Безгрешность Франзен Джонатан

– Из долины Сан-Лоренсо. Это вполне себе скромное, демократическое место.

Он снова подошел к ней и рывком поднял ее на ноги.

– Ты сводишь меня с ума!

– У меня в голове тоже не сказать чтобы тишь да гладь.

– И как же мы? Как мы с тобой будем? Как нам быть вместе?

– Не знаю.

– А ну снимай эту чертову одежду. Действует?

– Пожалуй.

– Так снимай же. Медленно. Хочу смотреть на тебя. Трусы в последнюю очередь.

– Хорошо. Это я могу.

Ей нравилось исполнять его приказы. Нравилось больше чего бы то ни было другого, связанного с ним. Но делая, что ей было велено, расстегивая пуговицу рубашки, а за ней следующую пуговицу, а за ней следующую, она не была уверена, что ей нравится то, что ей это нравится. Ей хотелось, чтобы Стивен никогда не произносил у себя в спальне этих слов о том, что ей на самом деле нужен отец. Когда расстегивала четвертую пуговицу, а затем последнюю, ее начал охватывать страх. Перед ней открывался эмоциональный пейзаж, в котором она была зла на отсутствующего отца, на всех старших мужчин и дразнила этого мужчину, годившегося ей в отцы, наказывала его, бесила, побуждала предложить себя в качестве того, кто должен восполнить пустоту в ее жизни. И ее тело отзывалось на это предложение, но отзывалось так, что ей делалось чуточку гадко. Она позволила лифчику упасть на пол.

– Господи, какая же ты красивая, – проговорил он, глядя на нее во все глаза.

– Наверно, ты хочешь сказать: молодая.

– Нет. Внутри ты еще красивей, чем снаружи.

– Продолжай говорить, – сказала она. – Это помогает.

Когда она наконец сняла с себя все, он рухнул на колени и прижался лицом к ее лобку.

– Ты побрилась ради меня, – прошептал он благодарно.

– Кто сказал, что ради тебя? – спросила она с неуверенным смешком. Видя, как сильно она ему нравится, она и себе нравилась в эту минуту, но тем, что продолжала его дразнить, чувствуя, как на него это действует, она усугубляла свой страх. Его руки дрожали на ее ягодицах. Он целовал ее между ног, вдыхал ее запах, и она чувствовала, как это может повториться – все как в тот раз, только теперь надо будет уступить ему полностью; слово дано, и она не сможет пойти на попятный.

Но вдруг, хотя воображение было занято предстоящим сексом, она с остротой оргазма испытала нечто иное. Легкость, с какой у нее после минимума “фрикций” дошло до теперешнего, то, как быстро и беспрепятственно он устроил это свидание и добился, чтобы она стояла перед ним нагишом в номере отеля, плюс вдобавок целый клубок опасений: отец, убийство, деревянная ложка, бегство от правосудия, сумасшедший – все это вместе породило простую мысль: я не хочу быть его женщиной.

В трезвом свете этой мысли то, что они делали, выглядело нелепым.

– Гм, – сказала она, отступая на шаг. – Ты знаешь, мне нужен небольшой тайм-аут.

Он сразу осел.

– Что еще такое?

– Нет, я серьезно. Я полтора месяца предвкушала. Каждый вечер трогала себя, думала об этом, воображала, что это не я, а ты. Но сейчас – не знаю. Может быть, ими надо было ограничиться, этими воображаемыми встречами.

Он осел еще ниже. Она подняла лифчик и надела. Потом надела и джинсы, пренебрегая трусами, которые лежали прямо перед ним.

– Мне очень-очень жаль, – сказала она. – Не знаю, что со мной происходит.

– И чем бы ты хотела заняться вместо? – Его голос был глухим от самообуздания. – Посетить живописный городской центр?

– Честно говоря, я не загадывала дальше близости с тобой.

– Путь к ней не закрыт.

– Я, наверно, смогу, если ты мне прикажешь. Мне нравится получать от тебя приказы. В душе я, по-моему, рабыня.

– Такого приказа я отдать не в состоянии. Если ты не хочешь этого, я тоже не хочу. Но ведь ты говорила, что хочешь.

– Я знаю.

Он тяжело вздохнул.

– И что изменилось?

– Просто я вдруг почувствовала, что это был бы неверный шаг.

– Я слишком стар для тебя?

– Боже мой, нет. Мне нравится твой возраст. Пожалуй, слишком даже нравится, если на то пошло. Плюс в тебе есть это немецкое мужское, нестареющее. Эти голубые глаза.

Он наклонил голову.

– А я сам, получается, тебе не нравлюсь.

Ей стало его ужасно жаль. Она опустилась перед ним на колени, взяла за плечи, стала гладить, поцеловала в щеку.

– Ты всем нравишься, всем. Миллионам людей.

– Им нравится ложный образ. А тебе я показал себя по-настоящему.

– Мне очень жаль. Прости меня. Прости.

Она прижала его голову к своей груди и стала его легонько раскачивать, словно баюкая. Ее сердце снова начало входить с ним в контакт, и пришла мысль, что вырисовывается секс из жалости. Она никогда раньше таким сексом не занималась, но теперь видела эту возможность. Некой отдаленной частью сознания она, размышляя далее, предполагала, что когда-нибудь позже, возможно, будет испытывать удовлетворение от того, что спала со знаменитым героем, находящимся вне закона; сейчас у нее есть на это шанс, а если, напротив, выйдет так, что она продинамила героя – причем дважды! – то это ее будущее “я” истерзается сожалением.

Его лицо оставалось во впадине между ее грудей, руки лежали на ее ягодицах поверх джинсов. То, что она продинамила его дважды, казалось существенным. Ей вспомнились слова матери, сказанные перед тем, как она уехала из Фелтона со своим чемоданом: “Я знаю, ты очень сердита на меня, котенок, и ты имеешь на это право. Мне тревожно за тебя в джунглях, на другом континенте. Мне тревожно за тебя с Андреасом Вольфом. Но за что мне ни капельки не тревожно – это за твое моральное чутье. Ты всегда была любящей девочкой и верно ощущала, что хорошо, а что дурно. Я знаю тебя лучше, чем ты себя. И это я про тебя знаю”. Пип, которая только и видела, что бардак, в который она своим дурным поведением превратила все взаимоотношения, какие у нее возникали, была тогда совершенно уверена, что мать не знает про нее ровно ничего. Но вот она дважды отшатнулась от Андреаса, когда все было за то, чтобы отдаться, – может быть, это что-то значит? Может быть, мать была права и у нее действительно оно есть – верное моральное чутье? Рамона и даже Дрейфуса она любила чистосердечно, это она помнила. Ее оклендскую жизнь погубила страсть к Стивену и злость на него, на старшего мужчину.

Она поцеловала Андреаса в курчавую макушку и отстранилась от него.

– У нас этого не будет, вот и все, – сказала она. – Прости меня. Мне очень жаль.

Она надела рубашку и спустилась в вестибюль. Ее решение представлялось ей бесповоротным, она, казалось, даже не была над ним властна, и она готова была, если надо, просидеть в вестибюле весь день и всю ночь. Но меньше чем через час подъехал Педро в “ленд-крузере”. Она не могла заставить себя сесть спереди рядом с ним; кожу покалывало, и было ощущение телесной нечистоты. Она легла на заднее сиденье и стала ждать, когда ею овладеют стыд, чувство вины и сожаление.

И когда они ею овладели, это было даже хуже, чем она думала. Двое суток почти безвылазно пролежала в постели, не реагируя на приходы и уходы соседок по комнате. Как высоко воспарила, как нравилась себе, видя, что нравится Андреасу, – и в какую яму недовольства собой угодила теперь, вызвав его недовольство! Даже несмотря на то, что не он ее отверг, а она его, сцена в номере отеля выглядела так же скверно, как случившееся в спальне Стивена. Эта сцена снова и снова повторялась у нее в голове, особенно та ее часть, когда она была раздета, а он стоял на коленях.

На третий день, заставив себя выйти к ужину, она увидела, что снова непопулярна. Поела с опущенной головой, вернулась к себе и опять легла в постель. Никто теперь не был с ней откровенен. Она не знала, в чем причина остракизма: в том ли, что ее считали соблазнительницей Андреаса? Или в том, что он, как видно, не обрел с ней счастья? Так или этак, у нее было чувство, что ею недовольны справедливо. Она сочинила электронное послание Коллин с полной исповедью, но, поняв, что Коллин, прочитав, только сильней ее возненавидит, удалила все, кроме фраз:

Ты правильно сделала, что уехала. Он и правда странный тип. Мы только разговаривали, больше ничего у меня с ним не было и не будет. Я и сама недолго тут пробуду.

Вернувшись через три дня, Андреас держался с ней как прежде – отстраненно, но не без сердечности, что заставляло ее чувствовать себя еще более виноватой. Она верила, что он действительно открыл ей секрет, которого никому в Лос-Вольканес не открывал, верила, что он действительно ее хотел, именно ее, и что теперь за его улыбкой не могут не таиться боль и стыд. Неспособная заново сполна пережить тот миг, когда приняла свое решение, она невольно стала думать, что совершила ужасную ошибку. Что, если бы она не отступилась и стала его возлюбленной? Может быть, пусть и не сразу, обрела бы с ним безумное счастье? А теперь все, его страсть закупорена, ей ничего уже не достанется. Приходила мысль слезно попросить его дать ей третий шанс, но она боялась, что опять его продинамит. С неделю жила с комом в горле, в почти клинической депрессии. Делала вид, что отправляется на прогулку, но за первым же поворотом садилась на землю и плакала.

В одном из этих припадков плача он ее и обнаружил. Дело шло к вечеру, и уже темнело; из тучи, закрывшей полнеба, лил дождь. Он показался из-за поворота в желтом дождевике и резиновых сапогах; она сидела и мокла, прислонясь спиной к дереву и обхватив руками колени.

– Хотел тебя найти. – Он сел на корточки рядом с ней. – Не думал, что ты так близко.

– Я больше не гуляю, – сказала она. – Просто прихожу сюда и плачу.

– Прости меня.

– Нет. Это ты меня прости. Я все погубила.

– Не вини себя. Я взрослый человек. Я не раскисну.

– Я никогда тебя не предам, – рыдая, проговорила она. – Ты можешь мне доверять!

– Не буду делать вид, что не люблю тебя. Люблю, и еще как.

– Прости меня, – рыдала она.

– Ну что ты, хватит, хватит. – Он снял с себя дождевик, надел на нее и сел рядом. – Давай разберемся, чего ты сейчас хочешь.

Она утерла рукой мокрый нос.

– Просто отправь меня домой. Я получила здесь грандиозную возможность и профукала ее.

– Уиллоу говорит, поиски твоего отца ничего пока не дали.

– Прошу прощения: две возможности. И там, и там – полный провал.

– Боюсь, мы с Аннагрет сослужили тебе плохую службу, пообещав помочь. То, что ты ищешь, относится к доцифровой эре, и это очень сильно все затрудняет. Я говорил о тебе с Чэнем. – (Чэнь был главным хакером.) – Я спросил, можем ли мы взять относительно старую фотографию твоей матери и запустить поиск со сравнением лиц. Понадобится очень много ворованного компьютерного времени, и ради тебя я готов на это пойти. Но Чэнь считает, что это будет бесполезная трата ресурсов.

В ясном сером свете своей депрессии Пип увидела, что у нее повторилось то, что уже было с Игорем в “Возобновляемых решениях”: она повелась на пустую приманку работодателя.

– Не надо их тратить, – сказала она. – Ничего страшного. Спасибо, что спросил у него.

– Пока ты здесь, я буду продолжать платежи по твоему учебному кредиту. Но нам надо поразмыслить, каким будет твой следующий шаг. Ты хорошо пишешь и, Уиллоу говорит, очень быстро учишься. На той коммерческой работе ты не была особенно счастлива. А ты никогда не думала о журналистике?

Она выдавила из себя вялую улыбку.

– Разве Проект не уничтожает журналистику как область деятельности?

– Журналистика выживет. В нее сейчас идет огромное количество некоммерческих денег. С твоими способностями ты найдешь работу, если захочешь. В любом случае традиционные СМИ, мне кажется, лучше тебе подходят: ведь то, чем занимаюсь я, тебе не особенно нравится.

– Я хотела, чтобы мне это понравилось. Мне очень жаль, что не получается.

– Ну хватит, хватит. – Он взял ее руку и поцеловал. – Ты такая, какая есть. И я люблю тебя такой, какая ты есть. Я буду по тебе тосковать.

Она заплакала с новой силой. Откуда-то из тумана донесся звук, похожий на треск грома, а затем – глухой удар: от одной из скал отломилась глыба песчаника. Бывало, во время прогулок камни падали так близко, что она слышала свист их полета.

– Ты не мог бы мне приказать? – спросила она.

– Что?

– Прикажи мне. Скажи: ты должна стать журналисткой. Можешь так сказать? Я до сих пор хочу, чтобы ты отдавал мне приказы… – Она болезненно зажмурила глаза. – У меня внутри такой бардак.

– Я не понимаю тебя, – сказал он. – Но если настаиваешь, хорошо, могу приказать тебе: займись журналистикой.

– Спасибо, – прошептала она.

– Что ж, тогда к делу. Для начала я приготовил тебе маленький подарок. Поговори с Уиллоу. Она тебе его покажет.

– Это очень-очень мило с твоей стороны.

– Не переживай. Это и мне кое-что даст. Понимаешь, что?

Она покачала головой.

– Ничего, потом поймешь, – сказал он.

Днем он, видимо, сделал Уиллоу еще один выговор. После десяти дней холодности с Пип она заняла для нее место за ужином и снова стала проявлять какое-то чуть ли не пугающее дружелюбие. Вечером в амбаре она показала Пип фотографии, удаленные пользователем Фейсбука со своей страницы, но все же доступные таким специалистам, как Чэнь. На каком-то пикнике в Техасе в кузове пикапа лежало нечто, выглядевшее точь-в-точь как ядерная боеголовка. Она никак не могла быть настоящей – и все же была неотличима от настоящих, чьи изображения Пип видела на занятиях исследовательской группы по ядерному разоружению в Окленде.

В последующие недели она старалась освоить журналистское ремесло. С помощью одного хакера она добавилась в друзья к пользователю Фейсбука, выложившему фотографии, но это ни к чему не привело. Она понятия не имела, как выйти на людей из военно-воздушных сил или с военного завода, чтобы задать им вопросы, и даже если бы она знала, как это сделать, она звонила бы без всяких полномочий из Боливии по некоему подобию скайпа. Это заставило ее проникнуться новым уважением к журналистам в традиционном смысле, но в личном плане обескуражило. Она, скорее всего, сдалась бы, если бы Андреас не связал ее в этот момент с одним источником на побережье залива Сан-Франциско, у которого была информация о загрязнении грунтовых вод в районе Ричмондской свалки. Используя эти сведения и результаты своих телефонных звонков не столь устрашающим местным властям (она не боялась звонить незнакомым людям – по крайней мере один полезный навык работа в “Возобновляемых решениях” ей дала), она написала статью, которая затем волшебным образом появилась на сайте газеты “Ист-Бэй экспресс”, чей редактор был поклонником Андреаса. “Экспресс” опубликовала и следующую ее статью – юмористическую “Исповедь специалистки по привлечению клиентов”, с которой Уиллоу помогла ей тем, что не смеялась, пока не стало действительно смешно.

В начале января, когда она написала для “Экспресс” еще две небольшие заметки на полученные от редактора темы, которые можно было обсуждать по телефону, Андреас отправился с ней на прогулку и предложил подать заявление на вакантное место практиканта-исследователя в сетевой журнал “Денвер индепендент”.

– Он специализируется на журналистских расследованиях, – сказал Андреас. – И получает за это премии.

– Почему Денвер? – спросила она.

– На это есть очень веская причина.

– Мне кажется, в “Ист-Бэй экспресс” меня любят. И я бы предпочла жить недалеко от мамы.

– Помнится, ты просила меня дать тебе приказ.

С того утра в отеле “Кортес” прошло три месяца, но она все еще хотела, чтобы он приказал ей лечь с ним в постель.

– Денвер для меня слово, и только, – сказала она. – Я ничего про этот город не знаю. Но все равно. Скажи, чего ты хочешь, и я сделаю.

– Чего я хочу? – Он поднял глаза к небу. – Я хочу тебе нравиться. Хочу, чтобы ты никогда не покидала меня. Хочу состариться с тобой.

– О…

– Прости. Я должен был один раз это сказать до твоего отъезда.

Ей хотелось поверить ему. Он, похоже, себе верил. Но сомнение в правдивости его слов пронизывало ее до мозга костей; оно было в самих ее нервах.

– Вернемся к теме, – сказала она.

– Вернемся. Я немногого от тебя прошу. Если ты получишь это место в Денвере – а я думаю, ты его получишь, – открой приложение, которое я тебе пришлю, когда у тебя появится служебная электронная почта. Редактор, он же издатель, – человек по имени Том Аберант. По большому счету только это от тебя и требуется: открыть приложение. Но если ты вдобавок будешь держать ушки на макушке на тот предмет, не хочет ли “Денвер индепендент” что-нибудь затеять против меня, я буду тебе дополнительно благодарен.

– Он тот самый человек, который знает, что ты сделал. Тот самый журналист.

– Да.

– Ты хочешь заслать меня к нему как шпионку.

– Предоставляю тебе решать. Нет – значит, нет. Открой приложение, и еще я только об одном тебя попрошу: никому не говори, что побывала здесь. Ты никуда не уезжала из Калифорнии. Сказать Аберанту, что побывала у меня, – единственное, чем ты можешь мне всерьез навредить. И себе, разумеется, тоже.

Мрачная мысль пришла ей в голову.

– Не пойми меня неправильно, – сказала она. – Мне нравится журналистика. Но настоящая причина того, что ты мне предложил ею заняться, – этот человек в Денвере?

– Настоящая причина? Нет. Но часть настоящей причины? Конечно. Это будет хорошо для тебя и хорошо для меня. В чем проблема?

В тот момент выглядело так, что он действительно просит о немногом. Она отказалась отдать ему свое сердце и тело – и знала по собственному опыту со Стивеном, как это больно и тяжко, когда получаешь такой отказ. Да, она не доверяла Андреасу, но она сопереживала ему со всей его паранойей, и если щелчка мышкой будет достаточно, чтобы не быть в таком долгу перед ним, не чувствовать себя такой виноватой, она готова была щелкнуть. И с мыслью, что это поможет поставить точку в их отношениях, она отправилась в Денвер.

Проведя вечер за коктейлями с практикантами журнала “Денвер индепендент”, Пип вернулась домой к Тому и Лейле очень поздно, но, к своему удивлению, увидела Лейлу на заднем крылечке, одетую в теплую флисовую куртку; в воздухе витал сигаретный дымок.

– Ага, вот вы меня и застукали, – сказала Лейла.

– Вы курите?

– Примерно пять штук в год.

В белой миске рядом с Лейлой лежали четыре окурка. Она прикрыла миску ладонью.

– Каково это – быть умеренной? – спросила Пип.

– Всего-навсего лишний повод комплексовать. – Лейла неодобрительно усмехнулась сама над собой. – Интересные люди всегда неумеренны.

– Можно я с вами посижу?

– Тут холод собачий. Я собиралась идти в помещение.

Следуя за Лейлой в дом, Пип беспокойно думала: не она ли причиной тому, что Лейла курит? Она в некотором роде влюбилась в Лейлу – примерно так же, как в Коллин в Боливии, но едва она поселилась у них с Томом, у нее возникло чувство, что она создает проблемы в их отношениях. Она и в Тома была немножко влюблена, потому что могла это себе позволить, потому что физического влечения к нему не испытывала – он был старше, и он был безопасен, – и Лейла в последнее время весьма заметно ревновала то ли кого-то одного из них, то ли обоих сразу. Пип понимала, что ей следует просто-напросто переехать в другое место. Но трудно было расстаться с чудесной семьей, в которой она оказалась.

В кухне Лейла высыпала окурки и пепел на кусок фольги и скомкала его. Пип, которой придали храбрости четыре коктейля “Маргарита”, спросила ее, можно ли задать ей вопрос.

– Конечно, – ответила Лейла, вынимая из холодильника баночку с кофе.

– Вы не предпочли бы, чтобы я нашла себе другое жилье? Может быть, так будет лучше?

На мгновение Лейла замерла. Она казалась Пип очень миловидной в некоем особом смысле. Не раздражающе красивой, как практикантки проекта “Солнечный свет”; миловидной на не столь юный лад; зрелой женщиной, на которую тебе хотелось бы походить в будущем. Она посмотрела на кофейную банку в руке так, словно не могла понять, откуда она взялась.

– Конечно же, нет, – сказала она. – А вам что, кажется, что я бы этого хотела?

– Гм. Ну… да. Немножко.

– Простите меня. – Лейла резко двинулась к кофеварке. – Я думаю, вы просто реагируете на мои внутренние непорядки, никак не связанные с вами.

– А откуда у вас эти непорядки? Я так вами восхищаюсь!

Банка с кофе полетела на пол.

– Это мне за курение, – сказала Лейла, наклоняясь.

– Почему вы курите? И почему хотите пить кофе в полвторого ночи?

– Потому что я знаю, что все равно не засну. Так почему бы не поработать?

– Лейла, – сказала Пип умоляюще.

Лейла посмотрела на нее даже не раздраженно, а хуже: свирепо.

– Что?

– Что-то не так?

– Нет. Все в порядке. – Лейла взяла в себя в руки. – Получили мое сообщение из Вашингтона?

– Да! Все выглядит серьезней, чем мы думали.

– Это правда. Я с ума схожу от мысли, что кто-нибудь нас опередит с этой историей.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Нет! – Опять эта свирепость. – Ложитесь спать. Поздно.

В коридоре на втором этаже Пип услышала, как храпит Том – похоже, выпил вечером. Она села на край кровати и напечатала электронное письмо Коллин, очередное из многих, до сей поры безответных:

Да, это опять я. Вспомнила о тебе, застав сейчас Лейлу с сигаретой позади дома, и затосковала. Я все время по тебе тоскую. Я знаю: я только и делаю, что предаю людей. Но не могу перестать хотеть, чтобы ты дала мне еще один шанс.

С любовью, П. Т.

Да, она знала, что на нетрезвую голову письма лучше не писать, – и все же нажала “Отправить”.

Ее проблема состояла в том, что это была правда: она только и делала, что предавала людей. Почти сразу после того, как у нее появился электронный адрес в “Денвер индепендент” и она щелкнула по приложению, полученному от Андреаса, она пожалела об этом. Стройная музыка, которой она не смогла услышать в Боливии, в Денвере зазвучала сразу же. Другие практиканты были обычные молодые люди – не богини и не вундеркинды. Репортеры и редакторы были люди негладкие и саркастичные, разделение труда осуществлялось нейтрально в отношении пола, рабочая атмосфера была серьезной и профессиональной, но нисколько не “классной” и не “крутой”. Хотя Андреас, притязая на сочувствие, которое испытываешь к париям, любил говорить практикантам, что на организатора утечек ополчаются все, Проект был слишком крутым и знаменитым, чтобы ассоциироваться с париями. Журналисты – вот кто настоящие парии. Как ни подчеркивались скромность Андреаса в личных расходах и безгрешная чистота его миссии, Пип больше импонировало журналистское существование: стесненность в средствах, алименты и ипотечные платежи, сэндвичи за четыре доллара в перерыве на ланч – все это напоминало Пип ее мать и их кое-как перебивающихся соседей в Фелтоне. За шесть часов в ДИ она почувствовала себя в большей степени дома, чем за шесть месяцев в Лос-Вольканес.

И Лейла: милая физически и душевно, заботливая по-матерински и вместе с тем по-сестрински, не удушающе, журналистка с Пулитцеровской премией в активе, чья личная жизнь была еще страннее, чем у Пип. И Том: серьезный в работе, но недотепа в быту, безразличный к чьему-либо мнению о том, что он сказал или как он выглядит, Том, сдержанный и ироничный в такой же мере, в какой Андреас был склонен вторгаться и доминировать, Том, чья преданность Лейле была тем очевидней, что он молчал о ней. Пип полюбила их обоих, и когда они предложили поселиться у них, она почувствовала, что после полосы ограничений, скверных решений и общей неэффективности получила наконец капитальную передышку.

Что заставило ее еще тяжелей переживать то, что она внедрила в компьютерную систему ДИ шпионскую программу, прикинулась, будто сама добыла фотографии с боеголовкой, которые на самом деле получила от Андреаса, и солгала Тому и Лейле еще с десяток раз. Вранье помельче ей удалось затушевать без чрезмерного вреда или смущения, но крупная ложь – как, по всей видимости, и программа-шпион – оставалась, где была. А теперь Лейла злится на нее, у Тома вдруг появилась какая-то неловкость в общении с ней; вместе взятые, эти две перемены вызвали в ней опасение: хотя она слишком уважала Тома, чтобы флиртовать с ним или нарушать, как она умеет, дистанцию, диктуемую авторитетом, может быть, в нем зародились к ней какие-то романтические чувства? Позавчера он взял ее с собой на шикарный журналистский ужин, и, словно мало было того, что она пришла туда как его спутница, на обратном пути он дал слабину, стал задавать личные вопросы, был, желая ей спокойной ночи, явно бледен и с тех пор избегал ее.

А еще было электронное письмо, недавно полученное от Уиллоу. Полное мелких новостей, оно было на удивление сентиментальным, и сопровождало его селфи, которое Уиллоу сделала, стоя с Пип у амбара. Подпись могла бы гласить: “Альфа-особь и бета-особь”. Но ведь Уиллоу участвовала в фабрикации журналистского послужного списка Пип; разумеется, она знала, что единственный безопасный способ связи с ней для кого бы то ни было из Проекта – зашифрованное текстовое сообщение. Так почему же электронная почта, да еще с приложением? Пип как могла старалась забыть, что открыла его дома, пользуясь частным Wi-Fi Тома.

В свете всего этого ей впору было гордиться, что она выпила сегодня с практикантами только четыре “Маргариты”. Она столько лгала и напряжение в доме было таково, что потерять работу и снова оказаться на улице, профукав свою “капитальную передышку”, – это, похоже, было всего-навсего вопросом времени. И она знала, знала, что должна сделать. Предать Андреаса и все рассказать Тому и Лейле. Но разочаровать их – это было выше ее сил.

Своим молчанием она защищала убийцу, сумасшедшего, защищала человека, которому не доверяла. И тем не менее она не хотела терять с ним связь. Он подействовал на ее мозги, и теперь она получала нездоровое удовольствие, имея рычаг воздействия на его мозги: она знала его секреты и могла причинять ему беспокойство. Ей уже не напоминало о недоверии к нему его повседневное присутствие, и его могущество, слава и особый интерес к ней еще сильней теперь подогревали ее сексуальные фантазии. По некоторым важным эротическим показателям он набирал ноль баллов, но по другим зашкаливал.

Каждый вечер перед сном она посылала ему текстовое сообщение и не выключала телефон, пока не получала ответ. Она пришла к мысли, что лучше бы она отдалась ему, чем открыла приложение, которое он прислал, – открыть его было большей моральной капитуляцией. Почему, почему, почему она не легла с ним в постель, когда имела такую возможность? Отъезд из Боливии выглядел тем более прискорбным, что страх Андреаса перед Томом, как теперь выяснилось, был необоснованным. Внедрить шпионскую программу было ненужным и поистине тяжким грехом, которого она могла бы не совершать, если бы осталась с Андреасом и совершила более приятный грех.

Внедренного журналиста нет. Расследования нет.

Ты уверена?

Т. явно плохо к тебе относится. Но он даже не рассказал Л. про то, что произошло в Берлине.

Ты в этом абсолютно уверена?

Да. Поверь мне.

Что он сказал о Берлине?

Что познакомился там с тобой.

И все?

Да! Можешь завязать со своей паранойей.

Если бы это было так легко.

Ей приходилось бороться с искушением послать ему фотографию своего интимного места. Она была последней из череды женщин, остающихся ему верными. Деревянная ложка, несомненно, продолжала делать свое дело в ее мозгу.

Скрывать состояние своего мозга от Тома и Лейлы было нетрудно, но перемена в нем была причиной того, что из Боливии она сразу отправилась в Денвер, не заглядывая к матери. Мать могла быть пугающе чуткой к происходящему в ее душе. Едва Пип прилетела в Денвер, ей пришлось солгать матери по телефону.

– Пьюрити. Когда ты сказала мне, что не смогла в Боливии ничего узнать про отца, ты сказала неправду?

– Нет. Я всегда говорю тебе правду.

– Ты ничего про него не узнала?

– Нет.

– Тогда объясни, почему тебе понадобилось в Денвер.

– Я хочу освоить профессию журналиста.

– Но почему именно Денвер? Почему именно этот сетевой журнал? Почему ты не выбрала какое-нибудь место поближе к дому?

– Мама, мне сейчас необходимо какое-то время пожить одной. Когда ты станешь старше, я приеду, буду с тобой рядом. Потерпи хоть пару лет без меня.

– Тебя Андреас Вольф туда направил?

Пип секунду поколебалась.

– Нет, – сказала она. – Просто тут оказалось место практиканта, я на него подала, и меня взяли.

– Больше подобных вакансий не было во всей стране?

– Тебе просто потому этот вариант не нравится, что здесь другой часовой пояс.

– Пьюрити. Я еще раз тебя спрашиваю: ты мне говоришь правду?

– Да! Почему ты сомневаешься?

– Линда пустила меня за свой компьютер, и я зашла на сайт. Хотела увидеть своими глазами.

– И? Ты согласна, что это великолепный сайт? Здесь занимаются серьезными, масштабными журналистскими расследованиями.

– У меня есть ощущение, что ты скрываешь от меня то, чего не должна.

– Да нет же, не скрываю! В смысле – мне нечего скрывать!

Как ни чувствительна была ее мать к запахам, еще более острый нюх у нее был на моральные промахи. Она чуяла, что Пип делает в Денвере что-то не то, и Пип сердилась на нее за это. Она уже отказалась от близости с Андреасом из-за слов, произнесенных матерью. Чтобы соответствовать материнскому идеалу, она повела себя более нравственно, чем была обязана, и ей казалось, что за это она заслуживает похвалы, пусть даже мать ничего об этом не знала. У нее не было настроения выслушивать лекции.

Но мать с тех пор была постоянно не в духе. Не отвечала на телефонные послания, а потом, когда Пип до нее дозванивалась, – никаких радостных восклицаний, только вздохи, молчаливые паузы и односложные ответы на вопросы, которые Пип задавала из чувства долга. В итоге Пип вконец разозлилась и перестала звонить совсем. Даже не сказала матери, что переехала к Тому и Лейле. Некоторое время, живя с ними, она укреплялась в мысли, что, имей она таких родителей, вполне могла бы стать хорошо приспособленной, эффективно действующей личностью. Они уже так много для нее сделали, что поиски подлинного отца перестали быть настоятельной потребностью. Но, ловя себя на том, что предпочла бы их в качестве родителей, она испытывала жалость к матери, которая сейчас одна в Фелтоне и которая дала ей максимум возможного при столь скудных ресурсах. Своя жизнь казалась Пип сплошным предательством в отношении всех, кто был с ней связан. И теперь Том, похоже, к ней неравнодушен, что означает новое предательство – теперь по отношению к Лейле, предательство, которого Пип не хотела и над которым не властна. Все это делало ее еще более зависимой от вечерней переписки с Андреасом и от мастурбации, которой она часто занималась потом.

Том по-прежнему храпел, когда она решилась выйти в ванную. Снизу доносился запах кофе и тихая дробь клавиатуры. Пип чувствовала жалость и к Лейле. Том тоже ее заслуживал – если его и правда к ней, к Пип, потянуло. Как, разумеется, заслуживали ее Андреас и Коллин. Предательство и жалость, видимо, идут рука об руку.

Вернувшись в постель, она написала Андреасу. Было слишком поздно, чтобы ожидать ответа, и ей бы просто уснуть, но она добавляла и добавляла новые сообщения:

Можно сделать так, чтобы твоя шпионская программа самоуничтожилась?

Поскольку оказалось, что Т. ничего опасного не скрывает.

Мне из-за этого трудно. Они хорошие люди.

Меня беспокоит, что Т., может быть, ко мне неравнодушен.

Я хочу ощущать твою твердость внутри себя. Очень хочу.

Она стирала последнее сообщение, которое набрала только как подспорье для мастурбации, – как вдруг из Лос-Вольканес пришел ответ:

А ты к нему тоже неравнодушна?

Она была удивлена. В Боливии было четыре утра.

Нет! Он Лейлин.

Я бы не возражал.

Я не чувствую к нему ничего.

Ты не должна притворяться ради меня.

Я не притворяюсь. Ты знаешь, к какому старшему мужчине я неравнодушна.

Она прождала ответа десять минут, вся в сомнениях из-за своей несдержанности. Она знала, что дурно ведет себя, пытаясь поддержать в нем интерес к себе после того, как дважды его отвергла. Но этот обмен сообщениями был для нее сейчас самым близким к сексу из всего, что имелось. Она опять принялась печатать: