Жена чайного плантатора Джеффрис Дайна
Из окна донесся голос Лоуренса. Гвен пришлось напрячь слух, хотя ее супруг никогда не отличался слабостью голоса. Ей показалось, будто он сказал что-то о Кэролайн. Доктор ответил ему гораздо тише.
– Но черт возьми, приятель! – произнес Лоуренс громче прежнего. – Гвен сама не своя. Нужно было тебе сразу приехать сюда. Я вижу, что-то не так. Неужели ты ничего не можешь сделать?
Снова невнятный ответ доктора.
– Боже милостивый! – воскликнул Лоуренс и продолжил, понизив голос: – Вдруг случится то же самое? И я не смогу ей помочь?
– Деторождение плохо сказывается на некоторых женщинах. Одни приходят в себя. Другие нет.
Гвен не могла точно разобрать слов, но Лоуренс снова упомянул Кэролайн. Она чувствовала себя ребенком, который подслушивает разговор родителей.
– Сколько времени она такая? – спросил доктор, после чего мужчины удалились от дома.
Лоуренс повел Партриджа к озеру, чтобы слуги не слышали их разговора. Он уже знает! В горле у Гвен пересохло. Она приказала себе впредь не допускать таких мыслей, хотя каждый мускул в ее теле пульсировал от напряженного ожидания. В панике она окинула взглядом комнату – куда бы спрятаться? – а сама машинально съехала на постели вниз и натянула одеяло до подбородка. Хлопнула дверь, раздались шаги в коридоре. Доктор сейчас войдет. Вот сейчас.
Дверь открылась. Первым появился Лоуренс, за ним – врач, приблизился к постели с протянутой рукой. Когда Гвен взяла ее и ощутила тепло ладони, у нее защипало глаза от слез. Он такой добрый, ей хотелось все ему рассказать, просто выложить все начистоту и покончить с этим.
– Ну, как вы сегодня? – спросил Партридж.
Гвен сжала зубы, глянула ему в лицо, подавляя страх, – вдруг доктор учует ее чувство вины? – потом сглотнула и ответила:
– Хорошо.
– Могу я еще раз осмотреть ребенка?
– Конечно.
Лоуренс подошел к кроватке и взял на руки спящего сына. Сердце Гвен сжалось – он сделал это с таким благоговением.
– Парень хоть куда. Ест без остановки.
Гвен приняла замечание Лоуренса за критику.
– Он голоден, Лоуренс, и это его успокаивает. Ты разве не слышал, как он плачет?
Доктор сел на стул рядом с постелью Гвен и, взяв младенца на руки, осмотрел его:
– Немножко маловат, но, кажется, набирает вес с каждым днем.
– Он родился раньше срока, – сказал Лоуренс.
– Да, разумеется. И все же я удивлен, что это были не близнецы. Вероятно, задержка жидкости. – (Гвен судорожно вздохнула.) – Извините, что я не смог быть с вами, хотя вы и сами прекрасно справились.
– Честно признаться, я почти ничего не помню.
– Так говорят многие матери, – кивнул доктор. – Хорошо, что память избирательна.
– Это точно.
Лоуренс, стоявший у изножья кровати, заговорил:
– На самом деле, Джон, я беспокоюсь о Гвен. Она почти не спит, и ты сам видишь, какая она бледная.
– Да. Бледная.
– Ну так что? Что ты собираешься предпринять?
– Лоуренс, не волнуйся.
– Не волнуйся? – Он сжал пальцы в кулак и ударил им по ладони другой руки. – Как ты можешь такое говорить!
– Я дам ей хорошее тонизирующее средство, но, боюсь, снотворное может повредить ребенку. Считается, что оно может проникать в материнское молоко. Пусть пройдет еще недели две, и если ситуация не улучшится, тогда посмотрим. Может быть, наймете кормилицу.
Лоуренс надул щеки и выпустил воздух:
– Если это все, что ты можешь предложить, остановимся пока на этом. Но черт побери, приятель, я хочу, чтобы ты внимательно следил за моей женой!
– Разумеется, Лоуренс. Иначе и быть не может. Гвен в надежных руках, не сомневайся.
– Я оставлю вас на пару минут, – вдруг сказал Лоуренс.
Они с доктором сговорились?
– Что вас беспокоит, Гвен? – спросил Партридж, как только Лоуренс вышел. Он положил Хью в кроватку и озадаченно посмотрел на свою пациентку.
Гвен заглянула в его дружелюбные глаза, и в горле у нее встал ком. Но разве может она рассказать ему про Лиони? И как объяснить, что она постоянно сдерживает слезы и позволяет им пролиться, только когда остается одна или с Хью и от этого живет в страхе, как бы ее сын не впитал в себя ее чувство вины и не рос под этим гнетом.
– Дело лишь в недосыпании? Вы можете рассказать мне. Моя работа – помогать людям. – Он похлопал ее по руке. – Есть что-то еще, верно?
Гвен сглотнула комок.
– Я…
Партридж провел пальцами по своим редеющим волосам:
– Вас беспокоит возобновление отношений с Лоуренсом? Я могу с ним поговорить.
Она опустила голову в сильном смущении:
– Нет, ничего такого.
– Вы выглядите несчастной.
– Правда?
– Думаю, вы сами это знаете. Для женщины это нормально – после продолжительных родов чувствовать себя усталой, да к тому же малыш много ест, это неудивительно, но мне кажется… словом, мне кажется, есть что-то еще.
Гвен закусила губу, пытаясь взять под контроль эмоции, и отвела глаза. Добропорядочная белая женщина не производит на свет цветного ребенка. «И не отдает его в чужие руки», – подумала Гвен. Хотя она и пыталась убедить себя, что отдать ребенка лучше, чем задушить, это не избавляло ее от ощущения, что она недостойна даже презрения, и никакие слова не могли вывести ее из этого безотрадного состояния.
– Не хотите рассказать мне?
– О, доктор, если…
Дверь открылась, и вошел Лоуренс:
– Вы закончили?
Партридж посмотрел на Гвен. Она кивнула:
– Да, мы закончили, пока что. Думаю, если твоя супруга заведет расписание кормлений и будет делать простые физические упражнения, это ей поможет. И помните: вы можете звонить мне в любое время, миссис Хупер.
Провожая доктора, Лоуренс оглянулся:
– Тебе не нужна компания? Я уверен, Верити с удовольствием посидит с тобой. Она хочет помогать.
– Нет, Лоуренс, спасибо, – резко ответила Гвен. – Мне и так хорошо.
Он отвернулся с несчастным видом, но у двери вновь оглянулся:
– У нас все хорошо? Я имею в виду тебя и меня.
– Конечно.
Лоуренс кивнул и вышел. Она едва не открылась доктору, в самом деле хотела это сделать и расстроила мужа. Губы у нее задрожали, и она заскулила, ощутив вспышку жгучей боли в виске. Опять голова будет раскалываться. Когда это ощущение достигло высшей точки, Гвен уснула, но спала беспокойно. В комнату начали проникать сероватые лучи зари, и она проснулась, остро ощущая жажду, одиночество и отсутствие Лоуренса.
Гвен представила себе, как держит на руках малютку-дочь, увидела ее лежащей в кроватке рядом с Хью, увидела так ясно, что грань между реальностью и фантазией почти стерлась. Она представила, как малышка сосет ее грудь, реснички трепещут на темных щечках. Образ казался таким живым, что Гвен потянуло сбегать в детскую. Вдруг Лиони все еще там? Сладко спит в кроватке рядом с Хью. Но, войдя туда, Гвен сразу увидела, что в комнате всего один ребенок. Она стояла молча и прислушивалась к дыханию сына – к одному дыханию, когда их должно быть два, – и чувствовала, что ее саму будто разорвали надвое.
Сжав кулаки, Гвен развернулась и выбежала за дверь, сознавая, что ничто и никогда не заполнит эту зияющую пустоту в ее душе. Это ощущение снова подтолкнуло ее к зеркалу: нужно отыскать свое лицо – какое оно? Гвен уставилась на свое отражение и прищурила глаза, силясь вспомнить, что Лоуренс сказал доктору. Слова как будто убегали от нее. Она и сама не знала, что ожидала услышать, но в то же время ей казалось очень важным разобраться в этом. Вдруг обрывки фраз мужа всплыли в голове и сложились в одну, смысл которой был ясен: «Бог не допустит, чтобы с ней случилось то же, что с Кэролайн».
Да, именно так. А Кэролайн умерла.
После этого Гвен пыталась не думать. Ни о судьбе Кэролайн, ни о своей дочери. Но плакать она не перестала, сидела в темной ванной и лила слезы, которых там никто не видел. Навина принесла ей чай и тосты, но от вида еды Гвен затошнило; она оставила все стынуть на прикроватном столике.
Гвен понимала, что нельзя вечно сидеть в своей комнате и нельзя допустить, чтобы случившееся разрушило ее жизнь и жизнь Лоуренса. Нужно найти в себе внутренние силы, проявить твердость характера, в которой до сих пор у нее не было надобности. Машинально она заставила себя умыться.
Сидя за туалетным столиком, она рассматривала себя в зеркале. Лицо ее изменилось. Другие, может, ничего и не заметят, но Гвен видела разрушения. Сколько времени пройдет, прежде чем на ее лице зримо проявится чувство вины? Пять лет? Десять? Она оглядела ряд стеклянных флаконов с духами. Выбрала свои любимые «Aprs L’Onde» и мазнула за ушами. Знакомый аромат наполнил воздух, Гвен взяла щетку для волос с серебряной ручкой и, пока расчесывала волосы, приняла решение. Положив щетку, она отыскала среди своих шелковых шарфов прелестную акварельку, сделанную мистером Равасингхе, – свой портрет.
Взяв коробок спичек, которыми Навина разжигала очаг, Гвен посмотрела в окно. Казалось, на поверхности озера плавают мерцающие монетки из расплавленного золота; дом пробуждался к жизни, утреннее небо становилось ярче, облака пушистее, и на сердце у нее полегчало. Гвен кинула рисунок в корзину для бумаг, чиркнула спичкой и с наслаждением следила за тем, как листок вспыхнул, почернел и рассыпался в прах.
Глава 12
Доктор посоветовал вести активную жизнь, и Гвен, хотя ей больше всего хотелось зарыться под одеяло и не вылезать оттуда ни сегодня, ни завтра, вообще никогда, через несколько дней все-таки заставила себя встать. Она оделась, стараясь ни о чем не думать, после чего попросила Навину присмотреть за Хью и принести его, только когда настанет время кормления. Это будет непросто, так как младенец много плакал, но ради общего блага ей нужно как-то перестроиться. Когда Гвен вышла из комнаты, ее тело наполнилос нервной энергией, она будто очнулась от долгой дремоты, и желание действовать возобладало в ней над угрызениями совести.
Еще раньше она приметила кладовую в задней части дома – прохладную комнату на первом этаже с толстыми стенами и окном, обращенным в тенистую часть сада; кладовая располагалась рядом с кухней, а значит, есть доступ к воде – хорошее место для изготовления сыра. Высоко держа голову, Гвен прошествовала через весь дом и через заднюю дверь вышла во двор. Крошечная лилово-черная нектарница вспорхнула с земли прямо у нее из-под ног, за ней взлетела вторая, и обе взвились в ярко-голубое небо. Был прекрасный солнечный день. Гвен проследила взглядом за полетом птиц и услышала, как распахнулось окно. Верити высунулась наружу и помахала ей рукой:
– Привет! Ты, я вижу, на ногах.
– Да, да. На ногах. – Гвен, прищурившись, посмотрела на свою золовку.
– Собираешься прогуляться? Тогда я с тобой. Мигом спущусь.
– Нет, вообще-то, я собиралась разобрать кладовую.
Верити покачала головой:
– Пусть кто-нибудь из слуг сделает это. Ты только что родила ребенка.
– Почему все обращаются со мной как с больной?
– В таком случае я помогу тебе. Мне сегодня нечем заняться.
Не смутившись таким предложением, Гвен с улыбкой ответила:
– Это совершенно не обязательно.
– Но я хочу. Я сейчас спущусь. Это будет весело. Бог знает, что мы там найдем, запрятанное неизвестно кем и когда. Я с удовольствием помогу.
– Хорошо.
Пересекая двор по пути к кладовой, Гвен бросила взгляд на высокие деревья. Сегодня они выглядели яркими и светлыми, а вовсе не казались мрачным туннелем, по которому она однажды бежала, трепеща от страха. Солнышко пригревало, и Гвен ощутила прилив надежды. Она уже успела попросить ключ у Макгрегора, и хотя тот удивился, что она и вправду решила осуществить свой план по производству сыра, возражать не стал. Даже улыбнулся довольно тепло и пожелал удачи.
– Вот и я, – сказала Верити, подойдя к Гвен сзади.
Висячий замок на двери кладовой распался на части, стоило дернуть за него. Они вместе растворили двери. От влетевшего внутрь потока воздуха взвились вверх и закружились в лучах света мириады пылинок; пахнуло старыми, забытыми вещами.
– Прежде всего нужно все отсюда вынести, – сказала Гвен, когда пыль мало-помалу осела.
– Думаю, нам все-таки понадобятся мальчики-слуги, чтобы вытаскивать тяжелые вещи.
Гвен оглядела кладовую:
– Ты права. Там, сзади, есть мебель, которую нам с тобой не сдвинуть с места.
Двое мальчиков вышли из кухни посмотреть, что происходит. Верити поговорила с ними на тамильском, и один сбегал за аппу. Тот кивнул Гвен, а увидев Верити, заулыбался. Они поболтали, повар, прислонившись к стене, выкурил сигарету.
– Ты, похоже, с ним в хороших отношениях, – заметила Гвен, когда аппу вернулся на кухню. – Мне он кажется немного резким.
– С мной он мил. Ну еще бы, я обеспечила ему место здесь.
– О?..
– Во всяком случае, он сказал, что кликнет пару мальчиков. Хотя они не обрадуются, ведь им придется запачкать свою белую одежду. Сегодня уборка не предполагалась.
– Знаю, – улыбнулась Гвен. – Это я составила для них расписание. Не забыла?
– Конечно, это сделала ты.
Гвен протиснулась мимо старого комода, который явно видел лучшие времена.
– Эта штука изъедена какими-то древоточцами.
– Наверное, термитами. Его нужно сжечь. Давай устроим костер. Я так люблю костры.
– А садовник здесь? Я что-то совсем потеряла счет времени с ребенком и всем прочим.
– Пойду посмотрю.
Верити ушла, а Гвен, движимая какой-то нервной энергией, стала выносить наружу мелкие вещи: сломанные кухонные стулья, пару разбитых ваз, погнутый зонтик, утративший одну или две спицы, несколько пыльных чемоданов, какие-то металлические коробки. «От всего этого барахла нужно было избавиться давным-давно», – подумала она, складывая вытащенный хлам кучей для костра. Когда явились с кухни мальчики, Гвен указала на комод и прочую мебель в глубине кладовой, и они принялись одну за другой выволакивать вещи на улицу. Пыль клубами взвивалась в воздух, и белая одежда поварят скоро посерела.
Они уже почти все вынесли, а Верити так и не вернулась. У дальней стенки осталась только большая оттоманка. Мальчики вытащили и ее. Гвен осмотрела это допотопное ложе. Боковины обтянуты тканью, теперь уже грязной и местами разодранной, под кожаным сиденьем, которое она приподняла, – обитый железом ящик; в похожих они дома хранили постельное белье. Но в этом не было ни простыней, ни наволочек. Гвен была потрясена, обнаружив там подгузники, пеленки и десятки крошечных детских вещей, аккуратно сложенных и завернутых по отдельности в папиросную бумагу: кофточки, пинетки, шерстяные шапочки – все связаны вручную и любовно украшены вышивкой. В самом низу лежало пожелтевшее кружево. Гвен наклонилась, достала его и, встряхнув, расправила – длинная полоса, прекрасно сохранившаяся, за исключением цвета… Да это же свадебная фата Кэролайн! – догадалась Гвен, и глаза ее затуманились. Она вытерла руки об юбку и смахнула слезы. Лучше бы ей не видеть этого скорбного напоминания. Она попросила мальчиков отнести детскую одежду и фату в дом. Пусть Лоуренс скажет, что со всем этим делать.
Она с облегчением увидела Навину, идущую к ней навстречу с Хью на руках. Груди у нее уже распирало, в них возникло тянущее ощущение, из сосков потекло молоко. Гвен подошла к айе и взяла у нее ребенка.
Вернувшись в дом, она принялась перебирать найденные в оттоманке вещи. Все утро она не вспоминала о дочери и, кроме того момента, когда обнаружила содержимое бельевого ящика, не чувствовала себя несчастной. Вдохновленная этим прогрессом, Гвен поняла, что, если сумеет возвести вокруг себя стену, занимаясь делами, печаль ее может отступить.
За обедом Лоуренс был очень оживлен. Гвен удивилась, что ей так хорошо удалось скрыть терзавшую ее боль и муж не заметил, в каком смятении на самом деле пребывает ее душа. Он шутил с ней и с Верити и очень обрадовался, узнав, что Хью улыбнулся.
– Ну, вероятно, это была не настоящая улыбка, – сказала Верити. – Но он такой миленький и сегодня не особенно много плакал, правда, Гвен?
– Вероятно, доктор был прав, когда посоветовал установить график кормлений, – заметил Лоуренс.
Верити улыбнулась:
– Не могу дождаться, когда малыш немного подрастет.
Лоуренс посмотрел на Гвен:
– Приятно видеть, что ты выглядишь намного лучше, дорогая. Не могу передать, как сильно это меня радует.
– Я помогала Гвен разобраться в старой кладовой, чтобы можно было делать там сыр, – похвасталась Верити.
– Правда?
– Да.
– Ну, я очень рад это слышать.
– Что ты имеешь в виду?
– Именно то, что сказал, – улыбнулся Лоуренс.
– Но ты произнес это так, будто что-то подразумевал под этим.
– Верити, я ничего не подразумевал. Ладно тебе. Мы прекрасно пообедали вместе. И у меня есть хорошие новости.
– Расскажи нам, – попросила Гвен.
– Ну, вы знаете, что я инвестировал средства в медные рудники через банк Кристины, вернее, через банк, в котором она является главным акционером? Акции растут в цене, и, если так пойдет и дальше, через пару лет я рассчитываю купить соседнюю плантацию. Третью. Мы станем самыми крупными чайными плантаторами на Цейлоне!
Гвен натянуто улыбнулась:
– Великолепно, Лоуренс. Ты молодец.
– Благодари за это Кристину. Она убедила меня вложить еще больше денег во время бала в Нувара-Элии. Америка, вот где сегодня делают деньги. Англия тащится позади.
Гвен скривилась.
Лоуренс слегка сдвинул брови:
– Мне бы хотелось, чтобы ты попыталась теплее относиться к ней. Она была очень добра ко мне, когда умерла Кэролайн.
– Ты тогда подарил ей маску демона?
– Не знал, что ты ее видела.
– Я ездила к Кристине на обед в тот день, когда мистер Равасингхе впервые показывал ее портрет. Мне эта маска показалась ужасающей.
Лоуренс немного нахмурился:
– Их довольно трудно достать. Местные используют их или использовали раньше для своих демонических танцев. Некоторые, по-моему, и сейчас это делают. Кэролайн однажды видела.
– Где?
– Точно не помню. Они надевают маски и какие-то фантастические костюмы и потом впадают в транс, предаваясь дикой примитивной пляске.
– Отвратительно, – сказала Верити.
– Вообще-то, Кэролайн этим восхищалась.
Когда они покончили с пудингом, Верити встала и, сославшись на головную боль, ушла.
Лоуренс протянул руку Гвен. Она коснулась пальцами ямочки у него на подбородке, стараясь скрыть неуверенность. Если она рассчитывала удержать мужа, нужно преодолеть это.
– Я так скучал по тебе, Гвен! – Он наклонил голову, чтобы коснуться губами ее нежной шеи.
От этого прикосновения Гвен вздрогнула. Лоуренс обнял ее, и Гвен немного расслабилась. Несмотря на печаль, она была вынуждена признать, что, отослав ребенка прочь, спасла свой брак. Она уткнулась лицом в грудь мужа, желая получить все, чем он был и чем всегда будет, но на сердце у нее лежала тяжесть – теперь она должна таиться от него. Гвен отклонилась назад и заглянула Лоуренсу в глаза – глаза, столь полные любви и томления, что она невольно задержала дыхание. Он совершенно ни в чем не виноват и не должен ничего узнать.
– Так пойдем, – с улыбкой сказала она. – Чего ты ждешь?
– Только тебя, – засмеялся Лоуренс.
В следующие дни и недели Гвен перебирала найденную детскую одежду – отделяла поврежденные вещи от тех, что еще могут пригодиться, и упорно занималась переоборудованием кладовой. Но рождение Лиони словно вспороло в ней какой-то шов, и она чувствовала: достаточно любой мелочи, чтобы ткань ее жизни разорвалась совсем.
Ей по-прежнему не верилось в случившееся, и, пойманная в ловушку стыда и смятения, она была отрезана от домашней жизни. Действительно ли Сави Равасингхе повел себя так мерзко? Гвен пыталась сосредоточиться на любви к ней Лоуренса, на своей любви к Хью и их совместной семейной жизни, но стоило ей вспомнить о Лиони, и она ощущала, будто часть ее души умерла. Девочка, вероятно, была зачата той ночью в «Гранд-отеле», а так как они с Лоуренсом занимались любовью на следующий день, Гвен всем сердцем молилась, чтобы Хью действительно был ребенком Лоуренса. Но как выяснить, возможно ли такое? Едва ли она могла обратиться с подобным вопросом к доктору. Оставалось жить в неведении и терзаться сомнениями. Гвен сказала себе: пока Навина не проболталась, никто ничего не заподозрит.
Гвен полагала, что ей удалось убедить Лоуренса, будто все в порядке, однако сам он словно чувствовал, что это не так, а потому решил поднять жене настроение, устроив вечером 14 апреля поездку на празднование Нового года. Он предложил это, когда они стояли у озера и смотрели, как птицы ныряют, хватают добычу и взвиваются ввысь. Вечер выдался превосходный – чистое голубое небо, в воздухе разлит душистый аромат цветов. Гвен следила взглядом за орлом, который пронесся у них над головами и скрылся за деревьями.
– Я подумал, это пойдет тебе на пользу, – сказал Лоуренс. – Ты по-прежнему не выглядишь счастливой.
Гвен сглотнула вставший в горле ком.
– Я тебе говорила, что совершенно счастлива. Просто устала.
– Доктор предложил нанять кормилицу, если усталость не пойдет на убыль.
– Нет! – рявкнула Гвен и устыдилась своей резкости.
– Тогда давай отпразднуем переход от старого к новому, когда все успокаивается и рождаются надежды.
– Я не знаю. Хью еще такой маленький.
– Это не религиозный праздник, а семейное торжество, когда принято много есть и надевать новую одежду.
Гвен сделала над собой усилие и улыбнулась:
– Звучит неплохо. А что еще?
– Масляные светильники и танцоры, если нам повезет.
– Если мы поедем, то должны взять с собой Хью и, думаю, Навину тоже.
– Непременно. Ты услышишь медные барабаны. Их называют рабонами. Грохот ужасный, но это весело. Согласна?
Гвен кивнула:
– Что мне надеть?
– Что-нибудь новое, разумеется.
– В таком случае пойду посмотрю, что у меня есть.
Она повернула к дому, но Лоуренс схватил ее за руку и потянул назад. Гвен глянула на свои ноги, потом на озеро, а муж тем временем поднес ее руку к губам и поцеловал.
– Дорогая, – сказал он, – пожалуйста, выброси старую детскую одежду. Мне вообще не стоило оставлять ее. Но тогда я просто не знал, что делать.
– И фату Кэролайн?
На лице Лоуренса промелькнуло какое-то неясное выражение.
– Она тоже там была?
Гвен кивнула:
– Навина ее выстирала и повесила на солнце. Но она все равно немного желтовата.
– Это фата моей матери, не Кэролайн.
– Значит, это семейная реликвия. Мы должны ее сохранить.
– Нет. С ней теперь связано слишком много неприятных воспоминаний. Избавься от нее.
– Лоуренс, что случилось с Кэролайн?
Он помолчал, потом судорожно вздохнул и ответил:
– Она была не в себе.
Мгновение Гвен молча смотрела на него, а потом высказала возникшую у нее мысль:
– Лоуренс, каким образом это привело ее к смерти?
– Прости… я не могу об этом говорить.
Мысль о Кэролайн и Томасе вызвала прилив слез. Гвен вообще теперь стала плаксива. Все ее расстраивало, и напряжение, вызванное необходимостью держать в секрете рождение Лиони, росло день ото дня. Лоуренс был рядом, и от этого печаль еще сильнее вскипала в сердце Гвен, но, если она даст волю слезам, а он выкажет жалость, правда может сама собой слететь у нее с языка.
Лоуренс взял ее за руку, и Гвен ужаснулась, потому что рот у нее непроизвольно открылся. Но слова замерли на губах. Она отняла у него руку, неловко извинилась и побежала в дом, к себе в комнату, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Вошла в ванную – там все просто и красиво: зеленые плитки на стенах, голубые на полу и зеркало в серебристой раме. Хорошее место, чтобы поплакать в одиночестве.
Гвен встала перед зеркалом, взглянула на свои опухшие глаза и медленно разделась, окинула взглядом груди, живот и бедра – везде столько лишнего жира – и снова почувствовала, что отдалилась от самой себя.
Она была так счастлива, когда верила, что ее предназначение – быть женой Лоуренса и матерью его детей. Навина сказала: «Это судьба девочки». Если так, было ли ей самой на роду написано зачать ребенка той ночью, которую она не могла толком вспомнить? И чем больше Гвен пыталась не думать о том, что, вероятно, сотворила, тем сильнее преследовали ее темные глаза Сави. Она стиснула зубы и сжала руку в кулак. Она ненавидела мистера Равасингхе, всей душой ненавидела, и ненавидела то, что он с ней сделал. Гвен подняла кулак и что было силы саданула им по зеркалу. Кроме дюжины расколотых отражений голой себя, она увидела многократно повторяющиеся изображения крови, капающей из порезов на ее кулаке, и это принесло ей какое-то странное удовлетворение.
Праздник оказался не особенно шумным. Дым от факелов, расставленных вокруг домов, смешивался с дымом благовоний и уносился в вечернее небо. Гвен узнала тот же барабанный бой, какой слышала в день своего прибытия в Коломбо. Люди в ярких одеждах веселыми компаниями гуляли по улицам. Заметив на одной маленькой площади группу танцоров, они остановились посмотреть.
Гвен, держа на руках Хью, прислонилась к Лоуренсу и попыталась расслабиться. Навина забинтовала ее порезанные пальцы, и Гвен чувствовала себя лучше, чем раньше. Хорошая была идея – совершить эту поездку. Верити выглядела довольной, а Навина то и дело одобрительно покачивала головой и улыбалась.
– Это танцоры из Канди, – прокомментировал Лоуренс.
Гвен следила за мужчинами с бубенцами на запястьях, в длинных белых юбках и сверкающих камнями поясах, за ними двигались другие – в тюрбанах, одетые в красное и золотое, с барабанами на талии. Ритм был завораживающий.
Дальше появились женщины-танцовщицы в изысканных традиционных костюмах; прихлопывая в ладоши, они прошли мимо. Потом Гвен увидела вереницу маленьких девочек. Ее бросило в жар при виде того, как изгибаются и вертятся их стройные фигурки, как мелькают коричневые руки. На лицах юных танцорок застыло выражение транса, движения их были просты, но полны достоинства, изящно вращались запястья, кудрявые темные волосы свободно падали на спину. У каждой – лицо ее дочери, тело ее дочери, вернее, лицо и тело, какие у нее будут, когда она подрастет. Тоска по Лиони охватила Гвен, горло у нее сжалось, она беспомощно хватала ртом воздух. «Дыши, – приказала она себе. – Дыши». Сделала шаг вперед, и ноги у нее подкосились. Лоуренс успел подхватить ее под локоть, когда она уже начала падать. Навина забрала Хью, а Лоуренс провел их сквозь толпу к скамье у края рыночной площади.
– Гвен, опусти голову между коленями.
Она сделала, как велел муж, к тому же в таком положении можно было спрятать лицо от его пристального взгляда. Гвен почувствовала руку Лоуренса у себя на спине. Он тихонько ее поглаживал. И слезы защипали ей веки.
Гвен старалась отдышаться. Когда дыхание выровнялось и голова перестала кружиться, она села прямо, продолжая ощущать внутреннюю дрожь.
Лоуренс пощупал ей лоб:
– Ты вся горишь, дорогая.
– Я не знаю, что случилось. Меня вдруг бросило в жар, и ноги подкосились. Голова болит.
Верити, которая до сих пор не замечала, что ее спутники покинули праздничную толпу, подбежала к ним:
– Вы пропустили самое интересное. Там был глотатель огня. Маленький мальчик. Только представьте! – (Гвен взглянула на нее.) – Ты совсем бледная. Что случилось? Хью?
– Мы едем домой, – скомандовал Лоуренс.
Читать бесплатно другие книги:
