из архивной справки
Николай Яковлевич Киселев родился в 1913 году в селе Богородское Благовещенского района Башкирской АССР. Русский, из крестьян-бедняков. Образование – высшее. В 1941 году окончил Ленинградский институт внешней торговли. Член ВКП(б) с 1940 года.
Пошел добровольцем на фронт в июне 1941 года в московское ополчение. Попал в окружение под Вязьмой осенью 1941 года. После ранения и контузии в октябре 1941 года был взят в плен.
Бежал во время отправки в концлагерь по дороге из Гомеля в Минск. Несколько дней блуждал по лесам и там встретил крестьян из местечка Илья Вилейского района, которые посоветовали ему остановиться в этом пункте. Стал работать в кузнице.
Из бывших солдат-окруженцев, живущих в местечке, и местных жителей создал подпольную организацию и руководил ею.
Старинное село Богородское-Сергеевка расположено к северу от Уфы. В начале XIX века дворянин, полковник Иван Сергеевич Сергеев приобрел здесь землю и заложил усадьбу. Рядом возникла деревня, куда в 1812–1816 годах привезли купленных в Пензенской, Симбирской, Нижегородской и Владимирской губерниях дворовых и крестьян. В августе 1816-го здесь уже проживали 439 человек[62]. Постепенно второе название села исчезло.
Прадед Николая Киселева – Никифор Иванович Киселев был отставным солдатом, и его сын, Степан, родившийся в 1873-м, был записан в метрической книге церкви села Богородское как “солдатский сын”[63].
Как только Степану исполнилось 18 лет, он взял в жены Екатерину Моисееву, старше его почти на 6 лет. По всей вероятности, брак был вызван в некоторой степени материальными причинами – возможно, невеста происходила из более зажиточной семьи. К тому же ранние браки в крестьянских семьях в то время были обычным явлением и объяснялись необходимостью иметь в хозяйстве еще одну пару рабочих рук.
В семье Степана, деда Николая, родилось трое детей. Старший сын Кузьма – 1892 г. р.; сын Яков (отец Николая) – 1894 г. р. и дочь Анна – 1899 г. р. Яков продолжил традицию своего отца и также рано женился. В январе 1913-го 18-летним он взял в жены 17-летнюю Евдокию Михайловну Князеву. 6 декабря того же года у них родился сын Николай[64].
В следующем, 1914 году началась Первая мировая война, изменившая и уклад жизни Киселевых.
Из данных Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1917 года известно, что главой семьи Киселевых является бабушка Николая – Екатерина Яковлевна, ее муж – Степан Никифорович в переписи не упоминается. Видимо, к тому времени он уже умер или погиб. В состав семьи (без указания имен) включены оба ее сына – 24 и 22 лет, дочь – 17 лет, сноха – 23 лет и внук – 3 лет. В семейном хозяйстве в этот период находится 1 лошадь, 3 коровы и 7 овец. А в собственности семьи второго дедушки Николая, отца матери, Михаила Парфеновича Князева – кузница, 3 лошади, 4 коровы и 18 овец. Однако единственный ребенок в семье Киселевых, внук Екатерины Яковлевны Николай, с матерью живут в семье отца, а не матери, в которой достаток выше[65].
В автобиографии Николай Яковлевич пишет, что его отец погиб на фронте в 1914-м. Документы же свидетельствуют о том, что Яков Степанович в 1917 году еще не умер. Он находился на фронте, но был, как его жена и малолетний сын, вписан в подворную карточку дома своей матери.
Вероятно, Николай Яковлевич не видел необходимости указывать конкретную дату гибели отца: достаточно было обозначить, что он погиб во время Первой мировой.
Мать, рано овдовев, в 1922-м вышла замуж вторично. Отчимом Николая стал Павел Васильевич Баландин, также житель села Богородское. Однако Николай остался в доме бабушки.
Юность Николая пришлась на годы становления советской власти в деревне. Активного комсомольского вожака, в начале 1930-х его посылают в Уфу на рабфак. Учебу он успешно совмещал с работой в профсоюзных и общественных организациях. После окончания рабфака уфимский горком комсомола дал Николаю рекомендацию на учебу в Ленинградский институт внешней торговли. В 1940-м Киселев вступил в партию. После окончания института в январе 1941 года его направили на работу в Москву во внешнеторговое объединение “Совинторг” на должность старшего экономиста.
Через полгода началась война. Николай Киселев в августе 1941-го вступил в ополчение и попал на фронт. Вскоре его назначили политруком дивизионной школы по подготовке младшего комсостава. Однако во время стремительного наступления немецких войск под Москвой в октябре 1941 года, под Вязьмой, он вместе с 18 товарищами оказался в окружении.
Более 10 раз они пытались вырваться из окружения. В одном из таких боев Киселева контузило. А потом во время краткого отдыха перед решающим броском их окружили немцы, и после недолгой перестрелки, в которой погибли 6 человек, Николай был ранен и захвачен в плен.
Колонну пленных, в которой находился и Киселев, погнали в Рославль. По дороге не было и речи о побеге. Колонну конвоировали финны, за малейшее отклонение в сторону они сразу же расстреливали. От пуль конвоиров по дороге погибло более 20 человек.
В Рославле немцы начали формировать состав пленных для отправки в Белоруссию, в Гомель. Николай решил попасть в эту группу, так как ночью бежать было удобнее. Но отправлять пленных стали только на рассвете – в крытых грузовиках и под усиленной охраной.
В Гомеле Киселев встретил знакомых по дивизионной школе командиров. Они договорились о побеге и решили попасть в группу, которую отправляли в Минск.
Во время движения по железной дороге Киселев с товарищами сломали решетку вагонного люка. Киселев первым выпрыгнул наружу.
Пробираясь к месту встречи, оговоренному перед побегом, Киселев попал в болото и долго выбирался, отморозив ноги и руки. Только утром он смог добраться до ближайшей деревни.
Было намечено и второе место встречи – деревня Хотаевичи Плещеницкого района, где жили родители одного из пленных. Николай добирался туда более 10 дней. Когда все же Киселев попал в Хотаевичи, отец товарища отказался его принять – дескать, сын на фронте, кругом немцы, уходи-ка ты подобру-поздорову…
Киселев долго прятался в лесах. Наконец в чаще возле Ильи Николай встретил местных жителей, которые и посоветовали ему остаться здесь.
Из автобиографии Николая Киселева
Я, Киселев Николай Яковлевич, родился 6 декабря 1913 года в селе Богородском Благовещенского района БАССР в семье крестьянина-бедняка. Отец мой, Киселев Яков Степанович, погиб в войне 1914 года в Карпатах. Мать, Киселева Евдокия Михайловна, вышла замуж, и я остался на воспитание бабушки (матери отца).
В 1924–1925 годах я вступил в комитет бедноты по совместной обработке земли. В 1928 году вступил в ряды ВЛКСМ и был избран секретарем комсомольской организации, которой и руководил в течение трех лет бессменно. Комсомол выдвинул меня на работу в качестве кассира Удельно-Дуваненского сельпо и избрал членом штаба легкой кавалерии[66]. Затем по решению волкома[67] ВЛКСМ я был направлен в свой сельсовет для организации колхоза. При организации колхоза я был избран секретарем правления колхоза и счетоводом этого колхоза, где и работал до 1931 года. В 1931 году общим собранием был избран в правление Богородского сельпо и председателем правления сельпо. Комсомол дважды посылал меня на краткосрочные политкурсы, так как все это время я был руководителем кружка политшколы. По заданию партии и РК ВЛКСМ я работал по ликвидации кулачества в с. Богородском и других селах. Кулаки пытались убить меня и дважды стреляли, но безрезультатно.
В 1932 году РК ВЛКСМ послал меня на учебу на уфимский рабфак. Я поступил на работу в уфимский горсовет в качестве инструктора, а затем был назначен в качестве инструктора оргмассового отдела горсовета, а вечером учился на рабфаке при Сельскохозяйственном институте. На рабфаке я был избран председателем профбюро.
В 1933 году в связи с переводом рабфака в район я перешел на учебу на уфимский рабфак “Востоксталь” на дневное отделение и вынужден был оставить работу в горсовете. На рабфаке “Востоксталь” я был избран членом комитета ВЛКСМ и председателем профбюро и выполнял эти обязанности вплоть до окончания рабфака.
По окончании рабфака я был командирован горкомом ВЛКСМ г. Уфы и ЦК Союза черной металлургии на учебу в Институт внешней торговли в город Ленинград. Во время учебы в институте все годы я был пропагандистом и агитатором. Участвовал в переписи населения; в 1937 году – в качестве счетчика, а в 1939 году – в качестве инструктора переписного отдела. После окончания института в январе 1941 года Центральными кадрами МВТ я был направлен на работу в В/О “Совинторг” в качестве старшего экономиста-финансиста.
В начале войны 1941–1945 годов добровольно пошел защищать Родину; участвовал в формировании 4-й Куйбышевской добровольческой дивизии, а затем по указанию Московского горкома партии вместе с 88 другими коммунистами (в том числе т. Харитонов – работник Хозуправления МВТ) был направлен на усиление партийной прослойки 7-й Бауманской добровольческой дивизии, с которой и выехал на фронт.
На фронте я был назначен политруком учебной роты дившколы младшего комсостава, а после окончания работы дившколы – комиссаром батареи вновь создаваемого отдельного артдивизиона. Но так как материальная часть еще не была получена, Политотдел дивизии направил меня на передовую линию по проверке состояния боевой и политической подготовки передовых частей дивизии. После возвращения с передовой линии и соответствующего доклада Политотделом я был снова направлен в свою часть. В это время, то есть 3 октября 1941 года, немцы начали генеральное наступление в районе Смоленска, Ярцева и Дорогобужа, и я вместе с частями Красной армии с боями отходил на Вязьму, но 5 октября немцы высадили десант в районе Вязьмы и сомкнули кольцо. Отступающие наши части стали с боями пробиваться из этого кольца. 9 октября 1941 года я был ранен в руку, 13 октября – тяжело контужен в голову, а 19 октября ранен в спину и взят в плен недалеко от д. Знаменка.
В плену я встретил своих командиров (товарищей Петровского М., Савлукова А., остальных фамилии не помню). Они помогли мне делать перевязки, и я с ними договорился о побеге из плена.
При переброске из Гомеля в Минск 24–25 октября 1941 года, при помощи вышеуказанных товарищей, я проломал проволочную решетку люка вагона и выпрыгнул из вагона. Начавшаяся стрельба немцев помешала мне встретиться с остальными товарищами, и я пошел в местечко Хотаевичи (Плещеницкого района Минской области) для встречи с ними, так как до этого мы договорились встретиться в этом месте у родителей т. Петровского. В м. Хотаевичи прибыл я 6 ноября 1941 года и сразу же направился к родителям Петровского, но отец Петровского, дав переночевать, рано утром 7 ноября 1941 года выгнал меня и не захотел организовывать встречи с сыном и другими командирами.
От Петровского я направился в лес и там встретился с майором т. Воронянским В. (впоследствии командир партизанской бригады “Мститель”, действующей в Белоруссии), а с ним было еще шесть бойцов[68].
Ильянское подполье
Николай Киселев начал работать в кузнице Ильи молотобойцем. В окружающих деревнях, как и в Илье, в крестьянских хозяйствах работали под видом родственников и батраков многие бежавшие из плена красноармейцы. Киселев назвался Федором Васильевичем Баландиным (так звали его отчима). Товарищи дали Николаю кличку Федот.
Осмотревшись немного, Киселев начал организовывать пленных и местных крестьян для подпольной работы. Но скоро хозяин кузницы понял, что новый работник интересуется не столько работой, сколько встречами и беседами с разными людьми, и отказал в работе.
Федот перешел на работу к кузнецу Юзику Берману, помогавшему Киселеву в его подпольной работе. В группе было 10–15 человек. Основной задачей подпольщики считали помощь партизанам, которые тогда только начинали организовываться в отряды. В лесах поблизости от Ильи действовал отряд “Мститель”, или как его еще называли, “Дяди Васи”, по имени командира отряда Василия Воронянского. Позже на базе этого отряда сформировалась партизанская бригада “Народные мстители”.
Киселев с товарищами переправляли в партизаны новых людей, передавали оружие, которое крестьяне собрали по лесам еще в начале войны, помогали снабжать партизан продуктами, спрятанными сельчанами от немцев. Кроме того, активно занимались агитацией молодежи, чтобы не ехали работать в Германию, срывали лесозаготовки, сдачу оккупантам хлеба и пр.
Вот как оценивает деятельность ильянских подпольщиков Иван Мироненко, бывший секретарь Вилейского подпольного райкома партии:
Подполье, действующее в Илии, поддерживало постоянную связь с райкомом партии и командованием. Еще в ноябре 1941 года они объединились для совместной борьбы против оккупантов. 27 членов организации строго соблюдали правила конспирации, выполняя задания своего штаба, который возглавляли Киселев Н. Я. и Трофимов А. И. Они успешно вели работу по разложению ильянского гарнизона врага, и 23 полицая перешли к партизанам. Подпольщики добывали для народных мстителей бумагу, медикаменты, продукты. Члену подпольной организации Смирнову А. В. удалось устроиться на работу на немецкий продовольственный склад, и он переправил большое количество муки, сахара, соли[69].
Активная деятельность Николая Киселева в местечке не прошла незамеченной и для немцев. Его успели предупредить о предстоящем аресте, и, оставив подполье на своего заместителя, также бывшего военнопленного Александра Тимофеева[70], Киселев в марте 1942-го с группой подпольщиков ушел в партизанский отряд “Дяди Васи” (“Мститель”).
Среди подпольщиков находилось и несколько ильянских евреев. Это оказалось возможным лишь потому, что каждый из них, по различным причинам, смог находиться вне гетто, не скрываясь от немцев.
Файвл Соломянский родился в 1909 году, уроженец Ильи. До войны его семье принадлежали в местечке мельница и лесопильный завод. В 1939-м все это было национализировано советской властью, но Файвл остался работать на мельнице.
С приходом немцев в Илью Соломянский с женой и сыном попали в гетто. Однако вскоре, поскольку в округе не было другой мельницы, его назначают заведовать мукомольней. Таким образом Соломянский получил возможность жить вне гетто и активно помогать подполью. Мельница была очень удобным местом для конспиративной работы: здесь встречались подпольщики с партизанами, хранилось оружие, которое затем передавали в лес. Руководил подпольем непосредственно Киселев.
После того как в одной из акций по уничтожению ильянских евреев погибли жена и сын Соломянского, он ушел в лес к партизанам. До полного освобождения Белоруссии в июле 1944 года сражался в партизанской бригаде “Народные мстители” им. Воронянского. После войны некоторое время работал заведующим мельницы в Вязани. Затем уехал в Польшу, а оттуда – в Израиль.
Оценку подпольной деятельности Соломянского Киселев даст уже после войны. В боевой характеристике он напишет:
Соломянский Ф. с ноября 1941 года в м. Илья один из организаторов подпольной партизанской группы по борьбе с немцами. За свое пребывание в подпольной группе привлек до 25 человек в работу организации. Узнавал и передавал данные о состоянии немецких гарнизонов, о численности вооруженного командного состава, распространял среди населения агитационную литературу. Передал партизанам лично боеприпасы, патроны, гранату, винтовку. Подготовил к уходу в партизаны 20 человек[71].
Эсфирь Пашкова родилась в 1914 году. Во время войны работала на хуторе недалеко от д. Вязынка домработницей. Внешне она не походила на еврейку, и хозяйка дома не знала о ее национальности. Через своих знакомых Эсфирь добывала сведения о гарнизоне в Вязынке и передавала партизанам. Она продолжала работу до освобождения Вилейского района Красной армией.
Активную подпольную деятельность Пашковой подтверждает удостоверение, выданное ей штабом партизанской бригады им. Фрунзе:
УДОСТОВЕРЕНИЕ
Выдано гр-ке Пашковой Эсфири Львовне дер. Вязынка Ильянского района в том, что она является связным партизанской бригады им. Фрунзе и активно работает в пользу партизан.
Настоящее удостоверение выдано на предмет предъявления партизанам для беспрепятственного прохода по заданию партизан, а также и в хозяйстве гр-ки Пашковой Э. Л. никому из партизан брать ничего не разрешается.
Срок настоящего удостоверения до прихода Красной армии.
Нач. штаба бригады капитан (подпись неразборчива)
15 января 1944 г.[72]
Иосиф (Юзик) Янкелевич Берман родился в 1912 году, ильянский кузнец. В подполье находился с момента возникновения – с ноября 1941-го.
В 1935 году, женившись, крестился и перешел в христианство. Об этом знало все местечко и воспринимало Бермана как православного. Именно поэтому он не подвергался репрессиям как еврей, хотя его родители и младший брат погибли в гетто Ильи.
Юзик выполнял различные поручения руководителя подполья, в основном связанные со сбором оружия и передачей его партизанам. Дом Бермана был местом сбора подпольщиков и партизан. С января 1942-го здесь жил руководитель подполья Николай Киселев. С началом массовых репрессий оккупантов против местного населения в марте 1942-го Берман вместе с группой подпольщиков ушел в партизанский отряд “Мститель”, затем перешел в другой отряд.
О его дальнейшей судьбе данные противоречивы. По словам сына партизана, который сам не совсем точно знает ситуацию с отцом, а только помнит кое-что со слов матери, отец каким-то образом перешел линию фронта, попал в армию и погиб на фронте. Эта версия, по мнению семьи, подтверждается тем, что после войны из военкомата пришло извещение на получение семье пенсии за погибшего отца; несколько лет мать получала большую по тем временам сумму.
Однако документы, найденные в НАРБ, свидетельствуют, что Иосиф Берман с 12 апреля 1944 по 4 мая 1944 года был рядовым партизанского отряда № 5 бригады им. ЦК КП(б)Б Вилейской области и во время блокады 5 мая 1944 года пропал без вести. Это позволяет утверждать, что Берман погиб, будучи в партизанском отряде[73].
Из отчета о проделанной работе политрука Николая Киселева с начала войны до выхода из окружения
Глухими дорогами, тайными тропинками я добрался до м. Илья, где встретил евреев и объяснил им цель своего движения. Они завели меня в один дом и объяснили, что мое шествие бесполезно. Они посоветовали мне остаться в м. Илья.
Зная хорошо речь Сталина о работе в тылу, я решил действовать. Первоначально я ходил от одного хозяина к другому, нащупывал почву для связи, а в конце декабря законспирировался под псевдонимом Баландина Федора Васильевича, с 1907 года рождения. Затем меня прозвали Федотом. На работу меня взял кузнец Жук в качестве молотобойца.
Первые шаги были сделаны по оживлению комсомольской работы в м. Илья и в ближайших деревнях. Затем я приступил к организации пленников. Так началась крупная и повседневная работа.
Чтобы отвести от себя подозрение, мы сумели перекрестить одного из пленников – т. Тимофеева, а в крестные отцы привлечь начальника полиции м. Илья Олечцука.
В скором времени цель моего устройства в кузницу раскусил кузнец Жук и попросил перейти к другому хозяину под предлогом, что нет работы и мало хлеба. Я перешел к кузнецу Юзику Берману, которого завербовал к себе еще раньше. Берман, еврей, перекрещенный в 1935 году и женатый на русской, оказывал мне все время помощь до ухода меня в отряд.
За время нахождения меня в м. Илья мною проделано следующее:
1) ежедневно вскрывал ложные и гнусные сообщения немецких газет на основе сообщений Совинформбюро, которые мне передавали евреи, имеющие радио;
2) срывал мобилизацию молодежи в Германию. Однажды мне доложили, что проводится запись молодежи в Германию и уже записано свыше 250 человек. Я быстро собрал ребят и поставил перед ними задачу – во что бы то ни стало сорвать план мобилизации. Результаты нашей работы сказались – все до одного под разными предлогами выписались из списков. Итак, пока я был, никто добровольно не поехал на работу в Германию;
3) отправил в разные отряды через своих людей 37 человек вооруженных и невооруженных – в отряды “Борьба”, “Мститель”, Осташева, Бати и другие;
4) сорвали лесозаготовки и лесосплав. Однако после этого немцы стали палками выгонять в лес крестьян. Но результатов не добились. Народ чем свет с топорами и пилами уходил в лес, а работать не работал. Сидел у костров и вел беседы, а мы подсылали к ним комсомольцев-беседников;
5) срывали мясопоставки – путем агитации, чтобы народ резал скот и кушал сам и т. д. На эту работу требовалось меньше энергии, и крестьяне везли тощих поросят немцам, а хороших резали себе. Немецкие планы на заготовку сытых и жирных свиней рушились;
6) срывали хлебозаготовки – под воздействием нашей работы крестьяне прятали хлеб, затем ссылались на неурожай и плохую землю;
7) срывали маслозаготовки – агитировали крестьян показывать пониженные удои. Они так и делали; выдаивали до половины коров, затем приводили комиссии и при них доили, что осталось, и эти нормы сплошь и рядом не выполнялись под разными предлогами.
Все эти мероприятия проводились пленниками, комсомольцами из местных жителей, как то: Рудницким В., Зинкевич В., Журавлевым и др. Беспартийным активом, как то: Рудницким И., Рудницким М., Берманом Ю., Журавлевым Т. и его отцом, Рудницким Ю., его братом и рядом других.
С расширением поля деятельности я вызвал на себя большие подозрения, о чем полиция меня предупреждала через полицианта Т. Рудницкого, отец которого при советах работал на телеграфе, а дядя, старый партизан, был председателем сельпо. Но наступило время, когда ночью прибежали ко мне и предупредили, чтобы я завтра же уходил, иначе немцы приехали бы арестовывать меня. Наутро, поручив работу т. Тимофееву и комсоргу т. Зинкевич В., я к вечеру с одним пленником, т. Ершовым, который в курсе немного о моей работе, пошли в отряд Асташенка. После того как его разбили, мы вместе с другими товарищами перешли в отряд “Дяди Васи”[74].
Из письма Александра Тимофеева, члена Ильянской подпольной организации, в музей деревни Илья
Подпольная группа в д. Илья была создана осенью 1941 года. Инициатором ее создания был Николай Яковлевич Киселев (кличка Федот Баландин), он же был и ее руководителем. Первоначально группа охватывала 10–15 человек. Каждый в группе знал 2–3 человека. С ростом партизанского движения рос и численный состав подпольной организации. В декабре 1941 года группа установила связь с партизанами будущей бригады “Народные мстители” им. Воронянского. В эти партизанские группы передавались собранное оружие и боеприпасы, передавались интересующие партизан сведения. Отправлялись люди для вооруженной борьбы, и в первую очередь товарищи, освобожденные из лагеря.
В марте 1942 года товарищ Киселев с группой товарищей ушел в партизаны (бригада “Народные мстители”).
Прилагаю краткие справки на некоторых подпольщиков и связных Ильянской подпольной организации, где коротко описана их работа в период войны. Был непосредственным или косвенным участником всех событий, описанных в коротеньких справках. Товарищей знал лично всех, общался с ними по работе.
Киселев Николай Яковлевич в период Отечественной войны, осенью 1941 года, находился в м. Илья. По его инициативе и поддержке ряда товарищей была создана подпольная группа по борьбе с немецко-фашистскими оккупантами. Официально подпольная организация м. Илья берет начало с ноября 1941 года. Руководителем этой организации был Киселев (действовал он под именем Баландина Федота). Штабной квартирой данной организации был домик на окраине, принадлежащий Апанасенок Н. А., где часто ночевал Киселев Н. Я. Позже, в начале 1942 года, штабной квартирой стал домик Бермана И. Я., куда переселился жить Киселев Н. Я.
Вначале группа ставила задачу вооружения, агитации населения. Позже, когда в декабре 1941 года тов. Киселев установил связь с группой партизан Куренецкого района партизанской бригады “Народные мстители”, начали собирать сведения, интересующие партизан. На связи с партизанами работал член подпольной организации Соломянский Файвл, работающий заведующим мельницей. Мельница была очень подходящим местом встреч с нужными людьми.
Тов. Киселев обладал даром организатора, пропагандиста. В беседах с людьми умел внушить надежду на победу Красной армии над оккупантами. Благодаря его инициативе было собрано оружие, боеприпасы, отправлены десятки людей в партизаны. Через местное население было организовано освобождение из лагерей военнопленных.
Подпольная группа, созданная т. Киселевым, существовала до прихода Красной армии. Одни члены уходили в партизаны, другие продолжали подпольную борьбу. Из первоначальной подпольной группы в 12–15 человек к 1944 году работающих в подпольных группах м. Илья было не менее 50 человек, не считая тех, кто ушел из подпольной организации в партизаны. В марте 1942 года Киселев с группой товарищей ушел в партизанскую бригаду “Народные мстители”.
За организацию подпольной борьбы и действенную помощь партизанам, подготовку вооружения и отправку людей в партизаны, доставку разведданных т. Киселев и группа товарищей награждены боевыми орденами[75].
Партизанский отряд “Мститель” (“Дяди Васи”)
Руководство отряда
Первые партизанские группы создавались на оккупированной территории Белоруссии из числа попавших в окружение солдат, офицеров Красной армии и бежавших из плена. Так, в Логойском районе Минской области в сентябре 1941 года образовался отряд окруженцев – около 50 человек. Руководил ими майор Василий Воронянский, профессиональный военный.
Постепенно отряд пополнялся и по имени командира получил название “Дяди Васи”. В составе отряда кроме бывших красноармейцев-окруженцев была и группа минских железнодорожников под руководством А. Морозова, пришедших сюда в конце 1941-го. К началу 1942-го в отряде насчитывалось более 160 человек.
С февраля 1942-го отряд официально стал именоваться “Мститель”, но еще долго существовало два имени этого партизанского отряда. Даже когда в сентябре 1942-го на базе отрядов “Мститель” и “Борьба” создали новую партизанскую бригаду, она получила наименование “Дяди Васи”. И только в июне 1943-го ее переименовали в бригаду “Народные мстители”. В августе 1944-го бригаде присвоили имя погибшего командира Воронянского. В историю партизанской борьбы в Белоруссии она вошла как партизанская бригада “Народные мстители” им. Воронянского.
К моменту освобождения Белоруссии и соединения с частями Красной армии в июле 1944-го в составе бригады было пять партизанских отрядов и 1475 партизан.
16 июля 1944 года бригада “Народные мстители” им. Воронянского в знак особых боевых заслуг была удостоена чести – открыть партизанский парад в Минске.
К моменту прихода Николая Киселева в лес партизанский отряд “Мститель” уже имел репутацию боевой структуры. Его руководителями были: командир – Василий Воронянский, комиссар – Иван Тимчук и начальник штаба – Петр Серегин.
Важно представить хотя бы в общих чертах, что являли собой партизанские руководители, принявшие решение о помощи евреям.
Большой массив исторической литературы о белорусских партизанах, начиная с послевоенных лет и до начала нынешнего века, изображает их как героев, чьи подвиги приблизили победоносное завершение войны. Лишь с наступлением 2000-х годов появились публикации, основанные на архивных документах, авторы которых старались показать истинное положение дел в партизанском движении. Речь шла о непростых отношениях партизан и местных жителей, сложностях разного рода внутри отрядов и соединений, вызванных личными качествами их руководителей и невозможностью для БШПД из Москвы регулярно контролировать деятельность партизан в лесах и т. д.
Все это характерно и для отряда “Мститель” образца лета 1942-го.
Василий Воронянский – командир партизанского отряда “Мститель” (с 1943 года – бригады “Народные мстители”)
Согласно официальной историографии партизанского движения в Беларуси, Василий Воронянский (1901–1943) – один из организаторов партизанского движения. Начал военную карьеру во время Гражданской войны. Воевал в рядах Красной армии, участник военных действий на озере Хасан в 1938-м. В первые месяцы Великой Отечественной войны попал в белорусские леса в окружение в районе деревни Плещеницы Минской области. Осенью 1941-го организовал партизанскую группу и с февраля 1942-го командовал партизанским отрядом “Мститель”.
Станислав Ваупшасов, командир спецотряда, присланный из Москвы для организации партизанского движения в Белоруссии, автор книги “На тревожных перекрестках. Записки чекиста”, вышедшей в Москве в 1988 году, вспоминает командира отряда Воронянского как храброго и умелого партизанского руководителя:
Василий Трофимович Воронянский, кадровый офицер, попал в окружение и оказался во вражеском тылу. Линия фронта ушла далеко на восток, однако он не упал духом, не растерялся. В сентябре 1941 года он нащупал связи с партизанами и вскоре стал командиром отряда, который рос, укреплялся и к нашей встрече насчитывал уже 160 бойцов…
Я познакомился с ним еще в первую весну в тылу фашистов. Наши бойцы провели немало совместных операций. Мне навсегда запомнился этот незаурядный человек, превосходный товарищ, отличный офицер. Он был степняк, из Ростова-на-Дону, и первое время не мог примириться с тем, что приходится воевать в лесах да болотах, мечтал перейти линию фронта. Но затем привык к мысли, что его место здесь, в лесных массивах Белоруссии, и стал со вкусом руководить боевыми операциями, показывая чудеса храбрости и воинского мастерства[76].
Такое же мнение о командире “Мстителя” присутствует во многих других книгах и материалах, посвященных партизанской борьбе в белорусских лесах.
А вот в документах, хранящихся в Национальном архиве Беларуси, дается иная характеристика прославленного партизана.
В октябре 1942 года капитан Петр Серегин, начальник штаба бригады, подает руководству партизанского движения обширную докладную записку “Политико-моральное состояние отряда и характеристика отдельных его командиров”, в которой указывает на необходимость смены руководства бригады и прежде всего – Воронянского. Начальник штаба обвиняет своего командира в создании нездоровой обстановки, вызванной в первую очередь его женитьбой на молодой партизанке (Воронянский уже был женат и имел детей). Серегин обвиняет командира в том, что он снабжает родственников новой жены продуктами, которые партизаны добывают в окрестных деревнях для нужд всего отряда. По словам Серегина, чувствуя безнаказанность, командир даже представил жену к боевой награде – ордену Красной Звезды. Пишет Серегин и о возмущении партизан, вызванном тем, что Воронянский собрал вокруг себя подхалимов. При этом начштаба, ссылаясь на мнение соратников, утверждал, что боевая работа в отряде проводится недостаточно, что командир плохой специалист и в военном отношении.
Серегин сообщил, что в знак протеста 20 партизан с оружием ушли в другой отряд, а партийное собрание, созванное по требованию комиссара Тимчука, сорвали друзья Воронянского.
После этого начинается травля комиссара:
Отдельные подхалимы Воронянского стали кричать: “Комиссар тов. Тимчук – человек не военный, и он мешает работать командиру отряда Воронянскому”, при этом обзывая его вредителем, предателем, и лишь потому, что тов. Тимчук решительным образом боролся против мародерства и других разгильдяйств, тогда как Воронянский этих людей поощрял[77].
Завершая характеристику Воронянского, Серегин пишет:
Тов. Воронянский понимает, что знаниями, умением работать и вообще деловыми качествами он авторитета не завоюет, так как все качества эти отсутствуют. Учитывая все это, он помимо сгруппирования вокруг себя выше перечисленных мною лиц не ограничился и вокруг себя подобных им подобрал 10 человек и начал создавать себе авторитет путем поощрения подхалимства, мародерства и т. п. Все эти факты вызывают большое возмущение среди партизан. В силу этих явлений отряд на протяжении с 15 июля по 25 августа ничего абсолютно не сделал. По требованию партизан-коммунистов было собрано партсобрание. Докладчиком был от бюро тов. Вложин. Последний в своем докладе изложил по-большевистски все факты безобразий и подверг критике морально разложившихся людей, в том числе и Воронянского.
Воронянский, зная, что это партийное собрание собирается более серьезное и дело может принять оборот не в его пользу, настроил своих приближенных. На собрании эти люди, и в особенности его заместитель Соколов и Бочевер, доходили до истерики, выхватывали оружие и бросали незаслуженную ругань по адресу комиссара и других руководящих работников отряда.
Воронянский, выступая на собрании, внешне ошибки признал и дал слово, что он порвет все и будет честно работать. Но на самом деле эта вражда усилилась, и Воронянский стал работать над тем, чтобы избавиться от людей, которые мешают ему проводить антипартийное дело, и в первую очередь от комиссара.
Вся эта, нужно сказать, подлая затея ему удалась. Примерно 6 сентября он самовластно комиссара отряда Тимчука отстранил под предлогом организации бригады и назначил комиссаром бригады Лапина Леонида. Воспользовавшись случаем моего ухода, Чумакова назначил начальником штаба бригады, Соколова – ком. отряда и т. д.”[78].
Однако стремление Серегина добиться справедливого решения в отношении Воронянского ни к чему не привело. Вскоре командиру присваивают звание полковника и в январе 1943-го он добивается перевода комиссара Тимчука в другую бригаду. В сентябре 1943-го самолет, на котором летела в Москву группа партизанских командиров из Белоруссии, был сбит, и все находившиеся на его борту, в том числе Воронянский, погибли. Посмертно Воронянского наградили орденом Ленина, его имя присвоили партизанской бригаде “Народные мстители”, а в 1967-м его именем назвали улицы в Минске и в городском поселке Плещеницы.
Иван Тимчук – комиссар партизанского отряда “Мститель” (с 1943-го – бригады “Народные мстители”)
Иван Тимчук (1901–1982) родился на Украине. Участник Гражданской войны. В 1924-м окончил Смоленское военно-политическое училище. Член ВКП(б) с 1924 года. Окончил комвуз в Харькове в 1929-м. Работал экономистом в совхозе “Большевик” Минской области, затем руководил зверосовхозом в Логойском районе Молодечненской области. С июня 1941-го участвовал в военных действиях. Участник Минского подполья. В феврале 1942 – феврале 1943-го – комиссар партизанского отряда “Мститель”, действовавшего в Минской области, на базе которого была создана партизанская бригада “Народные мстители”. Одновременно – секретарь Логойского подпольного райкома партии. С сентября 1943-го – комиссар, в мае – июле 1944-го – командир 1-й антифашистской партизанской бригады Минской области. Имя Ивана Тимчука хорошо известно в истории белорусского партизанского движения.
В докладной записке начальник штаба отряда “Мститель” Серегин дает характеристику Тимчуку:
Тов. Тимчук Иван Матвеевич, 1901 года рождения, до войны работал директором зверосовхоза, одновременно был членом Вилейского обкома партии. В начале войны тов. Тимчук эвакуировал семейство в тыл, сам же, выполняя директиву партии, остался на месте и с первых дней начал работать по организации подпольной работы в тылу противника, в госпитале и городе Минске. Где он работал директором совхоза, рабочие его любят, как отца, это я лично видел сам, когда вместе с ним проводили собрания в условиях уже оккупации фашистами района. В отряд он пришел потому, что его усиленно стало преследовать гестапо.
Будучи в отряде, он всеми силами старался насаждать большевистский порядок. В политическом отношении развит хорошо и во всех отношениях как большевик выдержан[79].
В январе 1944-го за образцовое выполнение боевых заданий в тылу врага и особые заслуги в развитии партизанского движения в Белоруссии Тимчуку было присвоено звание Героя Советского Союза.
Иван Тимчук теснейшим образом связан с историей Марша жизни под руководством Николая Киселева. Кроме того, материалы и документы, которыми автор располагает и представляет их в книге (в основном – воспоминания евреев, находившихся в семейных лагерях и в партизанах), убедительно доказывают: Иван Матвеевич приложил много усилий для помощи евреям, которые находились в лесах Плещеницкого района в годы войны.
Материалов о Петре Серегине, к сожалению, найти не удалось. Известно, что в должности начальника штаба отряда он оставался до августа 1942-го. Из документов Киселева известно, что Серегину руководство отряда предложило возглавить группу, которая должна была вывести евреев за линию фронта, но он отказался. Возможно, отказ мотивировался тем, что Серегин считал, будто таким образом Воронянский желает избавиться от него. Дальнейшая судьба Серегина неизвестна.
Представленные документы характеризуют командира и комиссара отряда не только как людей противоположных по личностным качествам, но и как носителей разных взглядов на многие аспекты деятельности отряда. Их мнения часто не совпадали.
Что же касается вопроса о выводе евреев за линию фронта, то сегодня уже не определить, было ли такое решение совместным и насколько совпадали их позиции в этом вопросе. Но раз Киселев получил приказ о выводе людей на заседании военного совета отряда, то решение скорее всего было принято всем руководством отряда.
Евреи в партизанском отряде “Мститель”
Важно понять, как относилось руководство отряда к евреям-партизанам, находящимся в отряде, существовала ли в “Мстителе” проблема антисемитизма и как складывались отношения отряда с семейными еврейскими лагерями, расположенными вокруг него.
Как уже отмечалось, евреям попасть в партизанский отряд было непросто. Но случалось и другое – как в истории Файвла Соломянского, чудом спасшегося из гетто и принятого в партизанский отряд “Мститель”.
Из воспоминаний Файвла Соломянского
Стало светать, одежда на нас подсохла, и так мы прошли целый день. Вечером мы обратились к сельчанам, которых мы знали в этой местности и в которых мы были уверены, что они нас не выдадут немцам, дадут поесть и помогут приодеться.
Придя в первую деревню, мы постучались в дверь крестьянину, которого хорошо знали. Он открыл нам и в страхе стал креститься, как перед выходцами с того света. Они слышали, что всех евреев нашего местечка уничтожили, как же это мы здесь оказались?
Через некоторое время он оправился от испуга. Мы попросили есть за деньги, которые у нас были, и я просил передать письмо машинисту мельницы с просьбой переслать одежду, чтобы мы могли прожить в лесу.
Мы сказали, что придем на второй день за одеждой, покинули этот дом и пошли в глубину леса. Там были сложены спиленные деревья, и мы решили здесь остаться и сделать себе тайное жилье. Мы вытащили из штабелей отдельные бревна, залезли в эти дыры, укрылись и там провели день. Это был наш второй день в лесу.
Когда стемнело, мы пошли к деревне и осторожно подошли к знакомому дому. Осторожно мы осмотрели все вокруг, не грозит ли нам опасность. Мы еще боялись и не были уверены в хозяине. Мы постучались, и он открыл нам и отдал узел с одеждой, который ему дал машинист для меня. Всю одежду я поделил пополам с Фейгельманом. Хозяин продал нам еще еды, и мы обещали больше не приходить, так как он боялся за свою семью и если узнают соседи или немцы, что он помогает партизанам, то конец ему будет один – смерть ему и его семье. Мы это понимали. Мы его поблагодарили и вернулись в лес, в свое укрытие.
Мы надеялись, что положение изменится, что немцы отступят, и мы останемся в живых, но действительность оказалась иная.
Немцы постоянно наступали и укреплялись на занятой земле. Мы продолжали прятаться. Но пищи и одежды становилось все меньше, чтобы выдержать наступающие ночью холода.
Еще много дней мы оставались в лесу голодными, в холоде. Но однажды, выходя из леса, мы услышали крики: “Стой!” Мы подумали, что это немцы или украинцы, и стали убегать. Мы слышали стрельбу, и мы были уже близко возле леса, но товарищ мой отставал все больше и больше, я все это видел и не мог его оставить и вернулся, чтобы быть вместе и вместе умереть.
К нам приблизились 8 человек вооруженных и спросили: “Кто вы?” Мы поняли, что это партизаны, а не немцы. Мы им рассказали обо всем, что с нами происходило до сих пор, и что мы хотели присоединиться к ним и воевать против немцев.
Они нам не верили и посчитали шпионами, особенно потому, что товарищ не убегал. Наши рассказы их не убедили. Товарищ сказал, что понял, кто это, и поэтому не стал убегать, и еще мы сказали, что крестьяне знают нас, и они скажут, кто мы, что мы не шпионы. И еще, что важно, что командир партизан нас знает хорошо. Когда он бежал из плена, мы ему помогли деньгами и оружием.
Мы чувствовали, что они начинают верить нам и все меньше нас подозревают. Они нам дали адрес, куда явиться для встречи с партизанами. И так как они идут атаковать врага, они требуют отдать им сапоги, хотя мы их просили, чтобы они их нам оставили, потому что без сапог и без еды мы пропадем. Еще мы сказали, что здесь в округе много богатых крестьян и у них можно добыть всего, что им нужно.
Это они восприняли, и несколько человек остались стеречь нас, а несколько ушли к мужикам.
Мужики все попрятали, опасаясь, что партизаны все конфискуют. А пока они взяли нашу обувь и пальто, пообещав, что после атаки нам все вернут.
Ошеломленные, мы остались без обуви, одежды и еды.
Стемнело. Мы перешли речку, пошли к деревне на огонек. Издали услышали, что едут верховые. Мы затаились, вдруг это не партизаны, а украинцы-полицаи. Еще полчаса мы, затаившись, тихо ждали…
Приблизившись к дому, мы увидели, что часовым возле дома стоит мужик, во избежание нападения немцев, и что прибыл командир с несколькими партизанами. Когда мы зашли в дом, командир подбежал ко мне, сердечно обнял и пожал руку. “Мы выпьем за то, что ты благополучно бежал и товарищ с тобой. Кто он?” Я ответил, что это мой друг и мы вместе бежали от немцев. Он посмотрел на него и сказал, что не может принять его в партизаны. “Во-первых, у нас недостаточно оружия, а во-вторых, он не сможет воевать”. Я очень просил, что не могу оставить друга, и очень просил, чтоб он нашел пока для него работу, какую бы то ни было. Он еще немного подумал и сказал: “Я обязан тебе спасением моей жизни, и я его направлю, твоего друга, в гражданскую группу, которая проводит по лесам людей к фронту”. И отдал об этом приказ[80].
Разными способами, несмотря на препоны и сложности, евреи оказывались в партизанских отрядах и сражались. При этом их положение и статус были иными, чем у партизан других национальностей.
В первую очередь различной была мотивация прихода в партизаны.
Прежде чем сделать выбор – стать партизаном, неевреи могли рассматривать другие, альтернативные решения, жизненные стратегии: стать коллаборантом, согласиться сотрудничать с властями, оставаться работать в городе или деревне и т. п.
У еврея же не было возможности изменить свое положение в отношениях с нацистами. “Окончательное решение” – вот единственное, что было определено для него оккупантами. И если для людей других национальностей целью вооруженной борьбы против врага было изгнание захватчиков со своей земли, то целью еврея, имевшего в руках оружие, являлось спасение людей из гетто, помощь беглецам, оказавшимся в лесу, а также желание героически сражаться, чтобы “восстановить честь еврейского народа”.
В сущности, пребывание в партизанах и борьба с оружием в руках – вот единственная форма спасения еврея от неминуемой гибели на оккупированной территории. Помощь местного населения, даже если она и оказывалась, не гарантировала спасения.
Однако даже в отряде еврею приходилось доказывать умение сражаться, преодолевая неверие в себя как в воина со стороны руководства отрядом и других партизан. И, наконец, самой серьезной проблемой в отрядах для евреев был антисемитизм, распространенный и среди партизан.
В “Мстителе” до сентября 1942-го числилось около 160 человек. Сколько из них евреев, выяснить сложно, так как поименные списки партизан с разбивкой по национальностям начали составлять значительно позже. В некоторых списках 1943–1944 годов указывалось время прихода партизана в отряд, и это позволило установить, что в первый период формирования отряда евреев насчитывалось более 20 человек, или около 12,5 % [81].
В июне 1942-го Николай Киселев получил приказ от Василия Воронянского собрать находящихся в лесу вокруг партизанских отрядов “Мститель” и “Борьба” бывших военнопленных и бежавших из гетто различных городов и местечек евреев и организовать из них новый отряд, который стал называться “Победа”. По списку в нем числилось 60 человек, из них 31 еврей[82] (позднее большинство членов этого отряда уйдут с Киселевым к линии фронта). Это свидетельствует о том, что евреев принимали и в отряд “Мститель”.
Еще одно доказательство более лояльного, чем в других отрядах в тот период, отношения к евреям-партизанам – наградные документы, представленные руководством отряда на евреев-партизан. Тогда вообще не многие партизаны отмечались наградами. (Необходимо отметить, что представление к награде еще не означало фактического награждения партизана, так как решение о награждении принималось в Москве в ЦШПД, с которым связь партизанских отрядов в тот период была нестабильной. Имеется много случаев, когда награждение партизана оставалось на бумаге.)
Например, в ноябре 1942-го выходит приказ:
За отличное выполнение боевых заданий в тылу врага, активную разведку местности представляю к правительственной награде партизана отряда “Мститель” Минделя Лейбу Абрамовича – к ордену Отечественной войны 2-й степени[83].
В марте 1943-го приказом № 48 отмечается напряженная работа врача бригады “Народные мстители”:
За излечение тяжело раненных партизан в условиях лесного партизанского госпиталя и проявление заботы, настойчивости врача тов. Котляра Леонида Абрамовича представляю к правительственной награде ордену Красная Звезда[84].
Деятельность евреев-партизан характеризуют и донесения, сохранившиеся в истории бригады “Народные мстители”:
В ночь с 31.12.42 на 1.1.43 г. в районе Мяделя прервана связь на протяжении двух километров. Отличились при этом Ходос Григорий Давыдович, Альперович Залман Шлемович и другие. Всего девять человек[85].
Приказ № 124 от 22 декабря 1942 года:
Партизана 2-й роты Ройтблата освободить от своих прямых обязанностей. Командира отделения 1-й роты Левина освободить от обязанности командира отделения. Левина и Ройтблата назначить на спецработу по спецзаданию[86].
Как же чувствовали себя евреи-партизаны в отряде? Как относились к ним другие партизаны и руководство отряда?
Отношение руководства отряда к евреям-партизанам и еврейским семейным лагерям
Из воспоминаний Файвла Соломянского
Все евреи нашего отряда “Мститель” показали свою отвагу во всех боях, которые вел отряд. Они были способнее и более отважными, чем другие партизаны. И так выявилась клевета о том, что евреи не хотят воевать и всячески выкручиваются, чтобы не идти в бой. Мы доказали, что мы преданы цели “Мстителя” и готовы к выполнению любой задачи, которую перед нами поставят.
И действительно, никто в глаза не отважился, не смел выступать с такими обвинениями и враждебностью. Но разговоры на эту тему случались. И все же наше положение и наши позиции в отряде были нормальными, хорошими.
Но, несмотря на все это, мы были одиноки. Ведь каждый из нас был единственным оставшимся в живых из семьи. И мы помнили, что мы имели в прошлом и потеряли. Наше стремление мстить вдохновляло нас. Но невозможно было рассеять тучи подозрительности и враждебности. Опасность сопровождала всегда еврея-партизана. Еврей-партизан должен был быть более осторожным не только перед немцами, но и перед соратниками в своем подразделении. Десятки и сотни евреев нашли свою смерть от своих собратьев по оружию.
Воздух был отравлен ядом антисемитизма. Многие командиры в отряде находились под влиянием антисемитизма. Немало помогла и немецкая пропаганда. Она утверждала, что война началась из-за евреев и они виноваты в этом. Когда высшее партизанское командование хотело запретить убивать евреев, они не смогли. Это было невозможно[87].
Несмотря на то что Соломянский характеризует положение евреев-партизан в отряде как “нормальное и хорошее”, проявления антисемитизма были и здесь.
Читать бесплатно другие книги:
