Елтышевы Сенчин Роман
Еще не войдя, лишь открыв дверь, уловил запах водки. В последнее время, когда бывал здесь, часто заставал отца сидящим за бутылкой.
Сегодня вместе с отцом сидел и Юрка. Бабка Татьяна наблюдала за ними из своего угла. Мать смотрела телевизор в комнате.
– А-а, – покривил отец губы, – здорово. Что, опять за финансами?
После того разговора на берегу, предложения идти работать в милицию, которое Артем не поддержал; после того, как он объявил, что не может собирать ягоду, отец стал относиться к нему с откровенным презрением. Не кипятился, как раньше, но и не пытался помочь, не делился больше своими планами, не предлагал строить дом. Кажется, видел в нем теперь лишь бесполезный груз жизни, который и бросить невозможно, но и тащить дальше нет никакого смысла, а лучше остановиться, прислониться с грузом к какой-нибудь опоре… Может, в водке (в спирте, точнее) он нашел теперь опору. И это Артема и задевало, и пугало. Словно его окончательно сбросили со счетов.
– Зуб сильно болит, – жалобно сказал он, не решаясь разуться, пройти к столу; мялся в пороге. – Всё перепробовали…
Из комнаты вышла мать:
– Что случилось?
– Да зуб болит, – еще более жалобно повторил Артем и потер скулу, – к стоматологу надо.
– А содой полоскал?
– Угу…
– Водкой надо пополоскать, – посоветовал Юрка то ли в шутку, то ли всерьез, – водка от всего…
– Боль салом снимают, – скрипнула бабка Татьяна.
– А?
– Сало надо на зуб положить. Это, Артема, сними там в чулане мешок.
…Древний солдатский сидор висел на крюке под потолком. В нем, как драгоценность, хранилось бабкино соленое сало. Лишь по праздникам или при болезни бабка Татьяна доставала кусочек.
И сейчас все в торжественном молчании наблюдали, как она перебирает обернутые в белые тряпочки бруски, разворачивает, оглядывает. Сало, правда, было неаппетитное – сухое, с рыжеватым, будто ржавчина, налетом, в кристалликах соли…
– От этого вот отрежь, – подала Артему один из брусков, – водой тепленькой окати и положь на зуб.
Артем исполнил, не очень-то веря в действенность сала. Присел на табуретку. Стал ждать.
– А нам, теть Тань, выделишь по кусочку? – попросил Юрка. – Спиртович сальцо любит. Надоело уже хлебом заедать.
– Да уж берите, – она положила на стол самый маленький брусок, – за урожай выпейте. Хороший нынче год. И грузди, и ягода, и картошки обещается…
Боль только усилилась. «Ну дак, – скрючился, закачался Артем, – бред солью лечить. От соли хуже только. Она же разъедает…» Он нетерпеливо тер языком пластик сала по зубу, десне, покусывал его, посасывал. Хотелось выплюнуть и снова начать проситься в город, к стоматологу. «А как там? – останавливали вопросы. – В какую поликлинику? Где там деревенских лечат?»
– Да-а, урожай, – горько вздохнул отец. – Два месяца почти на собирательство убили, а что заработали? Не стоит овчинка выделки.
– Почему не стоит-то? – удивился Юрка. – Хоть деньги пощупали.
– Какие это деньги – сто рублей. Пошел в магазин и непонятно на что потратил.
– Ну, эт понятно… Давай, Николай Михалыч, чтоб денег столько было, чтоб не считать.
– Эх-х…
– Как, Тема, – подошла мать, – лучше?
Он поморщился.
– Может, телевизор посмотреть хочешь? Только что-то сильно рябит, из-за дождя, что ли…
– Не хочу.
– Ладно… Валентина как?
– Ну, так… Лежит в основном.
– Уже ведь восьмой месяц у нее. Восьмой?
– Угу… – Говорить было и больно, и неприятно, особенно об этом. – Живот большой… М-м, – потер скулу, – не проходит совсем.
– Погоди-погоди, – откликнулась бабка. – Это не сразу, зато потом долго спокойно будет. У меня вон все поискрошились, а болеть не болят. Я потому что – салом чуть что.
…Действительно, постепенно боль сошла. А через час Артем и забыл о зубе. Сидел вместе с отцом и Юркой, выпивал, закусывал. Разговора особого не вязалось, в основном – вздохи, кряхтение, бормотки, напоминающие заговор: «Хоть бы дождь прекратился. Все ведь планы рушит».
Неожиданно Юрка притиснул рот к уху Артема, попросил:
– Будешь в городе, гондонов купи.
– Что?
– Ну, не хочу, чтоб жена снова понесла. Сил нету всех их на ноги подымать… Купишь?
– Ладно, куплю.
– А ты давай, – Юрка хлопнул его по плечу, – рожай. Ты еще молодой, тебе можно. – Стал разливать остатки спирта. – Давайте-ка за детей! Всяко-разно, а они – главное.
– М-да, – вздох отца, – не поспоришь.
Глава четырнадцатая
Осени как таковой, – к какой Елтышев привык в городе, – не было. Странно, полста километров, небольшой перевальчик через еле заметную гряду гор, а климат совсем другой. Суровый климат… Числа с двадцать пятого августа как зарядил дождь, так шел и шел, и постепенно стал перерастать в снег. Снег падал и, не долетая до земли, таял, земля еще хранила тепло, но с каждым днем зима ощущалась все сильнее. В Саянах она, наверно, уже хозяйничала вовсю, а это – еще полста километров.
Небо было наглухо завалено тучами, растения хирели; листья не желтели, но видно было, что они уже неживые. Картошку, морковку выкапывали из грязи, сушили в бане, в сенках, на ночь накрывая тряпками. Молились, чтоб не ударил мороз до того, как спустят в подпол.
– И всегда у вас сентябрь такой? – хмуро покуривая у печки, спрашивал Николай Михайлович, сам не зная, жену или тетку.
Отвечала обычно жена:
– Да я не помню. Сколько прошло времени… Вроде и солнце бывало.
Елтышев усмехался:
– В юности все лучше было.
Тетка Татьяна сидела, слепо глядя вдаль. Наверно, вспоминала что-то свое…
Как запертый, метался Николай Михайлович по избушке, курил бесперечь, психовал. Понимая, что природу глупо ругать за дождь, а судьбу – за то, что так повернулась, он часто вспоминал Хариных:
– Сволочи, так наколоть! Мог ведь уже сруб поставить, если бы не ждал от них… «Пила, бревна, цемент – пожалуйста». Два месяца потерял!
Иногда присаживался перед телевизором, но все, что видел на экране, выводило из себя. Сплошные песенки, юмористы, реклама с полуголыми красотками и уверенными в себе мужчинами, фильмы с перестрелками, криминальные хроники. Особенно эти хроники бесили – по всем каналам отчаянные грабители, серийные убийцы, работорговцы, наркодилеры с дипломатами денег и килограммами героина… Елтышев вспоминал свою службу в милиции.
Тридцать пять лет почти прослужил. Тридцать пять лет – и ни разу не столкнулся ни с одним настоящим преступником, ни одного бандита не видел. Все какие-то мелкие хулиганы, семейные скандалисты и алкаши, алкаши, алкаши. И в вытрезвителе, и до того… «Ну, а что, – ворчал про себя Николай Михайлович, – а что остается-то? Пить только».
Погода, тоска бессилия и бездействия тянули к выпивке. В то, что он может спиться в пятьдесят пять лет, не верилось, да и не допивался ни разу до невменяемости, но ложиться спать трезвым становилось тяжело – донимала, крутила бессонница, раздражала близость жены, с которой у них давно уже не было близости, хотя Елтышев чувствовал себя мужчиной, и здесь, в деревне, несмотря на постоянную нервотрепку, как-то странно помолодел. Но какая тут может быть близость – за тонкой стеной ворочается старуха, при каждом их движении скрипит старый диван… Не по углам же зажимать Валентину. В баню и ту вдвоем не пойдешь – там попросту вдвоем не поместишься: конура с печкой. Как в эту зиму мыться будут? Полок поправил, а толку. Убогость этим не исправить.
Николай Михайлович надевал болоньевую куртку, шел за спиртом на другой край деревни. Покупал бутылку. Сидел по вечерам, неспешно глотал стопку за стопкой.
Тетка покачивалась в углу, все смотрела и смотрела куда-то. Может, мужа своего вспоминала, умершего лет двадцать назад, может, двоих сыновей и дочку, тоже давно похороненных… О ее родных Елтышев почти ничего не знал и не интересовался, точнее – не расспрашивал ни ее, ни жену. Своего ему хватало по горло.
Должно было случиться, назревало – каждую минуту Николай Михайлович ожидал, что сейчас вбежит сын и заноет: «У Вали схватки, надо везти скорей! Давайте!..» Но вместо Артема появилась жена Юрки.
День как раз выдался более-менее сносный для работы по хозяйству. Небо хоть и было серовато-синим, но не капало, ветерок обдул, подсушил, и Елтышев занялся перекладыванием купленных в августе досок – нужно было подготовить их к зимовке, накрыть кусками толя, чтобы не очень мокли. Теперь уж только весной пригодятся. Если, конечно, бог даст.
Возясь с досками, Николай Михайлович поглядывал на «Москвич», а тот словно с укором смотрел на него своими мутноватыми фарами. Да, придется ему зимовать на улице. Брезентовый чехол надо купить – хоть какая-то защита… «Какая защита! – сам себе возмутился Елтышев. – Гараж строить надо. Все надо строить. Все новое надо, надежное, теплое. Вот здесь гараж поставить, слева от будущего дома, впритык, и прямо из кухни, скажем, проходить к машине. Лучше всего сделать одну печку, оборудовать водяное отопление с баками в стенах. Во всех смыслах преимущество…»
Он замечтался, искренне, ярко, и одновременно сознательно пытаясь этими мечтами поправить себе настроение. И тут в калитку застучали. Громко, нетерпеливо. Динга взлаяла сначала испуганно и тут же с веселой злобой бросилась на этот стук. «Вот и Артем с родами», – опустил доску Елтышев.
Но вместо сына за калиткой оказалась женщина.
– Здравствуйте, я Людмила, жена Юркина.
– Да, помню. Добрый день.
– Николай Михайлович… – Женщина казалась спокойной, может быть, лишь чересчур серьезной, но в этом четком выговоре имени-отчества было что-то жутковатое. Елтышев приготовился сказать, что мужа ее не видел уже несколько дней, пьет, наверное, но не с ним; женщина опередила: – Николай Михайлович, Юра умер.
…Юрка лежал на крыльце клуба. Крыльцо было под навесом, и здесь частенько сидели мужички, парни. Раздавливали бутылочку, курили. И сейчас вокруг валялись поллитровки, пустые пачки сигарет, целлофановые мешочки… Лицо Юрки было коричневым, почти черным. «Током, что ли?» – подумал Николай Михайлович, останавливаясь, сливаясь с полукружьем людей, огибающих крыльцо.
– Вот так от спиртяги сгорают, – словно отвечая Елтышеву, произнес один из мужичков.
– Н-да-а, – унылый вздох, – а молодой ведь еще.
Елтышева удивило поведение окружающих – стояли и смотрели на труп как на что-то обычное. И даже Людмила, для которой теперь, со смертью мужа (любимого или нелюбимого, дело другое), ломалась вся ее и ее детей судьба, не рыдала, не трясла Юрку, требуя подняться, встать, не била его в исступленном отчаянии, а, как и другие, стояла и смотрела. Дети тоже были тут, и тоже спокойны… Подошел управляющий, потом участковый, фельдшер. Останавливались и смотрели.
– Звонить надо, – выдавил Николай Михайлович, оглядываясь, – заявить, что так…
– Да звонили, – ответил управляющий. – Сказали: хотите, везите сами на вскрытие, а нет – так и нет. Свидетельство о смерти вон Ирина составит.
– А чего вскрывать? – сказал тот же, что словно ответил Елтышеву. – Сгорел от спирта – и все. Меру не знал.
Начался вялый спор, везти ли Юрку в город на вскрытие или нет. Поглядывали вопросительно на вдову, но та отвечала на эти взгляды такими же вопросительными взглядами.
– Да нет, ну как, вы что? – очнулся Николай Михайлович от какого-то сонного оцепенения. – Нужно отвезти, пусть выяснят причину. Отравление вдруг, еще что… – Подошел к управляющему. – Вы власть здесь или нет? Средневековье какое-то!
– У меня машины нет, – быстро отрезал управляющий, – а они не хотят высылать. Говорят, чтоб сами…
Очень быстро Елтышев пожалел, что ввязался в это дело, проявил инициативу: оказалось, что везти Юрку, кроме него, некому. В деревне не было ни одной служебной машины. Сопровождать вызвался участковый; быстро составил протокол, побежал надевать форму.
Николай Михайлович наверняка отказался бы, но тут заплакала Людмила, стала просить, подталкивала к нему детей, чтоб тоже просили; казалось, теперь им очень важно это вскрытие, оно способно вернуть им мужа и отца… Тихо ругаясь, Елтышев подогнал к клубу машину, на заднем сиденье расстелили чье-то одеяло, еле-еле уместили окоченевшее тело. Хорошо что в полусидячем положении окоченел. Николай Михайлович в эти минуты превратился в милиционера, не раз ворочавшего мертвых, и это помогло запихнуть Юрку. Остальные, включая и участкового, помогали осторожно, брезгливо.
«Ну вот делать мне больше нечего! А обратно его как? Или в городе хоронить? Отвезу – и все, и хрен больше…». И в то же время Елтышев чувствовал свою вину – не вину, но причастность к тому, что так с Юркой случилось: в последние недели они часто выпивали вместе; Николай Михайлович ложился спать, а Юрка наверняка шел искать нового собутыльника, глотал всякую гадость и вот сгорел.
«Слава богу, не при мне случилось, – тут же накатывало облегчение, – а то бы сейчас… что споил… Юрка-Юрка. – Елтышев глянул в зеркало заднего вида и чуть было не потерял управление «Москвичом»: мертвый, казалось, следил за ним сквозь неплотно сжатые веки. – Надо лицо накрыть. И салон потом вымыть как следует». Притопил педаль газа.
…А через два дня он снова мчался по этой дороге. На заднем сиденье постанывала невестка – начались схватки.
На тетку Татьяну Юркина смерть произвела неожиданно сильное впечатление. Она оживилась, стала подвижней, разговорчивей. Часто перечисляла:
– В тот год Виталька Потапов помер, еще тридцати не было. Олежку, Санаевой сына, родной дядя убил. Но Олежка оторва был, все тащил подряд… Этот, Глушков, допился… Мрут и мрут, мрут и мрут… В войну с нашего Муранова семнадцать мужиков погибло, вон памятник стоит возле клуба. Семнадцать фамилий там… Но то война, пулеметы, танки, а тут, если посчитать, за последних пять лет больше наберется… И что ж это – это ведь все так перемрут, переубивают друг дружку.
– Ну ладно вам тоску нагонять! – не выдержал как-то Николай Михайлович. – Мозгов просто нет, вот и мрут.
– Так ведь сколько же можно? Так ведь все…
– Не все. Есть и настоящие. Не все же пьют сутками. Есть хозяйственные.
– Ну и хозяйственные тоже страдают, – не сдавалась тетка. – Олежка этот, Санаев-то, почитай все дворы облазил. У одного одно, у другого – другое. Продавал в городе, а то и тут прямо – ходил предлагал. И забрался к дядьке своему, а тот кроликов держал. Ну и вилами напырнул. По темноте-то и не видал, что племяш его это. Может, просто напугать хотел, а пробил там что-то важное. И «скорой» не дождались. И всё – в одной семье: и тебе мертвец, и, этот, зэк… Семь лет ему дали, Борису-то, он и не выгораживался: убил, виноват… А как выйдет, дружки Олежкины, люди слыхали, клятву дали тоже его… Если доживут сами.
Вскоре тетке надоело разговаривать с родней – она стала уходить к другим старухам. Возвращаясь, долго копалась в комоде, перебирала свою одежду, что-то шептала Валентине. Та возмущенно-слезно перебивала:
– Ну хватит вам! Перестаньте.
– Нет, ты послушай, – упорно скрипела тетка, – я хочу, чтоб по-человечески было. Прожила как-то восемьдесят годов, не хуже других прожила, а теперь помереть надо тоже… В землю лечь не собакой…
– Переста-аньте. Какой собакой? Вы видите, какая у нас ситуация? И вы еще…
– Э-эх, Валя, досказать-то дай. – И старуха снова переходила на шепот; до Елтышева долетали лишь отдельные фразы: – Вот тут, во что одеть… Я с Георгивной и Ниной Семеновой… Обмоют, соберут… Скоро уже, Валенька…
Она говорила это не раз и не два, повторяла, будто боялась, что племянница что-то забудет, не выполнит.
После этих наставлений ложилась на свою кровать и лежала сутками, мешая Валентине готовить еду, мыть посуду, Николаю Михайловичу – просто быть на кухне. При лежащем человеке постоянно, как связанный. Ее лежание выдавливало Елтышева или во двор, или в соседнюю комнату.
Но, полежав и, видимо, не дождавшись смерти, старуха поднималась, снова собиралась к своим Георгивне и Нине Семеновой, потом снова перебирала вещи в комоде, рвала нервы Валентине шепотом.
Николая Михайловича бесили эти ее попытки умереть – она будто играла в изматывающую не ее саму, а окружающих игру. Или, скорее, не играла ни во что, а просто мучила их, в общем-то, ни с того, ни с сего к ней вселившихся, стеснивших, раздражающих, на год вогнавших ее в угол между буфетом и печкой. Вот не выдержала и – начала…
– Ох, да когда же… – в который раз поднималась с кровати, потирала отлежалые локти, бока. – Прогулы на том свете ставить устали, а я все тут…
– Да прекратите вы, теть Тань, в конце концов! – перебивала Валентина. – Что у вас болит? Скажите, я съезжу лекарств куплю. Фельдшершу вызвать? Ну вот, ничего не болит – осень это, и все. Всем плохо… У вас вот правнук родился, Родион. Имя красивое, да? Скоро сюда принесем, увидите его, еще понянчите.
– Ох, ох, – старуха отмахивалась и брела к порогу, совала ноги в большие раздавленные валенки, натягивала ватник. Медленно выходила в сенки, скрипя дверью. С улицы в избу тек едкий, предзимний холод.
Глава пятнадцатая
Да, минул год, как Елтышевы здесь оказались. И изменений в их жизни по сравнению с тем моментом, когда, выгрузив из контейнера вещи, рассовали их под крышами и сели за стол на первый здесь обед, ощутимых не было. Нет, внешне, конечно, случилось немало: Артем женился и даже успел обзавестись ребенком, Николай Михайлович и Валентина Викторовна отошли от шока скоропалительного переезда; началось строительство дома… Но в бытовом плане легче не стало. Или стало? В том, что Артем жил в семье жены, были и плюсы, и минусы. Минусы – не помогал в повседневных делах, появлялся от случая к случаю, из-за чего и новый дом строился медленнее, чем, наверно, могло бы быть. А плюсы… Теперь невозможно было представить, что они все втроем до сих пор спят в одной комнате, где и так не развернуться. Те первые месяцы, конечно, были ужасны… Но и теперь – не лучше все-таки. Нет, не лучше. Крестьянами они так и не стали, и каждый день – как испытание. Еще и тетка чудит, с ума сходит. И сводит…
Опять, как и год назад, снег долго не выпадал. Мороз мучил землю, да так, что трескалась; небо было коричнево-серым, даже в полдень невозможно было понять, где там солнышко. Мертво было, тошно, каждую мелочь приходилось делать с усилием – давило все, будто не на планете Земля они вдруг оказались, а на каком-нибудь фантастическом Плутоне. «У Алексея Толстого такой роман? – пыталась вспомнить Валентина Викторовна свое библиотекарское прошлое. – Или у Уэллса?..»
Николай часто ездил в бор, привозил в багажнике, на крыше и в салоне валежник и сухостой. Когда приходил Артем – пилили их на чурки, потом кололи. Поначалу сыну понравилось колоть дрова, но после того, как угодил себе колуном по ноге, охладел к этому занятию. Дров было уже достаточно, тем более что тетке Татьяне, как труженице тыла, привозили машину угля; Николай же возил и возил, пилил (когда Артема не было, пилил один, ножовкой), колол, укладывал в ровные, аккуратнейшие поленницы. Словно спасался этим от тоски и отчаяния. А тоска крутилась рядом и при первом удобном моменте, стоило задуматься, поддаться воспоминаниям, наваливалась, душила, сосала остатки сил.
И Валентина Викторовна тоже старалась занимать себя чем-нибудь, даже когда дел вроде бы не было. Вышивать пробовала, хотя раньше относилась к этому как к баловству. Сейчас же убедила себя, что вышивать нужно – рубашечки для внука, наволочку, платочки. Но представляла, какими были маленькие Артем с Денисом, какие у них были одежонки, белье, игрушки, и не выдерживала, начинала плакать. Плакала тихо, без рыданий, боясь, что ее состояние передастся мужу. И – что тогда делать? Всем реветь, рвать волосы, в петлю лезть?..
У Дениса за этот год она побывала лишь раз – пропустила свидание, – хоть и сидел он недалеко, меньше суток на поезде. Затянула эта каждодневная борьба с неблагополучными обстоятельствами, свадьба Артема, сбор и торговля ягодой и груздями, ожидание внука, да и собственное самочувствие. Не одними только условиями жизни и сумрачной осенью объяснялась, видимо, странная слабость. Что-то происходило в ее организме – все время хотелось пить, но от воды подташнивало, в горле скреблось и давило, да и весь организм бил тревогу, жаловался, просил помощи… Она боялась признаться себе, что заболела, из-за этой боязни не ехала на обследование. Надеялась – пройдет. Вот встанет однажды утром и ощутит бодрость, и все будет хорошо. И с ней, и с близкими.
Посылали сыну посылки, денежные переводы. На том свидании Денис сказал, что ведет себя нормально, работает, но о досрочном освобождении пусть и не думают – администрация к каждой мелочи придирается, за пустяки в изолятор тащит. К известию об их переезде отнесся, кажется, с пониманием. Сказал: «Не пропадем». Вообще, очень он стал взрослым за последнее время, Денис, надежным таким, как мужчины из юности Валентины Викторовны – многие из которых повоевали. Нынешние квелые парнята, по крайней мере, не шли с Денисом ни в какое сравнение.
Что ж, может быть, действительно он сделает так, что все у них наладится? Вот приедет, оглядится, засучит рукава, отца с Артемом подстегнет… Долго ждать еще, правда, – почти два года. Хотя, что такое два года? Вот год они здесь, и – как месяц. Цепочка одинаково трудных дней. А дальше еще быстрее они побегут.
Поначалу ходили к Тяповым чуть не каждый день. Смотрели на внука, сюсюкали, дарили подарочки. Но по любому поводу возникали споры, начиная с имени (Елтышевы были против имени Родион, а сваты очень хотели именно так назвать – у них, видите ли, это родовое мужское имя); спорили и как пеленать, каким питанием подкармливать, как с запорчиками бороться… Елтышевы постоянно проигрывали: они были гостями, внук жил у родителей Вали, Артем же был кем-то вроде приживала – бесцельно проводил время на кухне (времянка уже промерзла, и «Вихрь» не помогал), иногда выполняя какие-нибудь поручения. То воды принести, то дров, то тазик подать, бутылочку подогреть. Зато Валя с матерью хлопотали над ребенком, как наседки. Елтышевы поглядывали в колыбельку из-за их спин.
И постепенно все меньше возникало охоты у Валентины Викторовны идти на другой край деревни, меньше радости быть рядом с внуком, не имея возможности как следует с ним нянчиться.
…Как ни было грустно видеть черную, без снега, землю, похожие на скелеты деревья, но при снеге стало еще грустнее. Зима навалилась, придавила, постоянно хотелось спать, а сон не шел, да и невозможно было спать по двенадцать часов в сутки. Телевизор рябил, звук уплывал – не отдых от просмотра, а мука. Говорили, что сломался ретранслятор, чинить никто не собирается; на доске возле магазина появилось объявление, что можно заказать спутниковую тарелку, которая ловит семьдесят два канала. Стоимость – три тысячи с небольшим плюс установка и настройка… Елтышевым было не по карману. Деньги таяли. Таяли, как обычно, незаметно, непонятно на что уходили. На младенца, конечно, потратились, еду покупали, бензин, кой-какую одежду в зиму. Но все равно – пересчитывали и удивлялись…
Снег завалил проселки, ведущие в лес, возить дрова стало невозможно. Муж сидел дома, шуршал какими-то старыми газетами, листал книги домашней библиотеки, подолгу курил возле печки. Раза три-четыре в неделю приносил бутылку разбавленного спирта и медленно выпивал ее в одиночестве, а потом перебирался на диван.
Как-то под конец нудного пустого дня Николай, долго ходивший по кухонке туда-сюда, остановился перед лежавшей вторые сутки на кровати теткой.
– Слушайте, – заговорил с досадой и раздражением, но и, как послышалось Валентине Викторовне, с состраданием, – слушайте, давайте я в больницу вас увезу. Чего и нас, и себя изводить? Там полечат, витамины дадут. Решать что-то надо. Сколько можно? Что это за жизнь получается – как с покойником рядом постоянно…
Тетка вроде как попыталась подняться. Повозилась и затихла. Потом слабым голосом ответила:
– Да я рада бы… Не получается только. Я уж тоже…
– Ну вот, в больнице подлечат.
– Коля, потерпи маленько еще. Здесь я отойти хочу. Здесь всю жись прожила, отсюда пускай и вынесут.
Валентина Викторовна слушала из соседней комнаты, не вмешивалась. Только дыхание боязливо задерживала.
– Что ж, – голос мужа, – когда-нибудь всех вынесут. Давайте все ляжем и будем ждать.
Тетка скрипуче, без слез, заплакала:
– Я, что ль, виновата, что не могу? А? Ни жить уже не могу, ни помереть…
– Да с чего вам взбрело-то про смерть?! Выйдите, вон воздухом подышите, снегом. На табуретку свою садитесь. Чего лежать со сложенными руками?
Тетка уже не отвечала, только сухо всхлипывала, будто стараясь проглотить что-то застрявшее в горле.
Николай сел за стол спиной к ней. Посжимал пальцы, напрягая кулаки, глядя в неровно оштукатуренную, в мелких трещинах стену. Потом поднялся, достал из холодильника бутылку, тарелку с капустой, остатки копченой колбасы.
– Ла-адно, – бормотал то ли примирительно, то ли угрожающе, – ла-адно…
На другой день тетка встала. Отказывалась от еды, даже в туалет не выходила. Сидела на своем месте, равномерно качаясь. Уже перед темнотой, тепло одевшись, пошла из избы. Не сразу, от слабости, сумела открыть дверь.
– Ну куда вы опять? – остановила ее Валентина Викторовна.
– К Нюре надо… Семеновой. Поговорить.
– Мороз там, – сообщил Николай. – Снега по колено. Запнетесь, упадете.
– Да я как-нибудь… Дойду.
– Проводить вас? – Валентина Викторовна потянулась к своему пальто. – Господи…
– Погоди, – вскочил вдруг муж, – лучше я.
– Да ладно, чего ты…
– Я провожу. – В голосе Николая появилось что-то, заставившее Валентину Викторовну отойти от вешалки.
Пока он обувал унты, натягивал старый свой милицейский бушлат, тетка ушла – слышно было, как скрипит под ее ногами сухой снег. Странно громко скрипит…
– Ой, догоняй, – поторопила Валентина Викторовна. – Действительно, свалится ведь.
– И что? Тебе такое нравится? Спектакли каждый день… – Николай развернулся, шагнул в темные сенки. Хлопнул дверью так, что облако морозного пара метнулось под потолок.
Валентина Викторовна прошла по кухне. Поправила одеяло на теткиной кровати. Присела к столу. Замерла, прислушиваясь к своему необычному состоянию: и тревожно было, и жутковато, и торжественно-приятно. Так с ней случалось в детстве в предновогодние вечера – числа тридцатого, когда уже стоит елка, ждешь скорого чуда, очень хочется спать, но сон перебарываешь, а в голове все мешается, и ты словно бы видишь краем глаза (прямо посмотреть – жутко), что совсем рядом, в углу или за занавеской, притаился кто-то. Или Дед Мороз, или бабай из леса. И в любой момент может произойти чудо или ужас… Валентина Викторовна грустно качнула головой, сказала то слово, что любила повторять в молодости, когда для этого, как казалось сейчас, не было никаких поводов:
– Нервы.
Встала, сняла с буфета коробку с лекарствами, нашла корвалол, накапала в рюмку, развела водой. Выпила. Ушла в комнату, включила телевизор.
– Если у вас не клеится жизнь, – пристально глядя с экрана, проникновенным голосом советовала румяная, средних лет женщина с оренбургским платком на плечах, – поймайте лягушку, поставьте ее на ладонь, задок к себе, плюньте ей на спину три раза и бросьте прочь. И все напасти уйдут вместе с лягушкой.
Валентина Викторовна усмехнулась:
– Спасибо! – Переключила программу, но там, как и на всех последующих, была рябь.
Погасила телевизор, вернулась на кухню. Может, посуда есть грязная? Надо себя отвлечь… Нет, на столике за печкой было пусто. Присела на теткину табуретку. Пыльные ходики раздражающе тикали, маятник равномерно покачивался туда-сюда. Зачем вообще эти ходики допотопные? Тик-тук, тик-тук… Когда есть еще люди или чем-нибудь занимаешься, их не слышно, а сейчас – как молоточком по мозгам.
Николай вернулся минут через сорок. Громко сопя, разделся, вынул из кармана бутылку спирта и банку сайры. Выставил на центр стола, потер руки.
– Давай, что ли, пропустим на сон грядущий. Соленья там есть у нас? Или давай я в подпол слажу.
Удивляясь его не то чтобы веселому, а подчеркнуто хозяйскому какому-то тону, Валентина Викторовна открыла холодильник:
– Огурцы есть. Капуста… Тетку-то проводил?
– Угу.
– Вот куда она на ночь глядя? Беда с ней.
– Ладно, пуска-ай. – Николай закурил, и не как обычно, у печки, а за столом. – Недолго ей уже. Потерпим. Доставай там все что есть. Аппетит разыгрался. От мороза, что ли. А снег, кстати, вали-ит!..
Хорошо они посидели вдвоем. Может, за минувший год и не сидели так, отдыхая душевно; и воспоминания на этот раз не ранили, а наоборот – помогали, давали поддержку.
Когда Валентина Викторовна взглянула на часы, было уже начало одиннадцатого.
– Тетка-то до сих пор… – забеспокоилась. – Неужели случилось что? Может, выйдем встретим?
– Сиди. – Николай доразлил спирт, получилось почти по полной стопке. – Придет, куда она денется? В крайнем случае, прибегут… Давай, Валь, за то, чтобы все у нас наладилось. Постепенно, медленно, конечно, но сдвигается. – Чокнулись.
…Опьянение ударило неожиданно, стоило только приподняться. Валентина Викторовна, стыдясь себя такой, тихо посмеиваясь, с трудом добралась до дивана и, не раздеваясь, легла. Тут же рядом оказался муж, обнял, потянул к себе.
– Все хорошо будет, – мягко шептал, – все хорошо…
Глава шестнадцатая
Первые дни после того, как из роддома забрали ребенка, оставили у Артема странное ощущение: вроде и суета, постоянное напряжение, вскакивание по ночам при первом же писке или, наоборот, потому, что дыхания не слышно… Да, вроде бы тяжело до предела, но тяжесть эта как-то легко переносилась. Наверное, потому, что это было новое состояние, новая тяжесть.
Правда, сил у Артема хватило ненадолго – через пару недель стал валиться на кровать при первой же возможности. Днем уходил во времянку, закутывался в тряпье и засыпал, и даже угроза замерзнуть не останавливала. «Замерзну, и черт с ним», – шептал с обидой, прикрывал рукавами свитера нос…
Замерзнуть не давали – постоянно находились дела, его тормошили, давали поручения, иногда сердились:
– Ну, что ты вареный такой?! Ребенок заботы требует. Твой ведь ребенок, или как?!
Артем вздыхал, тер глаза и – «ради ребенка» – шел за водой, развешивал постиранное белье, тащил в дом дрова, чистил снег во дворе.
Когда приходили родители и начинали радоваться «Родиончику», Артем раздражался, чего-то стыдился – может, и ревновал… К младенцу сам он не чувствовал ничего, кроме брезгливости и осторожности; когда по вечерам жена с тещей начинали делать ему массаж, отворачивался, в животе клокотала тошнота.
– Чего кривишься? – ободрял Георгий Степанович. – Сам таким же был. Хе-хе. Похож. Вылитый Артемка.
Это настойчивое напоминание, что ребенок именно его, провоцировало на подозрения. Да, в те недели, когда Валя забеременела, они чуть ли не каждый вечер были близки, но большую часть суток друг друга не видели. Он-то ладно, а она – и парни говорили, и бабка Татьяна – гуляла еще как. Может, и в те недели гуляла. Днем с кем-нибудь из местных, а вечером – с ним… И как они определяют, на кого ребенок похож, на кого не похож? Лицо сморщенное, красное, ни носа толком не видно, ни губ, ни подбородка; туловище напоминает какую-то личинку, ножки и ручки словно связки сарделек. Между ножек крошечный штырек. Глаза угрюмые, внимательные, но взгляд странный, зрачки разъезжаются в разные стороны.
– Валь, – как-то не выдержал Артем, – он что, косой, что ли?
– Сам ты косой! Это у многих новорожденных так. Понял? Косой… Не смей так говорить. Понятно?
– Понятно.
Больше всего и изумляла, и задевала Артема грубость жены. Почти каждый его вопрос вызывал такую реакцию. Не разговаривала, а ошпаривала словами. Близости у них давно не было. Да и Артему уже не хотелось. Ничего не хотелось, кроме одиночества.
Спали в одной комнате с Родиком. За тонкой стеной храпели-сопели родители Вали, на кухонной лежанке мучилась бессонницей старуха, тещина мать. Когда даже случайно Артем ночью прикасался к жене, она испуганно-сердито шипела:
– Ты что?! Ребенка разбудишь мне. Потом, в субботу, в баню пойдем…
«Ну вот, сделал мавр свое дело, – в который раз думал Артем, – пупса долгожданного произвел, и можно посылать».
Узнав, что бабка Татьяна исчезла – ушла вечером к знакомой и не вернулась ни через час, ни через неделю, – он зачастил к родителям. Ложился на пустующую кровать. Мать, конечно, переживала. Бегала к участковому, написала заявление о пропаже человека. Участковый погулял по улице, поспрашивал соседей и успокоился. Когда волнение матери готово было перерасти в отчаяние, отец осаживал:
– Что теперь делать? Сугробы перекапывать? Люди, когда чувствуют смерть, тоже хотят уйти. И она, наверно… Она же так томилась тут, и нас замучила.
– Но ведь…
– Что – ведь? Ну что-о? – отец горячился. – Ведь если трезво посудить, и слава богу, что так получилось. Спятили бы тут, еще немного продлись это… И Артем вон хоть отоспится.
И постепенно мать смирилась. Недели через две после пропажи начала маленький ремонт на кухне. Убрала бабкины склянки, висящий на спинке кровати стеганый халат, сняла со стены ходики, выбросила из буфета разный хлам… Еще через месяц, ближе к Новому году, о старухе вроде совсем забыли, да и мало что о ней напоминало. Даже запах почти выветрился. Помогали забыть и случавшиеся в деревне происшествия. Вот Юркиной вдове вдруг начал сниться муж. Точнее – первому он приснился дружку и собутыльнику, Ваньке Калашову, а потом и Людмиле. Сны были непростые, и Ванька с Людмилой стали ходить по деревне, об этих снах рассказывать, а потом просить совета. Однажды Артем застал их у родителей.
– Сплю, значит, – страшно округляя глаза, будто это случилось только что, говорил Ванька, – ну, немного принял вечером… Сплю. И тут – бац – иду по нашему кладбищу, гляжу, а из Юркиной могилы ботинки торчат. Не ботинки, а эти…
– Кроссовки они называются, – подсказала вдова. – Запомнить пора бы.
– Ну, аха… И голос Юрки: «Вань, скажи Людке, чтоб переобула. Я эти кроссовки всегда ненавидел, носить отказывался, на хрена она меня в их похоронила?» Я во сне чуть в штаны не наклал. Просыпаюсь весь мокрый, лежу, в темноту пучусь. А сон такой, как на самом деле всё… До утра не уснул больше, а утром к Людке побежал, рассказал все.
– А на другую ночь, – подхватила вдова, – и мне то же самое. Только теперь я сама по кладбищу шла. И каждый раз, только усну, повторяется. Нет, я не свихнулась, – заметила взгляды Елтышевых, – нет. Это другое… Бывает ведь. И по телевизору про это сколько передач… Я кроссовки ему лет пять назад купила, в город ездила, там увидела на рынке. Цена маленькая, на вид – симпатичные, и купила. А он… Юрий – ни в какую. В чулан бросил: «Сыновья вырастут, пускай таскают». И вот… Когда хоронили его, – в голосе послышались слезы, но вдова пересилила себя, не заплакала, – когда хоронили, я и решила надеть… Обуви никакой путной не было, а они новые, не ссохлись даже. А теперь… Он и на том свете теперь… Оттуда… – Все же заплакала, шепотом извиняясь, стала вытирать платком глаза, хлюпала, глотая слезы. – И мне покою не дает, с ума сводит.
– Так вот мы с Людкой посоветовались, – заговорил Ванька Калашов тихо, доверительно, – еще с людьми… Может, эту, эсгумацию провести? Ну, и переобуть. Как? Ведь делают, если надо. К управляющему ходили, он хмыкает только, отмахивается. Вот ему бы приснилось такое – я б посмотрел. Первым бы с лопатой побежал…
– Что вы посоветуете? – успокоившись, перебила вдова. – Вы все же люди знающие. Можно такое сделать? Он ведь меня доконает. Каждую ночь… А у меня ребятишки, кто за ними будет, когда я в дурдом… Ведь можно?
Отец, давя усмешку, пожал плечами:
– Теоретически – возможно. Но для эксгумации нужна более веская причина… Ну, чем сновидения.
– А сорок дней не прошло? – спросила мать. – Говорят, пока сорок дней не пройдет, покойник рядом с живыми.
– Да кого – сорок дней! – снова округлил глаза Ванька. – Три месяца уж доходит.
– М-да. – Отец поднялся, взял с печки сигарету, закурил. – Надо, как я понимаю, заявление писать. На имя… Наверное, в прокуратуру. – Артем видел, что отец советует наобум, сам не зная, как поступить в этом случае.
– Или лучше, – перебила, выручая, мать, – в церковь съездить. Поставить свечку.
Отец с готовностью подхватил:
– Во-во! Посоветоваться со священником. Там-то опыт есть.
– Да, надо в церковь, – как-то по-старушечьи покивала вдова. – Что ж, спасибо…
«А ей лет тридцать пять, – подумал Артем, – или слегка побольше. Выглядит неплохо, хоть и детей столько, с мужем так… И Харина тоже – никогда не подумаешь, что пятерых нарожала». И в низу живота неожиданно напряглось, захотелось женщину. Отвернулся, показно зевнул. Нужно было выспаться, чтобы утром появились силы выполнять поручения жены и тещи.
Поначалу родители не скупились на траты для внука. Давали деньги и лично Артему, не спрашивая, для чего, на какие расходы. Часть их Артем откладывал, прятал в своих вещах, на другую часть, как и раньше, покупал продукты не из обычного деревенского рациона. Еще кое-что отдавал Вале – в семейный бюджет…
Новый год отметили совместно – двумя семьями. Начали совсем по-родственному, тепло, желали друг другу в наступающем всего самого лучшего. Радовались «новому человечку». А потом, уже прилично выпив, старшие Елтышевы и Тяповы стали планировать будущее детей. Планы и мечты быстро превратились в спор, а спор в ссору.
– Да, у нас торчит! – почти кричала мать на упреки тещи. – А как ему?! На нем вон лица не было. Что вы тут с ним делаете, не знаю…
– Ничего с ним не делают, – так же, на повышенном тоне, отвечала теща. – За ребенком маленьким, конечно, уход нужен. А если он привык…
– Свой дом им нужен, отдельный. Там пускай и разбираются, – перебил жену Георгий Степанович и тут же получил ответ от отца:
Читать бесплатно другие книги:
