Эрагон. Брисингр Паолини Кристофер

Во имя любви

Роран, насупив брови, не сводил глаз с круглого плоского камня, который держал в руках. На лице его было написано полное разочарование.

– Стенр рийза! – в очередной раз прорычал он.

Но камень был совершенно неподвижен.

– Что это ты задумал, Молотобоец? – спросил Карн, опускаясь на бревно рядом с Рораном.

Сунув камень за пояс, Роран принял у Карна хлеб и сыр, которые тот принес ему, и ответил:

– Да так… Просто задумался.

Карн кивнул:

– Ага, перед важным делом всегда подумать не мешает.

Жуя хлеб с сыром, Роран скользил взглядом по лицам людей, среди которых оказался. В этом отряде было тридцать варденов, включая его самого. Каждый был вооружен луком, а у большинства имелись также мечи, хотя некоторые предпочли пику, булаву или боевой молот, как и сам Роран. Из тридцати воинов, видимо, лишь человек семь или восемь были примерно его возраста, остальные старше. И самый старший из них командовал отрядом. Звали его Мартланд Рыжебородый. Роран знал, что раньше Мартланд был графом Тхуна, однако его лишили законных владений и изгнали оттуда. И теперь, после стольких зим, проведенных у варденов, знаменитую бороду бывшего графа украшала обильная седина.

Поступив под команду Мартланда, Роран сразу явился к нему, чтобы представиться. Граф оказался невысок ростом, но явно силен; у него были мощные руки и ноги и крепкое тело, закаленное годами, проведенными в седле и с мечом в руках. Рыжая с проседью борода, благодаря которой он и получил свое прозвище, была густой, ухоженной и спускалась до середины груди. Осмотрев Рорана с головы до ног, Мартланд сказал:

– Госпожа Насуада рассказывала мне немало замечательных историй о тебе, сынок. Да и от своих людей я тоже о тебе уже наслышан – сплетни, слухи, легенды и тому подобное. Сам знаешь, как это бывает… Несомненно, ты совершил много всяких подвигов – например, разгромил раззаков в их собственном логове, что, конечно же, было нелегко, но ведь тебе помогал твой кузен, не так ли? Хм… Ты, вероятно, привык обращаться со своими односельчанами по-свойски, но теперь ты стал варденом, сынок. Мало того, теперь ты – один из моих воинов. Учти: мы тебе не соседи и не родственники. Мы пока что даже и друзьями твоими не стали; впрочем, нам и не обязательно становиться друзьями. Наш долг – исполнять приказы госпожи Насуады, и мы будем их исполнять вне зависимости от того, что и кто по этому поводу думает. Пока ты служишь под моей командой, ты будешь делать то, что скажу тебе я, и только тогда, когда я тебе прикажу это делать; и только так, как это прикажу я. Иначе, клянусь прахом моей любимой матери – да покоится она с миром! – я собственноручно шкуру с тебя спущу, кому бы ты, сынок, близким родственником ни приходился. Ясно тебе?

– Да, господин мой!

– Вот и отлично. Если будешь хорошо себя вести и докажешь, что способен проявлять здравый смысл, да еще и в живых сподобишься остаться, то, я думаю, тебе удастся довольно быстро выдвинуться – для умного и решительного человека тут ничего невозможного нет. Но результат полностью зависит от тебя самого и от того, конечно, сочту ли я возможным поручить тебе самостоятельно командовать людьми. Только не вздумай – хоть на секунду, хоть на одну клятую секунду! – вообразить, что сумеешь лестью и услужливостью этого добиться и доброе мнение о себе составить. Мне плевать, нравлюсь я тебе или нет. Единственное, что меня заботит, – можешь ты сделать, что от тебя требуется, или нет.

– Я отлично все понял, господин мой!

– Ага, это хорошо! Может, ты и впрямь все понял. Ну что ж, Молотобоец, скоро мы узнаем, каков ты в деле, а пока можешь идти. Только доложись еще Улхарту, моему заместителю.

Роран дожевал последний кусок хлеба и запил его глотком вина из бурдюка, который захватил с собой. Жаль, что нынче вечером им не пришлось поесть горячего, но они забрались уже так далеко в глубь имперских земель, что любой патруль легко мог заметить костер. Тяжело вздохнув, Роран вытянул ноги. Колени ломило – последние три дня он не слезал с седла от заката до рассвета.

Глубоко в сознании у него сидела одна и та же мысль, не давая покоя; мысль неясная, но мучительная, вроде чесотки. Мысли его все время летели в одном и том же направлении – к Катрине. Источником этого ощущения и направления мыслей было кольцо, подаренное Эрагоном. Впрочем, Рорана здорово успокаивало понимание того, что с помощью этого кольца они с Катриной всегда смогут найти друг друга, в каком бы месте Алагейзии они ни оказались. Даже если оба вдруг ослепнут и оглохнут.

Вдруг Роран услышал, как сидевший рядом Карн бормочет что-то на древнем языке. Он улыбнулся: Карн считался колдуном и был придан их отряду для того, чтобы защитить их от происков вражеских заклинателей, которые, говорят, способны перебить множество людей одним мановением руки. От других воинов Роран, правда, слыхал, что Карн – колдун так себе; ему, похоже, даже заклинания произносить было трудновато. Однако он старательно скрывал эту свою слабость, и порой ему действительно удавалось изобрести какое-нибудь полезное и хитроумное заклятье; кроме того, свои чары он усиливал тем, что умел проникать в мысли противников. Карн был тощим, с узким, худым лицом и вечно грустным, даже унылым взглядом; но на самом деле он старался не унывать сам и вечно подбадривал остальных, чем сразу очень понравился Рорану.

Напротив Рорана возле своей палатки сидели Халмар и Ферт, и Халмар, видимо, рассказывал Ферту какую-то историю. До Рорана донеслись его слова:

– И когда солдаты пришли за ним, он собрал всех своих людей в замке и велел поджечь масло, которое его слуги заранее разлили за крепостной стеной. И солдаты оказались в огненной ловушке. Потом все так и решили, что эти солдаты попросту сгорели там все вместе. Можешь мне поверить! Пять сотен солдат он уложил одним махом, даже не вытаскивая меча из ножен!

– А как ему самому-то спастись удалось? – спросил Ферт.

– Дед Рыжебородого был страсть какой умный. Он прорыл подземный ход от замка до берега реки. Вот по этому подземному ходу наш Рыжебородый и вывел свою семью и всех своих людей живыми и невредимыми и отправился с ними прямиком в Сурду. А уж там их приютил король Ларкин. Надо сказать, немало времени прошло, прежде чем Гальбаторикс узнал, что они все живы. Нам здорово повезло, что у нас такой командир, можешь мне поверить! Он проиграл всего две битвы, да и то из-за волшебства.

Халмар замолк, заметив, что в проходе между палатками показался Улхарт, ветеран с вечно мрачным лицом. Он остановился, широко расставив ноги, неподвижный и кряжистый, как вековой дуб, внимательно оглядел палатки, проверяя, все ли на месте, и сказал:

– Солнце садится, давайте спать. Выступаем за два часа до рассвета. Вражеский обоз должен быть милях в семи к северо-западу. Если успеем вовремя до них добраться, то ударим, как раз когда они выступать соберутся, и запросто всех перебьем. Потом сожжем имущество и двинем назад. Ну, вы сами знаете, что нужно делать. А ты, Молотобоец, будь все время рядом со мной. Напортачишь, так я тебя тупым ножом выпотрошу. – Услышавшие эту угрозу вардены дружно захохотали. – Ладно, ребята, ложитесь-ка спать.

В лицо Рорану бил ветер. В ушах грохотом отдавался каждый удар сердца, заглушая все остальные звуки. Сноуфайр шел галопом, его спина ходуном ходила меж ног Рорана. Поле зрения резко сузилось: он видел перед собой только двух солдат на каурых кобылах, сопровождавших вторую от конца фуру грузового обоза противника.

Подняв над головой молот, Роран заорал во всю силу своих легких.

Солдаты обернулись, поспешно хватаясь за оружие. Один уронил копье и нагнулся, пытаясь его поднять.

Натянув поводья и чуть придержав Сноуфайра, Роран привстал в стременах и с силой опустил молот одному из солдат на плечо, раздробив кольчужный доспех. Бедолага вскрикнул, и его рука безжизненно повисла. А Роран прикончил его вторым ударом.

Второй воин успел все же подобрать свое копье и даже сделал выпад, целясь Рорану в шею. Роран уклонился, закрывшись своим круглым щитом, однако наконечник копья все мелькал где-то рядом, каждый раз попадая в щит и застревая в его деревянной основе. Роран дал Сноуфайру шенкеля, жеребец сдал назад, встал на дыбы и заржал, колотя в воздухе передними ногами с железными подковами. Одним копытом он попал солдату прямо в грудь, разорвав его кожаный доспех, потом опустился на все четыре ноги, и Роран, тут же взмахнув молотом, нанес удар, раздробив противнику шейные позвонки и глотку.

Оставив поверженного врага корчиться на земле, он дал коню шпоры и рванул к следующему фургону, где Улхарт уже сцепился с тремя солдатами. Каждый фургон тянули четыре вола, и, когда Сноуфайр проносился мимо только что отбитого фургона, вожак упряжки вдруг мотнул башкой, и кончик его рога воткнулся Рорану в икру правой ноги. Роран вскрикнул. Ощущение было такое, словно к ноге приложили раскаленное железо. Он быстро глянул вниз и увидел, что от голенища сапога оторван здоровенный лоскут, а сам сапог и нога в крови.

Но медлить было нельзя. Издав боевой клич, Роран налетел на одного из тех солдат, с которыми дрался Улхарт, и уложил его одним ударом молота. Второй воин успел уклониться от удара и, развернув коня, помчался прочь.

– Догони его! – рявкнул Улхарт, но Роран уже и так бросился в погоню.

Удиравший от него воин безжалостно терзал шпорами бока своей лошади, и по ним уже ручьями текла кровь, но, как он ни понукал несчастное животное, от Сноуфайра ему было не уйти. Роран низко пригнулся к шее жеребца, а тот стремительно прямо-таки летел, стелясь над землей. Поняв, что бегством ему не спастись, солдат натянул поводья, развернул коня и бросился на Рорана, размахивая мечом. Роран едва успел отразить молотом рубящий удар его клинка, острого как бритва, и тут же сам нанес ответный удар, крутанув молот над головой. Однако противнику удалось его парировать и нанести еще два рубящих удара. Он старался попасть по рукам Рорана или по его ногам, явно был куда более опытным бойцом и, безусловно, лучше владел приемами фехтования. Рорану стало понятно, что, если он в ближайшие минуты не одолеет противника, тот его прикончит.

Но противник уже, видимо, и сам осознал свое превосходство и стал нажимать, тесня Рорана и заставляя его отступать. Сноуфайр попятился. Целых три раза Роран был уверен, что противник поразит его, но всякий раз меч в самый последний момент странным образом отклонялся в сторону, и Роран еще раз мысленно поблагодарил Эрагона за его охранные чары.

Понимая, что рассчитывать на чью-то помощь нечего, Роран решил прибегнуть к обманному приему: он вытянул шею, поднял голову и крикнул: «Р-р-ра!», словно отпугивая кого-то, стоявшего у противника за спиной. Солдат дернулся, оглянулся, и Роран тут же нанес ему страшный удар молотом по левому колену. Видя, что противник, пронзительно вскрикнув, побледнел от боли, Роран, не давая ему опомниться, чуть двинул Сноуфайра вперед и нанес солдату новый удар, по пояснице, а когда тот снова заорал, не помня себя от боли, Роран прикончил его, размозжив голову.

С минуту он сидел, тяжело дыша, потом дернул поводья и пришпорил Сноуфайра, пустив его галопом. Он быстро огляделся, стараясь обратить внимание на любую возможную опасность, и оценил сложившееся положение. Большая часть солдат сопровождения уже валялись мертвыми на земле; возницы тоже почти все были перебиты. Возле переднего фургона Роран заметил Карна; колдун стоял лицом к лицу с каким-то высоким человеком в длинных одеждах; оба были совершенно неподвижны, лишь изредка по их телам пробегала почти невидимая дрожь – единственный признак ведущегося между ними поединка. Роран успел еще заметить, как противник Карна вдруг пошатнулся, упал на землю и замер.

Но в середине обоза пятеро солдат оказались достаточно предприимчивыми. Они перерубили постромки тягловых волов, отогнали животных в сторону, а сами фургоны развернули, создав некий оборонительный треугольник. Эта импровизированная защита давала им теперь возможность легко отражать атаки Мартланда Рыжебородого и еще десятерых варденов. Четверо солдат выставили свои пики в щели между фургонами, а пятый стрелял из лука, заставляя нападавших держаться подальше и прятаться за другим фургоном. Лучник уже успел ранить нескольких варденов, и некоторые из них даже свалились с коней, но остальные пока что оставались в седлах.

Роран нахмурился. Они не могли себе позволить слишком долго находиться на таком открытом месте, да еще и рядом с одной из главных дорог Империи. Вообще задерживаться здесь явно не стоило, даже варденам и хотелось достать этих спрятавшихся за фургонами солдат. Время сейчас работало против них.

Воины Гальбаторикса оборонялись, повернувшись лицом к западу, откуда нападали на них Рыжебородый и другие вардены. Кроме Рорана, с восточной стороны обоза не было никого, так что солдатам и в голову не пришло, что на них могут напасть с той стороны, зайдя им в тыл. Рорана они пока не заметили. И в голове у него быстро созрел план.

В иных обстоятельствах он, впрочем, сразу же отверг бы подобное решение, как совершенно непрактичное и даже нелепое. Но в сложившейся ситуации все же решил, что такой образ действий является единственно приемлемым, чтобы без дальнейших задержек покончить с этим бесцельным противоборством. Он даже не подумал об опасности, грозящей ему самому; все свои страхи и сомнения он решительно отбросил, как только устремился в атаку.

Роран погнал Сноуфайра полным галопом, левой рукой ухватившись за переднюю луку седла и почти до конца высвободив ноги из стремян. Напрягая мышцы, он приготовился к схватке. И когда Сноуфайр оказался шагах в двадцати от оборонительного треугольника, составленного из повозок, Роран оперся на седельную луку, приподнялся, подтянул ноги и, чуть пригнувшись, встал в седле. Ему требовалось все свое искусство наездника и полное внимание, чтобы сохранять равновесие на спине жеребца. Как он и рассчитывал, Сноуфайр замедлил ход и стал сворачивать в сторону, увидев перед собой непреодолимую преграду.

И как только Сноуфайр повернул, Роран отпустил узду и, оттолкнувшись от спины коня, подпрыгнул высоко в воздух над фургоном, обращенным к востоку. В желудке у него противно екнуло, он успел еще заметить лицо обернувшегося к нему лучника, его широко распахнутые от изумления глаза и в следующее мгновение всем телом врезался в него, и оба покатились по земле.

Роран упал сверху, так что тело вражеского солдата смягчило его падение. С усилием привстав на колени, Роран поднял щит и с силой ударил его краем по шее своего противника, попав чуть ниже шлема и перерубив ему шейные позвонки. Потом он вскочил на ноги и понял, что остальные четверо запоздали с ответной реакцией.

Тот, что был слева от Рорана, совершил непростительную ошибку, попытавшись развернуть свою пику и вновь втащить ее внутрь треугольника, но в спешке умудрился заклинить древко между передком одного фургона и задком другого, и в итоге пика разломилась прямо у него в руках. Роран бросился на него. Солдат попытался отступить, но ему мешала лежавшая на земле повозка, и Роран, нанеся удар снизу, из-под руки, раздробил ему нижнюю челюсть.

Второй солдат оказался умнее. Он выпустил пику из рук и попытался выхватить саблю, висевшую у него на поясе, но успел вытянуть клинок лишь наполовину, когда Роран ударил его молотом в грудь.

Но за это время третий и четвертый его противники успели приготовиться к бою и двинулись на него с двух сторон, размахивая перед собой саблями и угрожающе скалясь. Роран попробовал обойти их сбоку, но его подвела раненая нога. Он оступился и упал на одно колено. Ближайший к нему воин тут же рубанул его саблей, но Роран успел закрыться щитом и отразил удар. Затем сделал выпад и раздробил солдату ногу самым кончиком бойка. Солдат, рыча от боли и ругаясь последними словами, упал на землю. И Роран тут же разнес ему лицо и тут же резко повернулся назад – последний противник был уже у него за спиной.

Однако больше ни одного движения Рорану сделать не удалось: солдат навис над ним; кончик его клинка был всего в дюйме от горла Рорана.

«Вот мне и конец пришел», – мелькнуло у Рорана в голове.

Но тут чья-то могучая рука обхватила солдата за шею и дернула назад. Какое-то хриплое карканье вырвалось у него из груди вместе с фонтаном крови, и несчастный рухнул на землю, точно брошенная кукловодом марионетка, а на его месте возник Мартланд Рыжебородый. Граф тяжело дышал; его бороду и грудь залепили жуткие кровавые ошметки.

Воткнув в землю острие меча, Мартланд оперся о головку эфеса и обозрел результаты кровавой бойни внутри ограды из фургонов. Потом одобрительно кивнул:

– Кажется, ты нам подойдешь.

Роран сидел на передке фургона, прикусив от боли губу, пока Карн срезал с его ноги остатки сапога. Пытаясь отвлечься от этой пытки, Роран поднял глаза и стал следить за хищными птицами, выписывавшими круги в небесной вышине. Он старался не думать о том, что с ним делают, и вспоминал родной дом, долину Паланкар, но не выдержал и застонал, когда Карн вдруг причинил ему какую-то особенно резкую боль.

– Извини, – сказал колдун, – но мне надо обследовать твою рану.

Роран не ответил и продолжал смотреть на круживших в небе хищников. Через минуту Карн пробормотал несколько слов на древнем языке, и вскоре боль в ноге ослабела, стала тупой, хотя и не исчезла совсем. Опустив взгляд, Роран обнаружил, что рана его почти совсем зажила.

У Карна ушло столько сил на исцеление Рорана и еще двоих раненых, что теперь он был в полном изнеможении.

Лицо у него стало серым, его бил озноб. Дрожа всем телом, он бессильно привалился спиной к фургону, обхватив себя руками и с выражением бесконечной тоски на лице.

– Тебе что, плохо? – встревожился Роран.

Карн лишь слегка пожал плечами:

– Ничего. Мне просто нужно время, чтоб прийти в себя… Кстати, этот бык повредил тебе кость. Я заделал дырку, но полностью залечить рану у меня не хватило сил. Ничего, кровотечения больше не будет, да и болеть, я думаю, тоже будет не слишком сильно. Но все-таки это ненастоящее исцеление; мышцы так сразу сами не срастутся и вряд ли теперь смогут выдержать твой вес. Надо, чтобы все хоть немного поджило.

– И сколько времени это займет?

– Неделю, может, две.

Роран натянул на ногу остатки сапога.

– Эрагон окружил меня защитными чарами. Они мне сегодня несколько раз жизнь спасали. Так почему же они не защитили меня от рогов этого распроклятого вола?

– Не знаю, Роран, – вздохнув, ответил Карн. – Никто не в силах предусмотреть все возможные в бою неожиданности. В том-то и опасность магии. Она все-таки до определенной степени ненадежна. Если проглядишь хоть какую-то мелочь или слово заклинания не так произнесешь, так магия может даже навредить тебе – сил лишить или еще что похуже сделать; в общем, последствия могут оказаться самыми плачевными, хотя ты на это вовсе не рассчитывал. Такое даже с самыми лучшими магами случается. В заклинаниях твоего брата явно имелся какой-то недочет, а может, и ошибка – например, не туда слово поставил, – вот они и не уберегли тебя от удара рогом.

Встав и оттолкнувшись от фургона, Роран, сильно хромая, пошел в переднюю часть обоза, на ходу оценивая результаты боя. Пятеро варденов были ранены в схватке, в том числе и он сам, еще двое погибли; с одним из погибших Роран едва успел познакомиться, а со вторым, Фертом, несколько раз подолгу беседовал. Из воинов Империи и обозных возниц не уцелел никто.

Роран задержался возле тех двух солдат, которых он убил первыми. Он внимательно осмотрел их, хотя рот тут же наполнился горечью, а желудок прямо-таки застонал от отвращения. «Ну вот я и снова кого-то убил… – мрачно думал Роран. – И даже не знаю скольких». Только тут до него дошло, что в жаркой битве на Пылающих Равнинах он и вовсе потерял счет убитым врагам. И то, что он стольких отправил на тот свет, но даже вспомнить не может, сколько их было, страшно его огорчило. «Что ж мне теперь, косить врагов сотнями и тысячами, мстя за то, что отняла у меня Империя?» А за этой беспокойной мыслью последовала и другая, еще более тревожная: «Но если это так, если я так и буду убивать людей, то как же мне потом домой-то вернуться? Как потом жить в долине Паланкар, в этом мирном краю, когда душа моя будет черна от пролитой мною крови?»

Прикрыв глаза, Роран усилием воли заставил себя расслабиться и хоть немного успокоиться. «Я ведь убиваю ради любви, любви к Катрине, к моим односельчанам, – уговаривал он себя. – Я убиваю во имя любви к родной земле, во имя преданности варденам. Да, во имя этой любви и преданности я готов идти вперед хоть по пояс в крови! Я готов даже погибнуть ради этого».

– Никогда в жизни ничего подобного не видел! – раздался над ним голос Улхарта. – Молодец ты, Молотобоец! – Открыв глаза, Роран увидел, что старый седой воин стоит рядом и держит под уздцы Сноуфайра. – Никогда не встречал я такого безумца! Надо же, на какой трюк ты решился – перепрыгнуть через фургоны! Я даже и не слыхал ничего подобного, точно, никогда ничего подобного не слыхал! Здорово это у тебя получилось! Только ты все же поосторожнее. Такое нечасто удается – прыгнуть с седла и свалить аж пятерых. Да еще и самому уцелеть. Так можно и до следующего лета не дожить… Ты все-таки с умом действуй, ладно? Если, конечно, ума хватает…

– Ладно, я все понял, а твои слова я хорошо запомню, – усмехнулся Роран, отбирая у старого вояки поводья Сноуфайра.

Когда Роран покончил с последним защитником импровизированной крепости, те из варденов, что не пострадали в бою, тут же набросились на фургоны, вспарывая и вскрывая мешки с грузами и незамедлительно докладывая Мартланду об их содержимом. Он все эти сведения тщательно записывал, как о том просила его Насуада, чтобы потом это помогло им разгадать дальнейшие планы Гальбаторикса. Роран видел, что вардены обследовали последние повозки, где лежали мешки с зерном и кипы солдатских мундиров, затем перерезали глотки оставшимся в живых волам, отчего вся дорога оказалась залитой кровью. Убийство несчастных животных было Рорану уж совсем не по нутру, однако он понимал, что незачем возвращать их Империи, и, наверное, сам тоже обнажил бы нож, если бы ему это приказали. Конечно, можно было бы попытаться отвести волов в лагерь варденов, но уж больно они были неповоротливы и медлительны, что весьма осложнило бы положение отряда. А вот боевые кони, оставшиеся от имперских солдат, были очень недурны, и вардены быстро их переловили и привязали ремнями к своим седлам.

После чего один из варденов достал из седельной сумки пропитанный смолой факел и, несколько секунд повозившись с огнивом, зажег его. Проехав вдоль всего обоза, он по очереди поджигал фургоны, а когда они как следует загорелись, швырнул горящий факел в последний фургон.

– По коням! – скомандовал Мартланд.

Забравшись в седло Сноуфайра, Роран почувствовал, как толчками бьется в ноге боль. Он пришпорил жеребца, подъехал ближе к Карну и пристроился рядом с ним, поскольку остальные уже выстроились в две шеренги позади Мартланда. Лошади фыркали и нетерпеливо били копытами, желая поскорее убраться подальше от огня.

Мартланд поехал вперед быстрой рысью, и отряд последовал за ним, оставляя позади цепочку горящих фургонов, похожих на сияющее ожерелье, которое кто-то случайно обронил на этой пустынной дороге.

Каменный лес

Толпа внизу восторженно приветствовала Эрагона.

Он сидел на деревянном помосте, который гномы соорудили у основания внешних бастионов Брегана. Сам этот укрепленный город располагался на округлом холме, точнее, на отроге горы Тхардур, примерно на милю возвышаясь над туманной долиной. Отсюда можно было видеть все вокруг на много миль и в любом направлении, пока взгляд не упирался в зубчатые вершины гор, перекрывавшие обзор. Как и Тронжхайм, как и все прочие города-крепости, Бреган гномы построили полностью из камня, который добывали в окрестных штольнях; в данном случае это был красноватый гранит, от одного вида которого в любом помещении сразу казалось тепло. Сам город являл собой, по сути дела, одно огромное и чрезвычайно мощное здание высотой в пять этажей, увенчанное открытой с боков колокольней, крыша которой была из стекла в форме гигантской капли высотой с двух гномов; «каплю» поддерживали четыре гранитных ребра, сопряженных замковым камнем. Эта «капля», как объяснил Эрагону Орик, была, собственно, увеличенным вариантом весьма распространенной у гномов беспламенной лампы, и в случае каких-либо особо важных событий или чрезвычайных ситуаций ею можно было воспользоваться для освещения всей долины. Гномы называли ее Аз Синдризнаррвел, что означает «самоцвет Синдри». Со всех сторон к основному громадному зданию крепости лепились многочисленные внешние пристройки – жилища слуг и воинов клана Дургримст Ингеитум, конюшни, кузницы и храм Морготала, бога огня и покровителя кузнецов. Еще под высокими и гладкими стенами Брегана на расчищенных от леса полянах размещались десятки земледельческих ферм. Над крышами фермерских каменных домиков поднимались завитки дыма.

Все это и многое другое Орик уже успел показать и рассказать Эрагону после того, как детишки привели его в крепость, крича каждому встречному: «Это Аргетлам! Мы привели Аргетлама!». Орик приветствовал Эрагона, как родного брата, и тут же велел приготовить для него ванну, а когда тот вымылся, настоял, чтобы он оделся в темный пурпур и увенчал голову золотым обручем.

А потом Орик удивил Эрагона: он представил его Хведре, своей жене, с которой они, как выяснилось, всего два дня назад справили свадьбу. Она оказалась круглолицей, с румяными, как яблоки, щечками и яркими, блестящими глазами. Пока Эрагон, путаясь в словах, выражал свое удивление и восхищение, поздравляя новобрачных, Орик нетерпеливо переступал с ноги на ногу и, как только Эрагон умолк, сообщил:

– Мне очень жаль, что ты не смог присутствовать на этой церемонии! Я велел своим магам связаться с Насуадой и попросил ее непременно передать тебе и Сапфире наше приглашение. Но она отказалась это сделать, сказав, что это отвлечет тебя от более важных задач, стоящих сейчас перед тобой. Не могу ее винить, но мне все же очень хотелось, чтоб ты нашел время и для меня, своего сводного брата, и прибыл на наш свадебный пир. И мы с Хведрой, в свою очередь, тоже с удовольствием прибыли бы на свадебный пир твоего кузена. Мы ведь теперь все родня, хоть, может, и не по крови.

Хверда тоже обратилась к Эрагону. Говорила она с сильным акцентом:

– Пожалуйста, считай и меня своей сестрой, Губитель Шейдов. И насколько это в моей власти, в Брегане к тебе всегда будут относиться, как к члену семьи; здесь ты всегда сможешь укрыться от опасности, даже если за тобой будет гнаться сам Гальбаторикс.

Эрагон поклонился; он был весьма тронут словами Хведры.

– Это очень любезно с твоей стороны, – поклонился он ей. И тут же спросил: – Скажите, если вас не слишком обидит мой вопрос: почему вы выбрали для своей свадьбы именно этот момент?

– Мы собирались соединить наши руки и сердца еще весной, однако…

– Однако, – довольно резко прервал ее Орик, – сперва ургалы напали на Фартхен Дур, потом Хротгар послал меня сопровождать тебя в Эллесмеру. А когда я вернулся и все семьи моего клана избрали меня своим новым гримстнзборитхом, мы с Хведрой и решили, что это вполне подходящий момент, чтобы пожениться, раз уж мы так давно помолвлены. Вот мы и стали мужем и женой. Понятно ведь, что любой из нас может и до конца этого года не дожить, так зачем было тянуть со свадьбой?

– Значит, ты все-таки стал вождем своего клана?

– О да. Выборы очередного вождя в Дургримст Ингеитум продолжались долго, больше недели, но в конечном итоге большая часть семей согласились с тем, что Хротгару должен наследовать именно я, поскольку, согласно его же собственным словам, являюсь его единственным наследником.

Потом Эрагон откушал в обществе Орика и Хведры, с наслаждением поглощая ломти свежайшего хлеба и куски жареной баранины, которую приготовили для него гномы, и наблюдал за соревнованиями, которые проходили прямо перед помостом. Орик объяснил ему, что у богатых гномов существует обычай устраивать спортивные игры для развлечения своих гостей, щедро оплачивая усилия участников этих соревнований и игр. Семья Хротгара была весьма богата, и нынешние игры, устроенные в честь свадьбы, продолжались уже три дня и будут продолжаться еще четыре. Игры состояли из множества различных состязаний, наиболее популярными из которых считались борьба, стрельба из лука, поднимание тяжестей и гастгар, метание дротика.

Как раз в этот момент на поросшее травой поле с разных концов выехали двое гномов верхом на белых фельдуностах, горных козлах, и двинулись навстречу друг другу. Рогатые горные козлы передвигались прыжками, преодолевая зараз по семьдесят футов. У гнома, что ехал справа, к левой руке был привязан небольшой круглый щит; иного оружия у него, похоже, не было. А у того, что подъезжал слева, щита не было, зато в правой руке он держал дротик, который явно готовился метнуть.

У Эрагона перехватило дыхание, когда расстояние между двумя горными козлами стало совсем небольшим, менее тридцати футов, и гном с дротиком, размахнувшись, метнул свое оружие в противника. Второй гном отчего-то не стал прикрываться щитом, а, вытянув руку, с невероятной ловкостью перехватил дротик на лету и потряс им в воздухе. Толпа зрителей, собравшаяся вокруг ристалища, взревела от восторга, и Эрагон с удовольствием присоединился к гномам, вовсю хлопая в ладоши.

– Отлично! – воскликнул Орик и, рассмеявшись, осушил кубок меда. Его полированная кольчуга посверкивала в лучах заходящего солнца, как и его шлем, отделанный золотом, серебром и рубинами, а также пять крупных перстней на пальцах. С пояса у Орика свисал неизменный боевой топор. Хверда была одета еще более богато: ее роскошное платье было изукрашено дивной вышивкой, на шее висели жемчужные ожерелья и кованые золотые цепочки, а искусно убранные волосы скреплял гребень из слоновой кости, усыпанный крупными изумрудами, величиной с ноготь большого пальца.

Потом на поле появилась шеренга гномов с изогнутыми трубами в руках; серебристые звуки труб разнеслись по окрестным горам, отражаясь от них звонким эхом. Следом за музыкантами вышел мощный гном с бочкообразной грудью и объявил победителя последнего состязания, а также имена следующей пары, готовой показать свое мастерство в искусстве гастгара.

Когда главный церемониймейстер закончил свои объявления, Эрагон наклонился к Хведре и спросил:

– А ты поедешь с нами в Фартхен Дур?

Она покачала головой и широко улыбнулась:

– Не могу. Я должна остаться здесь и следить за делами клана, пока Орик в отсутствии, чтобы по возвращении ему не показалось, что наши воины голодают, а золота и след простыл.

Орик, посмеиваясь, поднял повыше свой кубок, и один из слуг, стоявших в нескольких шагах позади него, тут же поспешил к своему хозяину и наполнил кубок медом из большого жбана. Сделав добрый глоток, Орик с явной гордостью сказал Эрагону:

– Хверда не бахвалится. Она не только моя жена, она еще и… Эх, нет у вас такого слова! Она гримсткарвлорс нашего клана. Это примерно означает… «хранительница дома» или «домоправительница», не знаю, как сказать лучше. Ее обязанность – обеспечивать, чтобы все семьи нашего клана платили заранее оговоренную десятину в общий фонд Брегана, чтобы наши стада в течение нужного периода времени паслись на определенных пастбищах, чтобы наши запасы продовольствия и фуража не истощались, чтобы женщины Дургримст Ингеитума ткали достаточное количество тканей, чтобы воины были хорошо вооружены, одеты и обуты, чтобы у наших кузнецов всегда в достатке была руда и они могли плавить железо… Короче говоря, чтобы наш клан процветал. У нашего народа есть такая поговорка: «Хорошая гримсткарвлорс может сама создать клан».

– «А плохая – его уничтожить», – закончила Хверда.

Орик улыбнулся и похлопал ее по руке:

– И Хверда – лучшая из всех гримсткарвлорс! Это не наследственный титул, его нужно заслужить, доказав на деле, что ты его достойна. Довольно редко бывает, что жена гримстбнзоритха является также и гримсткарвлорс своего клана. Так что я в этом смысле просто счастливчик.

Тут они с Хвердой придвинулись друг к другу и потерлись носами. Эрагон отвернулся, чувствуя себя одиноким и всеми покинутым. А Орик, удовлетворенно откинувшись на спинку кресла, сделал еще глоток меда и продолжил:

– В истории нашего народа было немало знаменитых гримсткарвлорс. Недаром говорят, что единственное, на что способны мы, вожди кланов, – это объявлять друг другу войну, так что все гримсткарвлорс с удовольствием позволили бы нам только этим и заниматься – драться друг с другом и не иметь ни времени, ни возможности вмешиваться в дела клана.

– Да перестань, скилфз дельва! – пропела Хведра, что примерно должно было означать нежное «мой дорогой». – Сам ведь знаешь, что это неправда. Во всяком случае, у нас это совсем не так.

– Мм, – промычал Орик, касаясь лбом лба Хведры. И они снова потерлись носами.

А Эрагон вновь все свое внимание переключил на толпу внизу, которая в этот момент разразилась свистом и насмешливыми криками, и увидел, что у одного из гномов – участников состязания по метанию дротиков в последний момент не хватило выдержки, и он не только соскочил со своего фельдуноста, но и попытался удрать от противника, а тот, держа дротик наготове, бросился за ним в погоню. Гномы галопом пробежали по полю два круга, а когда догоняющему удалось все же нагнать соперника, он метнул свой дротик и попал трусу в левое плечо. Раненый гном с воплем свалился на землю, хватаясь то за наконечник, то за древко дротика, пронзившего его плоть. К нему тотчас поспешил лекарь. И через минуту зрители разочарованно отвернулись от поля.

Орик скривил губы в гримасе отвращения:

– Да, пройдет немало лет, пока семье этого труса удастся смыть позорное пятно бесчестья. Мне очень жаль, Эрагон, что тебе пришлось стать свидетелем столь жалкого поступка, достойного всяческого презрения.

– Да уж какая радость – смотреть, как воин сам себя бесчестит, – согласился Эрагон.

Пока состязались три следующие пары гномов, они хранили молчание, затем Орик, схватив Эрагона за руку, вдруг спросил:

– А тебе не хотелось бы увидеть каменный лес?

– Да такого леса просто не существует, если, конечно, ваши мастера не вырубили его из камня.

Орик помотал головой. Глаза его блестели от возбуждения.

– Нет, его никто не вырубал и не вырезал из камня, но он действительно существует. Итак, спрашиваю еще раз: хочешь посмотреть на каменный лес?

– Если не шутишь… конечно, хочу!

– Ух, как я рад, что ты согласился! И конечно же я не шучу! Обещаю, что завтра мы с тобой будем гулять среди деревьев из гранита. Это одно из чудес Беорских гор. Любой гость клана Дургримст Ингеитум может этот лес посетить.

На следующее утро Эрагон, проснувшись в своей слишком короткой для него кроватке под низким каменным потолком небольшой спальни с непривычно маленькой, в половину привычных размеров, мебелью, быстро встал, ополоснул лицо холодной водой и, нарушая уже установившуюся привычку, попытался мысленно связаться с Сапфирой. Но сумел прочесть только мысли некоторых гномов и животных – тех, что были поблизости. Он пошатнулся и ухватился за край раковины – такое головокружительное ощущение одиночества вдруг охватило его. Он немного постоял так, будучи не в силах ни думать, ни двигаться, потом перед глазами у него заплясали мерцающие искры. Охнув, он набрал полную грудь воздуха, потом резко выдохнул и постарался взять себя в руки.

«Мне так ее не хватало в Хелгринде и на пути оттуда, – думал он. – Но тогда я, по крайней мере, знал, что скоро вернусь к ней. Но теперь я забираюсь все дальше от нее и не знаю, когда мы снова увидимся».

Встряхнувшись, Эрагон заставил себя одеться и пошел по извилистым коридорам крепости, кланяясь по пути встречным гномам, которые в свою очередь приветствовали его, энергично выкрикивая: «О, Аргетлам!»

Орик и двенадцать гномов его сопровождения седлали во дворе крепости сильных приземистых пони, чье дыхание белыми клубами повисало в холодном утреннем воздухе. Эрагон чувствовал себя настоящим великаном среди этих низеньких, коренастых человечков, которые так и сновали вокруг него.

Орик приветствовал его и сообщил:

– У нас на конюшне есть осел вполне приличных размеров, если хочешь, конечно.

– Нет, лучше я побегу рядом с вами, если ты не возражаешь.

– Как знаешь. – Орик пожал плечами.

Когда все было готово к отъезду, к ним по широкой каменной лестнице спустилась Хведра в длинном, до полу, платье, шлейф которого волочился по ступеням. Она вручила Орику боевой рог из слоновой кости, украшенный по раструбу и возле мундштука золотой филигранью. И сказала:

– Он принадлежал моему отцу, когда он воевал под началом гримстборитха Альдхрима. Я дарю его тебе, чтобы ты всегда, каждый день, меня вспоминал. – И добавила еще что-то на языке гномов, так тихо, что Эрагон не расслышал. А потом они с Ориком коснулись друг друга лбами, и Орик, выпрямившись в седле, поднес рог к губам. Из рога донесся мощный, низкий звук, от которого по спине у Эрагона забегали мурашки; этот трубный звук все нарастал, и вскоре воздух во дворе, казалось, стал дрожать подобно туго натянутому канату на сильном ветру. С крепостной башни тут же взлетела с громким карканьем пара черных воронов. От трубного гласа рога у Эрагона забурлила кровь. И он нетерпеливо переступил с ноги на ногу, совершенно готовый незамедлительно отправиться в путь.

Подняв рог над головой и в последний раз взглянув на Хведру, Орик пришпорил своего пони и, выехав из главных ворот Брегана, свернул на восток, в сторону обширной долины. Эрагон и остальные двенадцать гномов последовали за ним.

Три часа они двигались по хорошо наезженной и утоптанной тропе, все выше поднимаясь по боковому отрогу горы Тхардур над долиной. Гномы подгоняли своих пони, но коротконогие лошадки не могли сравниться в скорости с Эрагоном, особенно когда ему удавалось бежать свободно, не встречая особых преград. Он хоть и был не слишком доволен столь медленным темпом, но от жалоб воздерживался, отлично понимая, что двигаться быстрее гномы просто не могут; впрочем, ему со всеми приходилось сдерживать свой шаг, если не считать эльфов и куллов.

Было холодно; Эрагон даже немного продрог и поплотнее закутался в плащ. Солнце еще не поднялось над Беорскими горами, и долина была погружена во влажный ледяной сумрак, хотя до полудня оставалось всего несколько часов.

Вскоре они достигли ровного гранитного плато шириной не менее тысячи футов, ограниченного справа наклонной стеной из созданных самой природой восьмигранных колонн. Дальний конец плато скрывал от взгляда колышущийся занавес тумана.

Орик поднял руку и объявил:

– Смотри, вот он, Аз Кнурлдратхн! Это и есть наш каменный лес!

Эрагон нахмурился. Как он ни напрягал зрение, ему не удавалось разглядеть среди этих скал и камней ничего интересного.

– Я не вижу никакого каменного леса.

Орик спешился, отдал поводья одному из сопровождавших его воинов и сказал Эрагону:

– Следуй за мной.

И они пошли прямо к той крутящейся стене тумана. Эрагон все придерживал шаг, стараясь не обгонять Орика. Когда они нырнули в туман, тот словно поцеловал его холодными и мокрыми губами в обе щеки. Влага прямо-таки висела здесь в воздухе; пелена ее была такой густой, что скрывала от глаз оставшуюся внизу долину и каждого человека, каждый камень рядом с ними превращая в некие непонятные расплывчатые предметы, у которых невозможно даже определить, где верх и где низ. Но Орик уверенно шел вперед, и шаг его оставался все таким же твердым. Эрагон, напротив, чувствовал себя совершенно потерянным; он был не в силах правильно определить направление, а потому даже немного пошатывался. Он даже руку вытянул перед собой, чтобы случайно не напороться на что-нибудь, скрытое за стеной тумана.

Наконец Орик остановился на краю узкой расщелины, словно расколовшей гранитное основание плато, по которому они шли, и спросил:

– Ну, а теперь-то ты видишь?

Прищурившись, Эрагон стал озираться, но сплошной туман по-прежнему скрывал все вокруг, и он уже открыл было рот, чтобы сказать об этом Орику, но тут заметил справа нечто необычное, некий едва заметный рисунок или узор на этом туманном занавесе или, может, чьи-то светлые и темные силуэты внутри этой белесой воздушной реки. И вдруг очень быстро перед ним стали возникать и другие формы и силуэты, тоже совершенно неподвижные и весьма странные, то очень светлые, то совсем темные, и ни в одном из этих странных объектов он не мог опознать ничего знакомого.

– Я не… – начал Эрагон, и тут внезапный порыв ветра, взлохматив ему волосы, немного развеял туман, и неопределенной формы предметы оказались толстенными стволами деревьев с корой пепельного цвета и голыми изломанными ветвями. Вокруг были десятки подобных деревьев – бледные скелеты древнего леса. Эрагон прижал ладонь к ближайшему стволу. Кора на ощупь была холодной и твердой, как гранитный валун. К ней словно прилипли клочья светло-серого лишайника. Эрагону стало не по себе; у него даже волосы на затылке зашевелились. Хотя он и не считал себя излишне суеверным, однако все это: и призрачный туман, и странный полумрак, да и внешний вид самих этих деревьев, мрачных, таинственных, угрожающих, – будило в его душе неясный страх смерти.

Он облизнул губы и спросил:

– Откуда тут эти деревья?

Орик пожал плечами:

– Некоторые утверждают, что это Гунтера поместил их сюда, когда в черной пустоте создавал Алагейзию. Другие считают, что каменные деревья создал Хельцвог, потому что камень – его любимое вещество, вот этому богу и вздумалось устроить себе такой каменный сад. А некоторые клянутся, что все это было совсем не так, что когда-то эти деревья, подобные любым другим, оказались погребены под землей в результате страшной катастрофы, случившейся много-много тысячелетий тому назад, и, видимо, с течением времени дерево превратилось в глину, а глина – в камень.

– А такое возможно?

– Только боги знают это наверняка. Да и кто, кроме них, может хотя бы надеяться, что поймет, зачем и почему происходит все в нашем мире? – От волнения Орик немного потоптался на месте и прибавил: – Наши предки открыли этот лес, попросту добывая здесь камень. Это случилось более тысячи лет назад. А потом Хвальмар Безрукий, гримстборитх клана Дургримст Ингеитум, прекратил здесь разработки и велел своим каменщикам высвободить эти деревья из окружавшей их горной породы. Но вскоре, когда каменщики высвободили уже больше пятидесяти деревьев, Хвальмар понял: этих каменных деревьев тут, наверное, сотни или даже тысячи, и приказал своим людям оставить все как есть. Но это место все же сильно повлияло на воображение нашего народа, и с тех пор представители всех кланов кнурлан приезжают сюда и трудятся, стараясь высвободить из гранитного плена как можно больше деревьев. Были даже такие, кто посвятил этому всю свою жизнь. А еще появилась традиция высылать сюда самых вредных и непослушных юнцов, чтобы они заслужили честь стать взрослыми кнурлан, вырубив из камня хотя бы одно или два дерева – под наблюдением опытного каменщика, конечно.

– Довольно утомительное занятие.

– Зато дает время подумать о смысле жизни и раскаяться в своих прегрешениях. – Орик пригладил свою заплетенную в косички бороду. – Я и сам однажды провел здесь несколько месяцев; мне тогда было всего тридцать четыре года, и я считался парнем весьма буйного нрава.

– И что, раскаялся ты в своих прегрешениях?

– Нет. Уж больно… утомительное это оказалось занятие. Я был вымотан до предела. За три недели тяжких трудов мне удалось очистить от гранита всего одну ветку, и я попросту отсюда сбежал и примкнул к одной банде вреншрргнов…

– То есть гномов из клана Вреншрргн?

– Да, это были кнурлан из клана Вреншрргн. На вашем языке это значит примерно Волки Войны или Боевые Волки. Ну, в общем, примкнул я к ним и однажды, перебрав эля, решил – а надо сказать тебе, что они охотились на награ, гигантских вепрей, – что и мне непременно тоже надо убить такого вепря и притащить его к Хротгару, чтобы он сменил гнев на милость и больше меня не наказывал. Идея, конечно, была совершенно дурацкая. Даже самые опытные и умелые кнурлан боятся охотиться на награ, но у меня, молодого, ветер в голове гулял, и взрослых мне слушаться было ни к чему. Правда, когда у меня в мозгах немного прояснилось, я, разумеется, обругал себя последним дураком, но делать было нечего: я уже поклялся непременно принять участие в охоте на награ, и оставалось лишь выполнять свою клятву.

– И что было дальше? – спросил Эрагон.

– Ну, убил я одного награ, с помощью других конечно, но проклятый вепрь распорол мне плечо и закинул на вершину росшего рядом дерева, так что остальным охотникам пришлось тащить назад нас обоих – и награ, и меня. Хротгар вепрю обрадовался. А я, несмотря на усилия самых лучших лекарей, целый месяц провалялся в постели да еще и получил нагоняй от Хротгара; он мне заявил, что так мне и надо, раз я ослушался его приказа.

Эрагон некоторое время молча смотрел на гнома, потом сказал:

– Тебе, я вижу, очень его не хватает.

Орик низко опустил голову, почти касаясь подбородком груди, помолчал, потом поднял топор и так ударил рукоятью о гранит, что по окрестным горам прокатилось громкое эхо.

– Прошло уже почти два столетия, Эрагон, с тех пор, как нашу расу сотрясала последняя дургримстврен, война кланов. Но клянусь черной бородой Морготала, сейчас мы снова на грани такой войны!

– Именно сейчас? Почему именно сейчас? – воскликнул Эрагон, пораженный. – Неужели все действительно так скверно?

Орик недовольно оскалился:

– Хуже, чем просто скверно. Распри между кланами нынче дошли до невиданного предела. Такого еще никогда не бывало за всю нашу историю. Смерть Хротгара и вторжение Насуады в пределы Империи разожгли невиданные страсти, растравив старые обиды и вражду, а также усилив позиции тех, кто считает, что это непростительная глупость – идти вместе с варденами, разделяя их судьбу.

– Но как они могут считать так после того, как Гальбаторикс наслал ургалов на Тронжхайм?

– Могут, как видишь. Они совершенно уверены, что победить Гальбаторикса невозможно. Между прочим, у этой точки зрения немало сторонников среди нашего народа. Вот скажи мне честно и откровенно: если бы вам с Сапфирой пришлось прямо сейчас воевать с Гальбаториксом, смогли бы вы одолеть его?

Холодок пробежал у Эрагона по спине, и он, проглотив застрявший в горле комок, тихо ответил:

– Нет, не смогли бы.

– Так я и думал. Те кнурлагн, что выступают против союза с варденами, ослеплены страхом перед Гальбаториксом. Они утверждают, что, если бы мы отказали варденам в приюте и убежище, если бы мы не приняли у себя в Тронжхайме вас с Сапфирой, тогда у Гальбаторикса не было б и оснований начинать против нас войну. Они говорят, что, если бы мы держались сами по себе и продолжали укрываться в наших пещерах и туннелях, нам и не нужно было бы ничего опасаться. Ха! Они не понимают, что жажда власти у Гальбаторикса поистине неутолима; что он не остановится, пока вся Алагейзия не будет покорена и не окажется у его ног! – Орик даже головой помотал от возмущения; мощные мышцы у него на руках вздулись и напряглись – так сильно он стиснул рукоять своего топора. – Я не желаю, чтобы наш народ трусливо прятался в подземных пещерах, подобно жалким кроликам, ожидая, что волк вот-вот разроет наши норы и всех нас сожрет! Мы должны продолжать сражаться, должны не оставлять надежды, что в итоге все же найдем способ покончить с ненавистным Гальбаториксом. И я не позволю кнурлан уничтожить самих себя, продолжая эту нелепую ужасную войну кланов. При нынешних обстоятельствах эта война поистине губительна для нашей расы и для всей нашей цивилизации; к тому же она, весьма возможно, и варденов тоже обречет на погибель. – Орик даже зубами скрипнул и посмотрел Эрагону прямо в лицо. – Вот почему я намерен сам бороться за трон. Кланы Гедтралл, Ледворну и Награ уже заявили мне о своей поддержке. Однако между мною и троном еще немало моих врагов; и мне будет нелегко собрать достаточно голосов. Чтобы стать королем всех гномов, мне необходимо знать, Эрагон: поддерживаешь ли ты меня в этой борьбе за трон? Окажешь ли ты мне любую помощь, как брат брату?

Скрестив руки на груди, Эрагон задумчиво прошелся от одного каменного дерева к другому и неторопливо промолвил:

– Но если я открыто окажу тебе подобную поддержку, это может еще сильнее настроить другие кланы против тебя. Ты ведь будешь не только убеждать гномов заключить крепкий союз с варденами, но и попросишь их принять в свою среду Всадника с драконом, а такого еще никогда в вашей истории не случалось, и я сомневаюсь, что они пойдут на это даже при сложившихся обстоятельствах.

– Да, отчасти ты прав. Это действительно может многих настроить против меня, – признал Орик. – Но в то же время это поможет мне приобрести голоса других, которых также немало. Наверное, лучше судить об этом мне самому, Эрагон. И сейчас я хотел бы знать одно: поддержишь ли ты меня? И почему ты колеблешься?

Эрагон уставился на узловатый древесный корень, торчавший из гранитной породы. Потом сказал, старательно избегая встречаться с Ориком взглядом: