О всех созданиях – прекрасных и разумных Хэрриот Джеймс

– Да-да, представляю. Глистов у него выгоняли?

– Да нет вроде бы.

– Ну так дадим ему пилюльку – и дело с концом. Но все-таки дай-ка мне его, я посмотрю.

Наши клиенты обычно удовлетворялись тем, что посылали с животным одного своего представителя, но Диммоки, естественно, двинулись за щенком всем скопом. Я шел по коридору, а за мной от стены к стене валила толпа. Смотровая у нас невелика, и я не без опаски следил, как моя многочисленная свита втискивается в нее. Однако всем хватило места, и даже миссис Паундер отвоевала себе необходимое пространство в заднем ряду, хотя ее велюровая шляпка и сбилась на сторону.

Обследование щеночка заняло больше времени, чем обычно, так как мне пришлось пролагать себе путь к термометру, а потом проталкиваться в другом направлении за стетоскопом. Но всему наступает конец.

– У него все нормально, – объявил я. – Так что неприятности только от глистов. Я дам вам пилюлю, пусть примет с самого утра.

Толпа ринулась в коридор, словно на последних минутах футбольного матча, схлынула с крыльца, и очередное нашествие Диммоков завершилось.

Оно тут же вылетело у меня из головы, поскольку ничего особо интересного не произошло. Я мог бы щенка и не осматривать – некоторая кособрюхость говорила сама за себя, – и уж никак не ожидал снова его увидеть в ближайшее время.

Но я ошибся. Неделю спустя приемная вновь оказалась битком набитой, и я опять обследовал Тоби на узкой прогалинке в смотровой. После приема моей пилюли вышло несколько глистов, но рвота не прекратилась, осталась и кособрюхость.

– Вы кормите его понемногу пять раз в день, как я велел? – спросил я на всякий случай.

Посыпались утвердительные возгласы, и я поверил. Своих животных Диммоки опекали не за страх, а за совесть. Нет, причина крылась в другом. Но в чем? Температура нормальная, легкие чистые, ни малейших симптомов при прощупывании живота. Я ничего не понимал и от отчаяния прописал ему противокислотную микстуру. Но откуда же у маленького щенка повышенная кислотность?

Так начался период холодного отчаяния. Две-три недели я тешил себя надеждой, что все само собой образовалось, но затем приемная наводнялась Диммоками и Паундерами, и все начиналось сначала.

А Тоби тощал и тощал.

Я перепробовал все: успокаивал желудок, менял диеты, прибегал даже к шарлатанским снадобьям. Диммоков я без конца допрашивал об особенностях рвоты: через сколько времени после еды? Какие промежутки между спазмами? Ответы были самые разные: иногда сразу же, а иногда и через несколько часов. Света нигде не брезжило.

Вероятно, прошло недель восемь – Тоби было уже четыре месяца, когда я вновь с тоской в сердце оглядел собрание Диммоков. Их посещения ввергали меня в черную меланхолию. Ничего хорошего я не ждал и на этот раз, когда открыл дверь приемной и позволил толпе увлечь себя в смотровую. Последним туда втиснулся мистер Диммок, когда Нелли уже поставила щенка на стол.

На душе у меня стало совсем скверно. Ведь Тоби все-таки рос и теперь представлял собой жуткую карикатуру на кокер-спаниеля: длинный, шелковистые уши свисали с черепа, еле обтянутого шкуркой, бахрома на ногах только подчеркивала их слабость и худобу. А я-то считал Нелли худенькой! Рядом со своим любимцем она выглядела толстушкой. И он был не просто тощим: он все время чуть дрожал, стоя с выгнутой спиной на гладкой поверхности стола, а мордочка его не выражала ничего, кроме тупой покорности судьбе и полной утраты всякого интереса к жизни.

Девочка погладила гармошку ребер, и прозрачные голубые глаза взглянули на меня чуть косо сквозь стекла в стальной оправе. От ее улыбки мне стало физически больно. Она выглядела спокойной. Вероятно, она не отдавала себе отчета во всей тяжести положения, но в любом случае у меня недоставало духа сказать ей, что ее собачка медленно умирает.

Я устало протер глаза:

– А что он ел сегодня?

Нелли ответила сама:

– Немножко хлебца с молочком.

– И давно? – спросил я, но прежде, чем кто-нибудь успел ответить, Тоби вдруг кашлянул, и полупереваренное содержимое его желудка, описав изящную дугу, упало на расстоянии шага от стола.

Я гневно обернулся к миссис Диммок:

– Его всегда тошнит так?

– Почти всегда. Так вот прямо и летит изо рта.

– Почему же вы сразу мне не сказали?

Бедная женщина совершенно растерялась:

– Да… сама не знаю… откуда же мне…

Я поднял ладонь:

– Ничего, миссис Диммок, не важно.

Сам-то я столько времени без толку прописывал бедному щенку то одно, то другое, и ведь за все эти недели ни единый Диммок или Паундер не произнес по моему адресу ни единого слова критики или упрека, так какое же право у меня предъявлять им претензии?

Главное, я теперь наконец-то понял, что с Тоби. Поздновато, но понял!

Если современные мои коллеги, читая это, сочтут, что в поисках диагноза я проявил тупость, редкую и для меня, в свое оправдание скажу одно: даже в весьма немногих руководствах тех дней, вообще упоминавших стеноз привратника (сужение выхода из желудка в двенадцатиперстную кишку), никакого лечения не предлагалось.

Но не может же быть, думал я лихорадочно, чтобы никто в Англии еще не опередил руководства! Должны же быть ветеринары, которые делают такие операции… А если должны, то я одного из них знаю!

Пробившись сквозь толпу, я кинулся по коридору к телефону.

– Гранвилл?

– Джим! – Оглушительный вопль неподдельной радости. – Как поживаете, мой друг?

– Хорошо, спасибо, а вы?

– Аб-со-лют-но тип-топ, старина. Лучше не бывает.

– Гранвилл, мне бы хотелось привезти к вам четырехмесячного спаниеля. У него стеноз привратника.

– Замечательно!

– Боюсь, он совсем истощен. Одни только кости остались.

– Дивно! Дивно!

– И все потому, что я больше месяца не мог разобраться.

– Ну и хорошо!

– А владельцы очень бедны. Боюсь, заплатить они ничего не смогут.

– Ну и чудесно!

Я нерешительно помолчал.

– Гранвилл… а вы… э… вам уже приходилось оперировать по этому поводу?

– Вчера пять сделал.

– Что-о-о?

Басистый смешок.

– Шучу-шучу, старина, но успокойтесь: делал я такие операции. И не без удовольствия.

– Замечательно! – Я взглянул на часы. – Сейчас половина десятого. Я договорюсь, чтобы Зигфрид подменил меня до конца утреннего приема, и буду у вас около одиннадцати.

Когда я приехал, Гранвилл был на вызове, и я маялся у него в приемной, пока во двор с дорогостоящим нежным урчанием не вкатил «бентли». Из окна я узрел поблескивающую над баранкой еще одну несравненную трубку, а затем и мой коллега в элегантнейшем костюме в узкую полоску, придававшем ему сходство с директором Английского банка, прошествовал к боковой двери.

– Рад вас видеть, Джим! – воскликнул он, стискивая мою руку. Затем, прежде чем снять пиджак, извлек изо рта трубку, оглядел ее с некоторой тревогой, потер желтой тряпочкой и бережно уложил в ящик.

Еще десять минут, и я уже стоял под лампой в операционной, наклонясь над распростертым тельцем Тоби, а Гранвилл – совершенно другой Гранвилл Беннет – с яростной сосредоточенностью работал в брюшке щенка.

– Видите, как расширен желудок? – бормотал он. – Классический симптом. – Зажав пилорический отдел, он нацелил скальпель. – Вот я прохожу серозную оболочку. – Быстрый решительный надрез. – Иссекаю мышечные волокна… глубже… еще глубже… еще чуточку… Ну вот, видите – слизистая оболочка выпятилась в разрез. Так… так… именно. Вот то, что следует получить.

Я прищурился на тоненькую трубочку, заключавшую причину долгих страданий Тоби.

– И это все?

– Все, малыш. – Он отступил от стола с широкой улыбкой. – Препятствие убрано, и можете заключать пари, что эта фитюлька сразу начнет набирать вес.

– Но это же чудо, Гранвилл! Я вам так благодарен…

– Чепуха, Джим, одно сплошное удовольствие. А следующую-то теперь и сами сделаете, а? – Он хохотнул, схватил иглу и с невероятной быстротой сшил брюшные мышцы и кожу.

Несколько минут спустя он был уже в приемной и натягивал пиджак, а потом, набивая трубку, обернулся ко мне:

– У меня есть план, как провести конец утра…

Я отпрянул от него и выставил между нами дрожащую ладонь:

– Э… ну… очень любезно с вашей стороны, Гранвилл, но, право же, я… мне просто необходимо поскорее вернуться… работы невпроворот, знаете ли… я не могу надолго бросать Зигфрида одного… вызовы накапливаются… – Я умолк, почувствовав, что начинаю заикаться.

На лице моего коллеги появилось скорбно-обиженное выражение.

– Я же, дружище, всего только хотел пригласить вас перекусить с нами. Зоя вас ждет.

– Ах так! Вы очень добры. Так, значит, мы… мы никуда заезжать не будем?

– Заезжать? – Он надул щеки и развел руками. – Конечно нет. Мне только нужно будет заглянуть по дороге в мою вторую приемную.

– Вторую приемную? Я и не знал.

– Да-да, в двух шагах от моего дома. – Он обнял меня за плечи. – Так поехали, а?

Когда я откинулся на роскошном сиденье «бентли», то радостно подумал, что наконец-то встречусь с Зоей Беннет в своем нормальном состоянии. На этот раз она убедится, что я не горький пропойца. Ближайшие два часа предстали передо мной в самом розовом свете: вкусная еда, и я блистаю остроумием и безупречными манерами, а потом с волшебно исцеленным Тоби – домой в Дарроуби.

Я улыбнулся, представив себе личико Нелли, когда скажу ей, что ее собачка будет теперь есть, расти и играть, как полагается щенку. Я все еще улыбался, когда машина затормозила на окраине деревни, где жил Гранвилл. Я бросил ленивый взгляд на низенькое каменное здание, на окна с частым переплетом, на деревянную вывеску, болтающуюся над входом. Она гласила: «Гостиница „Старый дуб“». Я быстро обернулся к своему спутнику:

– Я думал, мы едем в вашу вторую приемную.

Гранвилл одарил меня детски невинной улыбкой.

– Я так называю это местечко. Оно совсем рядом с домом, и я тут много консультирую. – Он потрепал меня по колену. – Заглянем туда выпить капельку для возбуждения аппетита, а?

– Минуточку! – пробормотал я, вцепляясь в сиденье. – Мне никак нельзя сегодня опоздать. Уж лучше я…

Гранвилл поднял ладонь:

– Джим, малыш, мы тут не задержимся. – Он взглянул на часы. – Ровно двадцать минут первого, а я свято обещал Зое, что мы будем дома к часу. Она затеяла жаркое и йоркширский пудинг, и у меня не хватит духа допустить, чтобы ее пудинг перестоял по моей вине. Гарантирую, мы войдем в дом ровно в час, секунда в секунду.

Я заколебался. Ну что может приключиться со мной за полчаса?

Когда мы вошли в трактир, высокий толстяк, привалившийся к стойке, обернулся и с энтузиазмом потряс руку моего коллеги.

– Альберт! – вскричал Гранвилл. – Знакомьтесь: Джим Хэрриот из Дарроуби. Джим, это Альберт Уэнрайт, хозяин «Фургона и лошадей» в Мазерли. И еще он в этом году председатель Ассоциации рестораторов, имеющих право торговать спиртным, верно, Альберт?

Толстяк ухмыльнулся и кивнул, а я вдруг ощутил себя карликом между массивными фигурами справа и слева от меня. Точно описать плотное внушительное телосложение Гранвилла я не берусь, но мистер Уэнрайт заплыл жиром, другого слова не найти. Клетчатый пиджак был распахнут, открывая взгляду полосатую рубашку на необъятном животе, переливающемся через пояс брюк. С багрового лица над пестрым галстуком на меня поблескивали веселые глазки, а говорил он утробным басом, удивительно подходившим его комплекции.

Я начал было неторопливо прихлебывать пиво из полупинтовой кружки, которую заказал, но тут передо мной возникла вторая кружка, и, сообразив, что я безнадежно отстал, я перешел на виски с содовой, которое пили Гранвилл с Альбертом. Меня погубило то, что у них обоих, видимо, был открыт счет в этом заведении – они осушали стопки, постукивали по стойке со словами «да, Джек, пожалуйста», и с магической быстротой перед нами возникали новые три стопки. Возможности угостить их в свою очередь мне так и не представилось. И вообще, деньги там не фигурировали.

Обстановка была такой тихой и дружеской: Альберт и Гранвилл задушевно беседовали, аккомпанируя разговору еле слышным постукиванием по стойке. Я тщился не отставать от этих двух виртуозов, и мне уже казалось, что это постукивание раздается каждые несколько секунд.

Гранвилл честно сдержал слово. На исходе тридцати минут он бросил взгляд на часы:

– Нам пора, Альберт. Зоя уже ждет нас.

Но когда машина подкатила к дому в точно назначенное время, я с тупым отчаянием осознал, что вновь повторяется прежнее. Внутри у меня забурлило ведьменское варево, посылая душные пары в мой мозг. Чувствовал я себя ужасно и твердо знал, что скоро мне станет еще хуже.

Гранвилл, все такой же свежий и благодушный, выпрыгнул из машины и повел меня в дом.

– Зоя, любовь моя! – прокричал он и обнял появившуюся из кухни жену.

Высвободившись, она подошла ко мне. На ней был цветастый фартучек, который сделал бы ее еще привлекательней, будь это возможно.

– Привет! – воскликнула она и посмотрела на меня тем же взглядом, какой был свойствен ее мужу, – словно встреча с Джеймсом Хэрриотом была невероятным счастьем. – Я так рада, что вы снова нас навестили.

Я ответил идиотской ухмылкой, и Зоя упорхнула на кухню.

Плюхнувшись в кресло, я слушал, как Гранвилл у серванта льет что-то во что-то. Потом он вложил рюмку в мою руку и опустился в другое кресло.

Тут же ему на колени прыгнул до неприличия жирный стаффордширский бультерьер.

– Фебунчик, деточка! – воскликнул он нежно. – Папочка вернулся домой! – Тут он весело погрозил пальцем маленькому йоркшир-терьеру, который примостился у его ног и скалил зубы в восторженнейших ухмылках. – Ку-ку, Виктория ты моя!

К тому времени, когда меня усадили за стол, я был словно во сне: двигался медленно и неуклюже, говорил медленно, комкая слова. Гранвилл наклонился над огромным куском жаркого, энергично поточил нож о вилку и принялся беспощадно кромсать мясо. Он щедрой рукой наложил мне в тарелку фунта два говядины, а затем приступил к йоркширским пудингам. Зоя приготовила не один большой, а десятка два маленьких, круглых, какие предпочитают фермерши, – восхитительные золотые куличики с хрустящими бочка`ми. Гранвилл под моим очумелым взором положил мне на тарелку рядом с мясом штук шесть. Затем Зоя протянула соусницу, я тупо полил один, потом другой, пока все они не утонули в соусе. Разок я промахнулся и уронил пару-другую капель на скатерть, виновато посмотрел на Зою и хихикнул.

Зоя хихикнула в ответ, и у меня создалось впечатление, что она считает меня безобидным типом, несмотря на мои странности. Просто жутко слабоволен и не способен и часа пробыть трезвым днем или ночью, но в душе человек неплохой.

Обычно мне требовалось несколько дней, чтобы прийти в себя от встречи с Гранвиллом, но к субботе я совсем оправился и, проходя по рыночной площади, увидел шагающую по булыжнику процессию. В первый момент, глядя на это скопление детей и взрослых, я решил было, что младшие классы отправлялись на прогулку в сопровождении родителей, но потом разглядел, что это просто Диммоки и Паундеры идут за покупками.

Увидев меня, они изменили направление, и я утонул в живой волне.

– Да вы на него только поглядите, мистер! Ест почище лошади! Он скоро жиреть начнет, мистер! – наперебой кричали они.

Нелли вела Тоби на поводке, и, нагнувшись, я глазам своим не поверил, так он изменился за считаные дни. Нет, он был еще очень истощен, но выражение безнадежности исчезло с его мордочки, он с любопытством озирался и готов был затеять возню. Теперь, чтобы совсем поправиться, ему требовалось только время.

Его маленькая хозяйка все поглаживала и поглаживала каштановую спинку.

– Ты своей собакой очень гордишься, да, Нелли? – сказал я, и кроткие косящие глаза обратились на меня.

Она улыбнулась трогательной улыбкой:

– Он же совсем мой!

Фрэнк Меткаф между городом и деревней

Можно было подумать, что я любуюсь собственными коровами! Такая гордость охватила меня, когда я вошел в новенький коровник и оглядел ряды рыжих и серебристых спин.

– Фрэнк! – сказал я. – Выглядят они замечательно. Даже не верится, что они те же самые!

Фрэнк Меткаф улыбнулся:

– Я ведь то же подумал. Как скотина меняется, если ее устроить по-настоящему!

Коровы праздновали новоселье. Раньше я видел их только в старом коровнике, типичном тогда для йоркширских холмов: построен век, если не два назад, с булыжным полом в выбоинах, где скапливались лужи навозной жижи и мочи, с гнилыми деревянными перегородками, с окошечками-амбразурами, словно ему предстояло выдерживать осаду за осадой. Мне вспомнилось, как Фрэнк сидел там на табурете для доения, почти невидимый в сумраке, а с низкого потолка над ним свисали густые фестоны паутины.

Там эти десять коров выглядели тем, чем были – разнопородными буренками, дававшими средние надои, – но теперь они обрели достоинство и стать.

– Ради этого стоило надрываться, как надрывались вы, – сказал я, и молодой фермер в ответ кивнул и улыбнулся. Улыбка получилась мрачноватой, словно он за мгновение вновь пережил часы, недели и месяцы тяжелейшего труда, которые он отдал этому коровнику. Потому что Фрэнк Меткаф построил его сам. Ряды аккуратных бетонных стойл, чистый ровный пол, белые цементные стены, большие окна – все это было создано его руками.

– Посмотрите молочную, – сказал Фрэнк.

Мы прошли в небольшое помещение, которое он пристроил у дальнего конца, и я с восхищением оглядел сверкающий охладитель, безупречно чистые раковины и подойники, сепаратор с аккуратной стопкой фильтров.

– А знаете, – сказал я, – именно так надо производить молоко. Эти старые грязные лачуги, в которых я смотрю коров чуть ли не каждый день, – у меня от них волосы дыбом встают.

Фрэнк нагнулся и пустил мощную струю из ближайшего крана.

– Что верно, то верно. И когда-нибудь все будет вот как тут, только лучше. А доход у фермеров только вырастет. Ну, проверку на туберкулез они прошли, и лишние четыре пенса за галлон большую разницу составят. Теперь уж я могу взяться за дело по-настоящему!

А тогда, подумал я, его уже не остановишь, и он многого достигнет. Казалось, он обладал всем, что нужно, чтобы преуспеть, выбрав тяжелый фермерский труд. Ум, практическая сметка, физическая сила, любовь к земле и животным и способность упрямо делать самую черную работу, когда остальные люди отдыхают. Я был убежден, что эти качества помогут ему преодолеть весьма серьезную преграду на пути к поставленной цели – полное отсутствие оборотного капитала.

Фрэнк не был фермером по рождению. Он приехал из Мидлсбро, где работал на сталелитейном заводе. Он поселился с молодой женой на маленькой дальней ферме в Брансетте меньше чем год назад, и я очень удивился, узнав, что он родом из города, потому что он был смуглым и жилистым, как типичный уроженец холмов. Да и фамилия у него была йоркширская.

Я как-то про это упомянул, и он засмеялся:

– Мой прадед родом из этих мест, и меня с детства тянуло вернуться сюда.

Когда я узнал его поближе, мне удалось восполнить многие подробности его истории, которую он изложил в этой короткой фразе. В детстве он проводил в здешних краях все каникулы, и, хотя его отец был мастером на сталелитейном заводе и он тоже стал литейщиком, магическое очарование йоркширских холмов было как пение сирен, звучавшее все более властно, пока у него не осталось сил противиться соблазну. В свободное время он нанимался на какую-нибудь ферму, читал о сельском хозяйстве все, что мог найти, и в конце концов оставил прежнюю жизнь, арендовав маленькую ферму на верхнем склоне, куда вел каменистый проселок.

Дом представлял собой жалкую лачугу, службы обветшали – на какой доход можно было тут рассчитывать? Да и в любом случае я не слишком верил во внезапное и успешное преображение горожан в фермеров, – несмотря на недолговременность собственного моего опыта, я уже успел стать свидетелем нескольких таких попыток, завершившихся крахом. Но Фрэнк Меткаф взялся за дело так, словно ничем другим в жизни не занимался: чинил обрушившиеся стенки, приводил в порядок пастбище, в пределах своего жиденького бюджета покупал наиболее надежных коров, и никакой растерянности, никакого желания махнуть на все рукой я у него не замечал, не в пример прочим.

Как-то я заговорил об этом с фермером, на склоне лет перебравшимся в Дарроуби, и старик усмехнулся:

– Как хозяйство вести, это у человека в нутре должно быть. Никакой человек ничего тут не добьется, коли у него в крови этого нет. Ну и пусть ваш парень в городе вырос, что с того? Есть оно в нем, с материнским молоком всосал, понимаете? Вот так-то!

Возможно, он был прав, но всосал ли Фрэнк умение вести хозяйство с материнским молоком или приобрел его, сидя над книгами, подрабатывая на фермах, соображая, – во всяком случае, арендованная фермочка стала другой за считаные месяцы. Если он не доил, не задавал корм, не убирал навоз, то строил новый коровник – оббивал камни, смешивал цемент, и песок с пылью налипали на его потное лицо.

И вот теперь он готов был взяться за дело по-настоящему.

Когда мы вышли из молочной, он кивнул на ветхое строение по ту сторону двора:

– Когда подразберусь, перестрою эту развалюху в еще один коровник. Теперь, когда я туберкулезную проверку прошел, года за два расплачусь с долгами – подзанять-то пришлось порядочно. А если все пойдет хорошо, так, может, переберусь когда-нибудь и на бо`льшую ферму.

Мы с ним были примерно ровесниками, и между нами завязались дружеские отношения. Мы часто сиживали в их тесной комнатке под низким потолком, его жена подливала нам чай в чашки, а он излагал свои планы. И, слушая его, я все больше убеждался, что он из тех людей, которые способны сделать многое не просто для себя, но для сельского хозяйства вообще.

А теперь я смотрел, как он оглядывает свои маленькие владения. Ему не надо было говорить: «Я люблю эту ферму. Я чувствую, что здесь я на месте». Достаточно было взглянуть на его лицо, на нежность, с какой он озирал лоскутки лугов в ложбине между вершинами. Эти луга, из поколения в поколение отвоевывавшиеся у вереска и папоротника, уходили к самому гребню, где начиналась бесплодная пустошь с торфяными трясинами. Внизу проселок скрывался в лесу у отрога. Пастбища были тощие, кое-где из тонкого слоя почвы торчали камни, но чистый, пахнущий травами воздух и тишина должны были казаться раем после грохота и дыма заводских цехов.

– Но все-таки займемся коровой, Фрэнк, – сказал я. – Я так залюбовался новым коровником, что совсем забыл, зачем приехал.

– Вон та рыжая с белыми пятнами. Я ее последней купил, и что-то с ней не так. С самого начала молоко дает плохо и сонная какая-то.

Температура оказалась под сорок. Вынимая термометр, я потянул носом:

– От нее попахивает, верно?

– Да, – сказал Фрэнк. – Я это тоже заметил.

– Ну так принесите горячей воды, я ее пощупаю.

Матка была полна вонючего экссудата, и, когда я извлек руку, хлынула желтоватая гнойная жидкость.

– Неужели у нее не было никаких выделений?

Фрэнк кивнул:

– Были. Только я особого внимания не обратил. Ведь после отела это дело обычное.

Я ввел резиновую трубку, эвакуировал жидкость, обработал внутреннюю поверхность антисептическим средством и вложил несколько акрифлавиновых пессариев.

– Это ее очистит, и, думаю, она выздоровеет, но кровь для анализа я у нее все равно возьму.

– А для чего?

– Может быть, все и в порядке, но мне не нравится эта желтая жижа. Она состоит из распавшихся ворсинок – их еще называют «ягодками на телячьей постельке», – и такой ее цвет может быть следствием бруцеллеза.

– Но он же выкидыши вызывает?

– И все-таки не исключено, Фрэнк. Она могла отелиться преждевременно или даже нормально и быть зараженной. В любом случае кровь нам все скажет. А пока отделите ее от остальных.

Несколько дней спустя за завтраком в Скелдейл-хаусе я с екнувшим сердцем взял в руки конверт, содержавший лабораторный анализ, вскрыл его и прочел: реакция агглютинации дала положительный результат. Я кинулся на ферму к Фрэнку.

– Давно эта корова у вас? – спросил я.

– Четвертая неделя пошла.

– И она паслась там же, где остальные? Вместе со стельными?

– Да. Все время.

Я помолчал, а потом сказал:

– Фрэнк, я объясню вам, чем это чревато. Вы же хотите знать подробно, какие могут быть последствия, верно? Возбудитель бруцеллеза находится в выделениях больной коровы, и, боюсь, она уже заразила пастбище. Любая из ваших коров – или все они – могла подхватить инфекцию.

– Значит, они выкинут?

– Необязательно. Тут никакого единообразия не существует. Многие больные коровы спокойно донашивают телят. – Я пытался придать своему тону бодрость.

Фрэнк засунул руки в самую глубину карманов. Его худое смуглое лицо помрачнело.

– Черт! Лучше б мне ее не покупать! Подвернулась в Хоултоне на рынке. Одному богу известно, откуда она… Да уж теперь поздно спохватываться. Что надо делать?

– Главное, держать ее подальше от остальных. Хорошо бы их как-нибудь обезопасить, но сделать почти ничего нельзя. Вакцина есть двух видов: живая, но вводить ее можно только яловым коровам, а ваши все беременны, и убитая, но от нее мало проку.

– Ну, я не из тех, кто сидит сложа руки и ждет у моря погоды. Если убитая вакцина пользы не принесет, вреда от нее не будет, так?

– Нет, никакого.

– Ну, так впрысните ее всем, и будем надеяться на лучшее.

В тридцатых годах ветеринарам сплошь и рядом оставалось только надеяться на лучшее. Я вакцинировал все стадо, и мы начали ждать.

Целых восемь недель все как будто шло нормально. Лето сменилось осенью, скот загнали в хлева. Зараженная корова чувствовала себя много лучше, ее выделения очистились, она начала давать больше молока. Затем как-то утром Фрэнк позвонил мне.

– Я, когда нынче пришел доить, увидел в стоке мертвого теленка. Вы приедете?

Семимесячный плод, еще почти не покрывшийся шерстью. Вид у коровы был больной, под хвостом, как и следовало ожидать, свисала не вышедшая плацента. Вымя, которое после нормального отела раздулось бы от молока – бесценного молока, которое решало судьбу Фрэнка, – было почти пустым.

Терзаемый сознанием полной своей беспомощности, я мог предложить только все тот же совет – изолировать, дезинфицировать… и надеяться на лучшее.

Две недели спустя выкинула молодая корова, миниатюрная джерсийская полукровка, с помощью которой Фрэнк рассчитывал повысить жирность своих удоев. А еще через неделю третья корова выкинула на шестом месяце.

И когда я приехал к ней, я познакомился с мистером Багли. Фрэнк виновато объяснил его присутствие:

– Он говорит, что знает средство, Джим. И хочет его с вами обсудить.

Мистер Багли, низенький, с тонкими ножками в суконных обмотках, истово посмотрел на меня снизу вверх:

– У меня, молодой человек, на ферме то же самое приключилось, и я бы сюда не пришел, коли бы не знал средства, как помочь.

– Понимаю, мистер Багли. И какое же это средство?

– А вот! – Он вытащил из кармана куртки бутылку с этикеткой. – Что она грязновата, так она на окошке в коровнике два года простояла.

Я прочел: «Противовыкидышный Бальзам Доктора Дрисколла. Дайте каждой корове по две столовых ложки в пинте воды и повторите на следующий день». Остальную часть этикетки занимала физиономия профессора: сквозь плотный слой пыли на меня уничтожительно глянул воинственного вида весьма бородатый джентльмен в высоких викторианских воротничках.

– Да, – сказал мистер Багли. – Эта самая микстурка. У меня коровки как заладили выкидыш за выкидышем, а я их знай пою микстуркой, ну и больше – ни-ни, в следующий раз все как одна телят принесли.

– Они бы и без микстуры родили благополучно. Видите ли, у них вырабатывается иммунитет.

Мистер Багли наклонил голову набок и улыбнулся мне кроткой снисходительной улыбкой. И правда, какое я имел право спорить? Сам-то я ничего предложить не мог.

– Ладно, Фрэнк, – сказал я вяло, – пусть пьют. Как и от моей вакцины, вреда быть не должно.

Свежая бутылка дрисколловского бальзама была приобретена, и маленький мистер Багли лично следил, чтобы каждая корова Фрэнка получила положенную дозу. Он просто пыжился от гордости, когда через три недели одна из коров отелилась точно в срок.

– Ну-ка, что скажете, молодой человек? Микстурка-то себя показывает, а?

– Я с самого начала предполагал, что какие-то из них отелятся нормально, – ответил я, и мистер Багли презрительно поджал губы, шокированный такой жалкой попыткой оправдаться.

Меня же его мнение обо мне совсем не трогало. Я просто заранее смирялся с горькой неизбежностью. Потому что до появления современных медикаментов так оно всегда и бывало. Фермеры пользовались множеством шарлатанских снадобий, а ветеринары даже не могли толком возразить, потому что в их распоряжении было слишком мало действенных лекарств.

И когда речь шла о болезнях вроде бруцеллеза, с которыми они пока справиться не могли, урожай шарлатаны снимали особенно богатый. Провинциальные и сельскохозяйственные газеты пестрели рекламными объявлениями, превозносившими чудотворное действие красных микстур, очищающих и запирающих бальзамов или розовых порошков. Конкурентов у профессора Дрисколла было хоть отбавляй.

Когда вскоре и вторая корова отелилась в срок, мистер Багли всячески старался пощадить мое самолюбие.

– Учиться нам никогда не поздно, молодой человек, а вы ведь руку в этом деле еще набить не успели. Ну, просто не знали про это лекарство, так я вас не виню, а только опасаться, по-моему, больше нечего.

Я промолчал. Фрэнк несколько утратил безнадежный вид, и я не хотел своими сомнениями гасить этот неверный проблеск. А вдруг вспышка действительно кончилась? Они же непредсказуемы!

Но когда Фрэнк позвонил мне снова, все мои тягостные предчувствия оправдались с лихвой.

– Приезжайте. Трех коров почистить надо…

– Трех?!

– Ну да. Одна за другой – раз, раз, раз. И все выкидыши. Это крышка, Джим. Не знаю, что я буду делать.

Фрэнк встретил меня у конца проселка. Он сразу состарился на десять лет. Лицо у него было бледным и измученным, словно после тяжелой бессонницы. Затем я увидел мистера Багли. Он рыл яму перед дверью коровника.

– Зачем это?

Фрэнк ничего не выражающим взглядом посмотрел на свои сапоги:

– Теленка закапывает. Говорит, что от этого большая польза бывает. – Он поднял на меня глаза с кривой улыбкой. – Наука мне помочь не может, так почему бы не испробовать колдовство?

Обходя глубокую могилу, плод стараний мистера Багли, я почувствовал, что тоже состарился на несколько лет. Низенький фермер покосился на меня от лопаты.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » »»