Всевидящее око Байяр Луи

Рассказ Гэса Лэндора

11

1 и 2 ноября

Четыре часа пополудни – для Вест-Пойнта это почти волшебное время. Дневные занятия окончились, сигнал на вечерний парад еще не прозвучал. Наступают короткие минуты, когда кадеты принадлежат самим себе. Надо ли говорить, что большинство из них устремляются на штурм женской цитадели? Впрочем, эта цитадель и не слишком-то обороняется. Ровно в четыре часа целый полк принаряженных девиц собирается на здешнем подобии бульвара, который зовут Тропой свиданий. Мелькают розовые, красные и голубые одежды. Через несколько минут к ним добавляются серые кадетские мундиры, и оказывается, что серый цвет не такой уж и унылый. Даже наоборот, когда он в сочетании с розовым или красным. Если отношения заходят достаточно далеко (на это требуется один-два дня), очередной кадет срезает с мундира ближайшую к сердцу пуговицу и отдает в обмен на локон. Чего только не увидишь и не услышишь за эти полчаса! Тут и клятвы в вечной верности, и обильные слезы. Здесь за секунды проживается то, что в иных местах растягивается на недели, а может, и месяцы.

В один из дней это «волшебное время» принесло пользу и мне. Территория академии опустела; я тоже оказался предоставленным самому себе и мог не опасаться посторонних глаз. Я стоял у северного входа в ледник и глядел на непривычно пустую Равнину. С деревьев мерно падали листья. Солнце, которое все минувшие дни красовалось на ясном небе, светило мягко, приглушенное дымкой.

Я был уверен, что поблизости никого нет, пока не услышал шорох. Потом хрустнула ветка, а еще через мгновение послышались чьи-то осторожные шаги.

– Прекрасно, – произнес я, неторопливо поворачиваясь на звук шагов. – Стало быть, вы получили мою записку.

Не удостоив меня ответом и даже не остановившись, кадет четвертого класса По протанцевал вдоль стены ледника, затем рванул дверь и нырнул внутрь. Из темного проема пахнуло холодом.

– Кадет По, что с вами?

Из темноты раздался прерывистый шепот:

– За мной никто не следил?

– Насколько могу судить… нет.

– Вы уверены?

– Да.

Наверное, мои слова убедили его. Однако выбираться наружу По не торопился. Вначале из темноты возник его нос. Затем подбородок. Наконец я увидел знакомые очертания его лба.

– Признаться, я ошеломлен вашим поведением, мистер Лэндор. Вы требуете абсолютной секретности и в то же время назначаете встречу днем.

– Простите, но я не мог ждать до темноты.

– А если меня кто-то видел?

– Вот и прекрасно, если вас видели. Лучше всего, если вы повторите свое восхождение.

Пальцем я указал на соломенную крышу ледника. Ее силуэт был чем-то похож на сплющенный наконечник стрелы. По взглянул туда, куда указывал мой палец. Кадет и сам не заметил, как выбрался наружу, и теперь щурился от неяркого солнца.

– До нее не так уж высоко, – ободрил я парня. – Каких-нибудь пятнадцать футов. А вы здорово умеете лазать.

– Но… зачем? – шепотом спросил По.

– Хотите, я вам подскажу, как удобнее забираться? Попробуйте ухватиться за верхнюю планку дверного косяка. Вон в том месте. Видите? А оттуда будет совсем несложно добраться до карниза.

Он смотрел на меня так, будто я произносил слова шиворот-навыворот.

– Может, кадет По, тот подъем настолько утомил вас, что к вам до сих пор не вернулись силы? Если так, я не стану вас принуждать.

Обостренное самолюбие не оставляло парню шансов. Он опустил на землю шляпу, потер ладони, хмуро взглянул на меня и сказал:

– Я готов.

Он достаточно проворно вскарабкался по каменной стене ледника, поскользнувшись лишь однажды, когда забирался на карниз. Но По удержал равновесие. Еще через полминуты он был на крыше.

– Вам меня отсюда видно? – довольно громко спросил я.

– Тс-сс!

– Виноват. Главное, вы меня слышите.

Слышу, – по-прежнему шепотом ответил он.

– Не волнуйтесь. Пока что вокруг ни души. А если кто-нибудь и услышит меня, не беда. Решат, что мистер Лэндор малость спятил.

Теперь объясните, зачем вы загнали меня на крышу.

– Вы сейчас глядите прямо на то место, где было совершено преступление.. Я имею в виду второе преступление, когда у Лероя Фрая вырезали сердце. Мысленно представьте себе круг диаметром не более трех ярдов.

Я стоял к северу от двери ледника. Западнее находились офицерские квартиры, далее – кадетские казармы. К югу от меня стояли здания академии, а на востоке – форт Клинтон, где был караульный пост. Злоумышленник очень умело выбрал место: здесь он мог не опасаться, что его заметят.

– Самое забавное, – обратился я к По, – я ведь обрыскал все пространство вокруг ледника. Ползал на четвереньках, брюки испачкал. И только сейчас мне пришло в голову попытаться взглянуть на это место по-иному.

Я хотел сказать – увидеть это место его глазами. Глазами человека, который вторгся в мертвое тело Лероя Фрая и начал кромсать мышцы и жилы.

– Кадет По, вы меня слышите?

– Да.

– Отлично. А теперь посмотрите туда, где я стою. Внимательно посмотрите. Вам ничего не бросается в глаза? Допустим, где-то трава примята или какой-то след на голой земле. Может, камешек положен или прутик воткнут. Не торопитесь. Пошарьте глазами. Это очень важно.

С крыши не доносилось ни звука. Заснул он там, что ли? Я уже собирался повторить сказанное, когда услышал его неразборчивый шепот.

Говорите громче, я вас не слышу! – почти крикнул я.

– Возле вашей левой ноги.

– Возле левой?.. Ага, теперь и я вижу.

Почти у самого носка моего левого сапога была ямка. Маленькая, дюйма три в диаметре. Я полез в карман и достал блестящий белый камешек. Утром я насобирал их на берегу, сам пока еще не зная, зачем это делаю. Я пометил ямку и отошел.

– Сейчас вы, кадет По, исполняете роль… Бога, который отчетливо видит с высоты недоступное смертным очам. Сомневаюсь, что я бы сумел сам отыскать эту крохотную ямку. А теперь приглядитесь хорошенько – не окажутся ли в траве еще такие же ямки или впадинки. Скорее всего, они будут схожи с этой по виду и размеру.

Задание оказалось не из легких. Минут пять мой помощник приноравливался к наблюдению. Наконец дело сдвинулось. Я послушно следовал его указаниям, отмечая камешком очередную ямку. Несколько раз По говорил, что ошибся, заставляя меня нагибаться и убирать камешек. Вопреки моим настоятельным просьбам говорить громче, парень продолжал изъясняться шепотом. На все это тратилось драгоценное время.

После нескольких удачно найденных мест По снова замолчал, а затем вдруг указал на место, лежащее вне обозначенного ему круга.

– Вы не ошиблись? Вы заставляете меня удалиться на целых три ярда в сторону от места преступления.

Однако По настаивал, чтобы я отметил ту ямку. Я не стал с ним спорить. Следующее место вновь оказалось в стороне. Запас камешков в моем кармане таял, а круг поисков расползался. Меня стала одолевать досада. Может, я зря загнал парня на крышу и устроил весь этот спектакль с поисками?

Что-нибудь еще нашли? – устало спросил я По.

Парень замотал головой, продолжая всматриваться в траву.

Только через полчаса мой помощник объявил, что обнаружил еще одну ямку. Не знаю почему, но мне было никак ее не увидеть. «Три шага к северу… пять шагов к востоку… простите, мистер Лэндор, шесть шагов… вы опять прошли мимо… да не сюда… вон там!» Его шепот звенел надо мной, словно назойливый комар. Наконец я нашел-таки проклятую ямку и опустил в нее камешек.

– Спасибо, кадет По! Спускайтесь вниз, – сказал я, сам радуясь окончанию этого утомительного занятия.

По торопливо спустился, прыгнув с шестифутовой высоты в траву. Едва приземлившись, он снова ретировался в темноту и холод ледника.

– Вы как-то говорили мне, что характер надругательства над телом Фрая заставил вас вспомнить строчки из Библии. Знаете, кадет По, я склоняюсь к той же мысли. Нет, я не пытался искать в Библии какие-то подтверждения. Но мне никак не отделаться от мысли, что все случившееся с телом Фрая уж больно попахивает… религией.

По замахал руками (я видел лишь их силуэты).

– Не торопитесь мне возражать. Думаю, вы вскоре со мной согласитесь. Давайте рассуждать вместе… Два года назад кадет Фрай связался с «дурной компанией». В результате он стал членом молитвенной команды. Рассуждаем дальше. О ком подумал полковник Тайер, увидев изуродованное тело Фрая? О религиозном фанатике. Теперь попробуем и мы взять религиозные мотивы в качестве отправной точки. А не наведут ли они нас на причины убийства? Вдруг над Фраем собирались совершить какой-то ритуал? Ритуалы, как известно, всегда обставляются определенными предметами: камнями, свечами или еще чем-то. И размещают их не как попало, а тоже определенным образом.

В сумраке виднелся силуэт По. Он стоял, сложив руки. Совсем как священник.

– Итак: если над телом убитого действительно был совершен какой-то ритуал, обставленный соответствующими предметами, злоумышленник… или назовем его исполнителем ритуала… по окончании ритуала сразу же должен был их убрать. Зачем оставлять улики, правда? Но остались следы от ритуальных предметов. Их удалить гораздо сложнее, особенно когда времени в обрез. Того и гляди, сюда явится поисковый отряд. А у злоумышленника в руках – изъятое сердце Фрая. Естественно, он сумел забрать лишь ритуальные предметы. Засыпать ямки и распрямлять стебельки травы у него уже не было времени.

Белые камешки среди пожухлой травы выглядели совсем как надгробья где-нибудь на деревенском кладбище.

Я вынул записную книжку и карандаш. Двигаясь от камешка к камешку, я измерял шагами расстояние, ставя на бумаге точки. Их набралось около двух десятков.

– И что вы нашли? – прошептал По из недр ледника.

Любопытство выгнало его наружу. Только передав парню листок, я вдруг увидел весь узор этих точек.

– Здесь круг, – сказал По.

Это действительно был круг диаметром не менее десяти футов. Такого пространства хватило бы на полдюжины тел.

По склонился над листком.

– Но внутри круга тоже есть какой-то узор. Правда, мне его ни с чем знакомым не увязать.

Мы оба вглядывались в листок, пытаясь найти связь между внешними и внутренними точками. Бесполезно. Точки словно играли с нами в какую-то дьявольскую игру. Не знаю, что виделось По; мне же начало казаться, что они… разбегаются прочь с бумаги. Оторвавшись от листка, я перевел взгляд на камешки.

– Тут может быть только одна причина, – пробормотал я.

– Какая? – спросил По.

– Если мы пропустили несколько точек на окружности… готов держать пари, мы с таким же успехом могли пропустить и точки внутри круга. Давайте-ка посмотрим…

Я положил листок на твердый переплет записной книжки и стал соединять линиями ближайшие точки. Я не очень сознавал, зачем это делаю, пока не услышал произнесенное моим помощником:

– Треугольник.

– Верно, – согласился я. – Скорее всего, тело Лероя Фрая лежало внутри треугольника. А злоумышленник находился… Где он мог находиться?

Много лет назад я расследовал обстоятельства гибели одного кузнеца (должно быть, на оплату моих усилий пошли все скромные сбережения нескольких поколений этой семьи). Его убили дубиной. Мало того, на лбу осталось красноватое вздутие – след раскаленной лошадиной подковы. Я долго не мог понять, зачем убийца еще и поиздевался над мертвецом, клеймив ему лоб. Помню, я водил рукой по этому вздутию и видел… нет, правильнее сказать, представлял убийцу стоящим у двери с дымящейся подковой в руке. В его глазах читалась ярость вперемешку со страхом и еще… некоторая робость, словно он сомневался, что достоин внимания полицейского чина. Когда же мы схватили настоящего убийцу, он оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Однако выражение глаз… оно полностью совпало. И это выражение сохранялось до самой последней минуты, пока петля не затянулась на его шее.

После того случая я стал верить в правдивость мысленных образов. Но сейчас в моих мыслях не всплыл ни один образ. Стоило мне увидеть чье-то лицо, как оно тут же меняло очертания, множилось, а потом пропадало.

– Ну что, не напрасно я гонял вас на крышу, – сказал я По. – Еще раз спасибо за помощь. А теперь вам самое время идти готовиться к параду, а меня ждет капитан Хичкок, так что я…

Повернувшись, я увидел моего помощника стоящим на коленях в траве. Опустив голову, он что-то бормотал. Правильнее сказать, мычал.

– Что это вы разглядываете, кадет По?

– Я их увидел еще с крыши, – ответил он. – Они не вписывались в общую картину, и потому я вам не…

Он опять замычал что-то нечленораздельное.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Подпалины… Следы пламени! – воскликнул он. – Дайте мне вашу книжку.

Вырвав оттуда листок, По уложил его прямо на траву и стал заполнять бумагу быстрыми косыми штрихами. Казалось, они покроют листок целиком. Но затем он поднял листок и, пользуясь неярким солнцем, взглянул на просвет. Я тоже взглянул. Увиденное напоминало рисунок, сделанный пальцем на запотевшем оконном стекле.

– Это же буквы… SHJ, – сказал По. – И первая может являться начальной в слове «общество»[57].

Мы перебрали в памяти все мыслимые обществу вплоть до Общества любителей спаниелей. Видел бы нас кто-нибудь в ту минуту стоящими на коленях и бормочущими как двое помешанных!

– Стойте! – вдруг сказал По.

Он еще раз взглянул на листок и тихо добавил:

– Если буквы перевернуты, значит, и стоять они должны в обратном порядке.

Я тут же вырвал из записной книжки новый листок и переписал буквы справа налево.

– Иисус Христос, – прошептал По.

Я присел на корточки, растирая затекшие колени. Затем полез в карман за табаком.

– В старые времена такое сокращенное написание имени Христа было очень распространено, – пояснил я. – Правда, я никогда не видел, чтобы буквы переворачивали.

– Стало быть, написавший эти буквы взывал не к Христу, – сказал По. – Он обращался к тому, кто диаметрально противоположен Иисусу.

Я сидел в траве, пожевывая табак. По разглядывал вереницу облаков. Где-то посвистывал черный дрозд. Ему отвечала древесная жаба. Но от безмятежности раннего вечера не осталось и следа.

– У меня есть друг, который, как мне думается, сможет нам чем-нибудь помочь, – сказал я.

По едва взглянул на меня.

– Вы в этом уверены?

– Да. Он большой знаток разных символов, ритуалов и подобных вещей. К тому же у него богатое собрание книг, посвященных…

– Оккультизму, – договорил за меня По.

Глотая сладковатую табачную слюну, я был вынужден признать, что парень совершенно прав. Без оккультных книг наше расследование вряд ли куда-нибудь продвинется.

– Он – восхитительный человек. Может, вы даже слышали его имя. Это профессор Папайя.

– Такого имени я не слышал, – усмехнулся По. – Уж больно оно диковинное.

Я рассказал парню, что Папайя по происхождению индеец. Точнее, наполовину индеец. Четверть крови у него французская, а другая четверть – бог знает какая. Недоверчиво усмехаясь, По спросил меня, не преувеличиваю ли я, называя этого человека профессором. Я ответил, что Папайя – настоящий ученый, а не индейский шаман. Вдобавок он пользуется большим успехом у дам из высшего общества. Одна такая дама за час беседы с Папайей заплатила ему двенадцать долларов серебром.

По небрежно пожал плечами.

– Надеюсь, мистер Лэндор, вы сумеете как-то отблагодарить его за потраченное на нас время. Я, к сожалению, поиздержался, а мистер Аллан не желает присылать деньги даже на покупку чертежных инструментов.

Я сказал, что он может не беспокоиться. Все расходы по оплате услуг профессора я беру на себя. Мы простились. Я проводил взглядом его худощавую фигуру, неспешно бредущую к парадному плацу.

Я пошел к гостинице, едва сдерживая смех. Я нашел способ отблагодарить профессора Папайю; способ, который устроит его больше, нежели деньги. Я приведу ему владельца головы, достойной профессорских измерений. Ваша голова, Эдгар Аллан По, наверняка будет интересна для этого ученого мужа.

Рассказ Гэса Лэндора

12

3 ноября

Дом профессора Папайи находится всего в какой-то лиге[58] от моего, однако путь туда достаточно труден. Тропа все время идет вверх, и чем ближе к профессорскому жилищу, тем менее проходимой она становится. Последние пятьдесят ярдов вынуждают вас слезть с лошади, привязать ее к ближайшему дереву, а самим продираться сквозь живую изгородь из кедровника. Ваши усилия не остаются без награды – вы попадаете на лужайку, окаймленную кустами жасмина и сладкой жимолости. Посреди стоит давным-давно засохшее грушевое дерево, густо обвитое стеблями и цветками бигнонии[59]. Едва ли не на каждой ветке висит сплетенная из ивы клетка – пристанище пересмешников, иволги, рисовых трупиалов и канареек. Весь этот птичий мирок беспрерывно свистит, чирикает и верещит с восхода и до заката. От подобной какофонии хочется заткнуть уши. У Папайи на этот счет есть целая теория. Профессор считает, что при известном терпении можно услышать в этом хаосе звуков некую гармоничную закономерность. Если не услышите – тоже не беда: ваши уши притерпятся к птичьему гомону, и вы перестанете обращать на него внимание.

Можно было бы отправиться к профессору в тот же вечер (конечно, если бы По нашел способ улизнуть из расположения академии). Но я не стал торопиться. Во-первых, я сомневался, что впотьмах мы найдем дорогу к дому Папайи. А во-вторых, профессор не любил, когда к нему являлись без предупреждения. Посему я отправил к Папайе посланца с запиской.

На следующее утро кадет По, едва проснувшись, добросовестно сжевал кусок мела, а затем предстал перед доктором Маркисом и показал ему свой совершенно белый язык. Доктор снабдил парня порошком каломели[60] и дал освобождение от занятий. После этого «болящий» По зашагал к дровяным сараям, где отодвинул доску в заборе и покинул расположение академии. Мы встретились с ним невдалеке от караульного поста. Я помог кадету забраться на Коня, и мы поехали в гости к профессору Папайе.

Утро было облачным и довольно холодным. Единственное тепло исходило от деревьев, росших среди гранитных уступов, и от опавших листьев. Они устилали желто-красным ковром поверхность луж, камни и островки губчатого влажного мха. Тропа, по которой мы ехали, круто поднималась вверх. Не знаю, каково было моему верному Коню нести на себе двоих. Зато По, воодушевленный путешествием, говорил без умолку. Он рассказывал мне о Тинтернском аббатстве[61], о принципе возвышенного у Берна[62] и с пафосом утверждал, что самым великим поэтом Америки является Природа. Я рассеянно отвечал, думая совсем о другом. Хорош я, нечего сказать! Подбил кадета обманным путем покинуть расположение академии, хотя прекрасно знал, что Хичкок и другие офицеры ежедневно проверяют казармы. Горе тому кадету, который сказался «больным», но не ответил на двойной стук в дверь его комнаты!

Но не поворачивать же теперь назад. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей о возможных последствиях моего дерзкого поступка, я рассказал По все, что знал о профессоре Папайе.

Его мать была из индейского племени гуронов, отец – франко-канадец, торговавший оружием. В детстве его похитили индейцы другого племени – виандоты, которых вскоре истребили более воинственные ирокезы. Папайя был единственным, кто уцелел в этой бойне. Мальчика спас торговец костями из Ютики[63]. Он дал Папайе христианское имя и взял к себе. Воспитание было суровым и сугубо религиозным. Папайя дважды в день посещал церковные богослужения, перед отходом ко сну читал катехизис и пел псалмы, а за неделю должен был выучивать наизусть семьдесят стихов из Библии. (Условия, в которых он рос, почти полностью совпадали с моими; единственное – Папайе разрешалось играть в карты.) Через шесть лет торговец костями умер от золотухи. Мальчик (тогда уже почти юноша) перекочевал в дом богатого владельца ткацких фабрик, который был не чужд благотворительности. Вскоре и этот богач отправился в мир иной, оставив Папайе наследство, проценты с которого составляли шесть тысяч долларов в год. Наследник остался в Ютике, но переехал в другой дом – добротный особняк из тесаного камня на Уайт-стрит. Круг интересов юного ученого был обширен. Он писал о причинах алкоголизма, ратовал за отмену рабства и попутно исследовал свойства черной белены. Постепенно Папайя заинтересовался исследованием характера и способностей человека по внешнему виду и размерам его черепа. Известность профессора росла, когда на самом пике славы он вдруг покинул Ютику и переселился в захолустный уголок Гудзоновских нагорий. С тех пор он общается с внешним миром в основном по переписке, моется дважды в год, а о своем прошлом говорит с изрядной долей саркастического юмора. Как-то его назвали «аристократическим дикарем», на что Папайя ответил: «Зачем же позорить мое звание гнусным прилагательным „аристократический“?»

Не знаю, может, его экстравагантное поведение – следствие строгостей, замучивших Папайю в доме торговца костями. Но факт остается фактом: ему нравится постоянно шокировать людей. Узнав о нашем приезде, профессор должным образом подготовился к встрече: повесил над входной дверью мертвую гремучую змею, а дорожку щедро посыпал лягушачьими косточками. Они вонзились в наши сапоги, словно булавки, и, когда профессор появился на пороге, мы с По ожесточенно выковыривали обломки проклятых костей. Невысокого роста, коренастый, он стоял с отсутствующим видом, будто вышел из дома для метеорологических наблюдений. Увидев профессора, По так и приклеился к нему глазами. От Папайи всегда можно чего-нибудь ожидать. Помнится, когда я приехал к нему впервые, он встретил меня в полном одеянии индейского вождя, размахивая каменным наконечником стрелы. Сегодня, по неизвестным нам причинам (возможно, он и сам толком их не знал), Папайя нарядился как голландский фермер былых времен. Он надел камзол и штаны из домотканого полотна, пояс с оловянной пряжкой и такие громадные сапоги, что в каждом из них уместился бы шестилетний мальчишка. Единственным предметом, никак не вязавшимся с этим нарядом, был орлиный коготь, висевший у него на шее. И разумеется, голландский фермер не додумался бы провести темно-синюю полоску от правого виска к кончику носа. Признаюсь, эту «боевую раскраску» я видел впервые.

Постепенно серо-карие глаза Папайи утратили отрешенность. В них блеснуло внимание.

– О-о, – пробормотал он, сразу же шагнув к По.

Схватив парня за руку, профессор поволок его к двери.

– Вы были правы! – крикнул он мне на ходу. – Замечательный экземпляр. Такой крупный орган!

Папайя словно боялся, что По сейчас вывернется и пустится наутек. Он чуть ли не силой тащил парня в гостиную, забыв про меня. Я не стал торопиться и задержался в профессорской передней. Все та же бизонья шкура, устилавшая пол. Знакомое чучело совки. Индейские плетки и ремни, развешанные по стенам, словно драгоценные реликвии. Когда же я добрался до гостиной, в пламени камина шипели и трещали насаженные на вертел яблоки. По восседал в кресле работы Дункана Файфа[64], а над ним стоял Папайя со своим меднокожим лицом и приплюснутым носом. Профессор довольно потирал кончики пальцев и улыбался. У него недоставало нескольких передних зубов. Остальные имели странный сероватый цвет.

– Молодой человек, не соблаговолите ли вы снять шляпу? – спросил он у По. – Прошу вас, сделайте одолжение.

Кадет нерешительно снял свою невообразимую шляпу и положил на брюссельский ковер.

– Не волнуйтесь, это совсем не больно, – ободряюще добавил он.

Если бы я видел профессора впервые, то усомнился бы в его заверениях. У него тряслись руки, как у юнца, впервые стаскивающего с женщины нижнюю юбку. И этими-то трясущимися руками он держал мерную веревку, обматывая ее вокруг самой выступающей части черепа По.

– Двадцать три дюйма. Не настолько крупный, как я думал. Пожалуй, меня несколько сбили с толку пропорции. Мистер По, сколько вы весите?

Сто сорок три фунта[65].

– А какой у вас рост?

Пять футов восемь дюймов. Точнее, восемь с половиной[66].

– С половиной? Это очень существенное дополнение. А теперь, молодой человек, я был хотел ощупать вашу голову… Не смотрите на меня так. Боли вы не почувствуете, если только мои пальцы случайно не заденут вашу душу. Нужно всего лишь сидеть смирно. Вас это не затруднит?

По настолько оторопел, что не решался даже кивнуть, а лишь моргнул. Профессор шумно втянул в себя воздух и опустил скрюченные пальцы на череп, которого еще не касалась рука исследователя черепов. С землистых губ Папайи сорвался легкий вздох.

– Влюбчивость: средняя, – провозгласил Папайя.

Затем он наклонил ухо к черепу кадета (совсем как фермер, замерший возле сусличьей норы!). Профессорские пальцы двигались все дальше, скрываясь в сальных черных волосах кадета По.

– Способность к выживанию: малая, – уже громче произнес профессор. – Способность к ассоциативному мышлению: полная. Интеллектуальные способности: большие… нет, очень большие.

Здесь По впервые за все это время улыбнулся.

– Любовь к одобрению со стороны окружающих: проявлена в полной мере.

Теперь улыбнулся я (профессор попал в самую точку).

– Стремление иметь потомство: выражено в очень малой степени.

Вот так, читатель, продолжалось исследование черепа моего помощника и кадета четвертого класса Эдгара Аллана По. Папайя определил, насколько он осторожен, насколько доброжелателен и какова его склонность к надеждам. Шаг за шагом череп кадета По раскрывал свои тайны. И не просто раскрывал – сообщал их миру устами Папайи, ибо профессор выкрикивал каждый обнаруженный результат, словно распорядитель на аукционе. Так продолжалось, пока хриплый баритон Папайи не стал звучать тише. Исследование черепа близилось к завершению.

– Мистер По, на вашем черепе я обнаружил бугорки, свидетельствующие о полной оторванности ваших намерений от реальной жизни. Отделы черепа, отвечающие исключительно за животные свойства натуры… я имею в виду нижний задний и нижний боковой отделы… они почему-то развиты недостаточно. Однако скрытность натуры и воинственность развиты у вас в высшей степени. Ваш характер противоречив, и почти наверняка эти противоречия – фатального свойства.

Чувствовалось, По немного струхнул.

– Мистер Лэндор, вы не говорили мне, что профессор – ясновидец.

– Повторите! – рявкнул Папайя.

– Вы… вы не…

– Продолжайте!

– Н-не говорили мне…

– Ричмонд! – выкрикнул профессор.

Изумленный По застыл в кресле.

– Д-да. П-правильно, – заикаясь, проблеял он. – Я д-действи…

– И если я не ошибаюсь, наш молодой друг несколько лет прожил в Англии, – добавил я свою лепту.