Полка. О главных книгах русской литературы Сапрыкин Юрий

Гравюра с портрета Николая Гоголя работы Александра Иванова. 1841 год[501]

Как она написана?

По сравнению с ранними «малороссийскими» повестями Гоголя с их фольклорной демонологией, в повестях петербургского цикла всё большее место занимает подспудная, неявная фантастика, проявляющаяся в деталях быта и поведения персонажей[502]. Сверхъестественные силы уже не вмешиваются в действие, но как бы присутствуют на заднем плане, прорываясь в речь героев. По словам Юрия Тынянова, «фабульная схема гоголевского «Носа» до неприличия напоминает бред сумасшедшего»[503]. «Чорт его знает, как это сделалось», – говорит себе цирюльник. «Чорт хотел подшутить надо мною!» – объясняет Ковалёв. «Каким же образом, какими судьбами это приключилось? Только чорт разберёт это!»

Фантастика лишается мотивировки и становится свойством призрачного петербургского мира. Гоголевский Петербург – неестественный, ненормальный и невероятный город[504]. Сама повседневная жизнь в нём иррациональна, обыденная логика подменяется логикой абсурда. В этом отношении повесть «Нос» во многом предвосхитила психопатологические, абсурдистские и гротескные тенденции авангардного искусства XX века.

Техника гоголевского повествования получила название сказа. Термин этот ввёл Борис Эйхенбаум[505][506]. Сказ – это художественный монолог, имитирующий спонтанную устную речь со всеми её алогизмами, повторами и дефектами. История подаётся «сквозь призму сознания и стилистического оформления посредника-рассказчика»[507]. Сюжет, построенный на анекдоте, сокращается до минимума, вместо череды событий и положений (или наряду с ними) мы становимся свидетелями разнообразной смены речевых масок[508]. Яркий пример такой смены – финал «Носа»: рассказчик внезапно берёт на себя роль рецензента собственной повести, после чего запутывается окончательно. В отличие от «Вечеров на хуторе близ Диканьки», сказ использован здесь не ради имитации «экзотической» народной речи, а как самоценный стилистический приём. Если в «Записках сумасшедшего», непосредственно предшествовавших «Носу», алогизм мира объяснялся безумием героя, то в «Носе» он не мотивирован ничем, кроме авторского произвола[509].

Как она была опубликована?

Гоголь готовил «Нос» для публикации в дружественном ему журнале «Московский наблюдатель». Однако, по свидетельству Белинского, редакция журнала, получив рукопись в марте 1835 года, отказалась печатать повесть «по причине её пошлости и тривиальности» – или, в другом пересказе того же Белинского, «находя её грязною»[510]. Зато «Нос» понравился Пушкину, и повесть увидела свет в третьем томе пушкинского «Современника» (сентябрь 1836 года).

«Нос». Издательство «Светлана», 1921 год[511]

Поздняя редакция была напечатана в составе третьего тома «Сочинений Николая Гоголя» (1842). Здесь впервые оказались под одной обложкой повести из петербургской жизни («Невский проспект», «Записки сумасшедшего», «Портрет», «Нос», «Шинель»). Уже после смерти писателя критика объединила их в цикл «петербургских повестей» (у самого Гоголя такого наименования нет).

Что на неё повлияло?

Повесть Гоголя отчасти близка к фантастике Шамиссо[512] и Гофмана и к повестям русских «гофманианцев» конца 1820-х – начала 1830-х годов о разного рода двойничестве – таковы, например, «Двойник» Антония Погорельского[513] или «Сказка о мёртвом теле, неизвестно кому принадлежащем» из «Пёстрых сказок» Иринея Гомозейки[514]. И у Гофмана, и у его последователей повествование иронично, оно допускает двоякую интерпретацию фантастики – как мистическую (сверхъестественные миры, колдовство), так и бытовую (сон, опьянение, буйная фантазия). Но даже на этом фоне повесть Гоголя выделяется откровенной пародийностью, гротескным абсурдом.

Пародийное повествование, эксплуатирующее тему носа, мы находим у любимца русских романтиков Лоренса Стерна – в его знаменитом юмористическом романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Для писателей 1830-х годов этот роман был образцом игры с литературными условностями. Главный приём Стерна – длинные, якобы неуместные отступления от темы, предельно замедляющие развитие сюжета. Одно из самых выдающихся – рассуждение о влиянии величины носа на способности человека. По наблюдению Виктора Шкловского, в романе Стерна «этот мотив развёрнут с необыкновенной пышностью»; всего «развёртывание носологии» занимает около 50 страниц текста, то есть в роман вводится «целая поэма о носах»[515]. Шутливый термин «носология» ввёл в оборот филолог Виктор Виноградов, первым отметивший влияние «Тристрама Шенди» на стилистику гоголевского «Носа»[516]. В начале 1830-х годов в русской печати появилось несколько шутливых похвал носу, написанных в подражание Стерну.

Что именно пародирует Гоголь? Например, «тему об отрезанном и запечённом носе можно рассматривать как пародию на ситуации авантюрных романов, повествовавших о странствованиях отрезанных частей тела»[517]. Виноградов называет популярный авантюрный роман Джеймса Мориера[518] «Хаджи-Баба»: соответствующие главы из него печатались на рубеже 1820-х и 1830-х годов в русских журналах под заглавиями «Печёная голова» и «Повесть о жареной голове». Зачин повести («Марта 25-го числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие») и другие подобные пассажи пародируют газетную хронику и журнальные сообщения, печатавшиеся в разделе «Смесь».

Как её приняли?

Как пустяк, чистый фарс, бессмысленный анекдот. Первым отзывом о повести Гоголя стало примечание издателя «Современника» (Александра Пушкина): «Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки, но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, весёлого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись»[519]. Сводя всё дело к фантастике и шутке, это предисловие не давало никакого ключа к прочтению текста. Сохранился экземпляр «Современника»[520] с анонимной эпиграммой, вписанной на полях:

Булгарин в «Северной пчеле» издевался над разговорным, местами вульгарным языком повести и до неприличия натуралистическими сценками[521]. Приятель Пушкина барон Егор Розен, считавший «Нос» «отвратительной бессмыслицей» и видевший в ней «пустейший, непонятнейший фарс», удивлялся, «каким чудом» «она могла смешить Пушкина»[522]. Но ещё большее недоумение вызвало у него пушкинское примечание к повести, в которой

…нет ни формы, ни послдовательности, никакой связи даже в мыслях; всё, от начала до конца, есть непостижимая бессмыслица, отчего отвратительное представляется ещё отвратительнейшим! Чего же хотел Пушкин своим примечанием к этой повести? ‹…› Или он хотел издеваться над вкусом публики, рекомендуя ей, под видом неожиданного, фантастического, весёлого, оригинального, – такую бессмысленную ералашь?

Степан Шевырёв, входивший в круг ближайших друзей Гоголя, называл «Нос» одним из «самых неудачных созданий» писателя[523].

Белинский в рецензии на «Сочинения» Гоголя обошёл «Нос» вниманием, ограничившись похвалой стилю: «Нос» – этот арабеск, небрежно набросанный карандашом великого мастера, значительно и к лучшему изменён в своей развязке»[524]. В другой статье, игнорируя комическую и фантастическую составляющие, Белинский подчёркивает в повести натуралистическую (или, как сказали бы век спустя, реалистическую) типизацию[525]:

Вы знакомы с майором Ковалёвым? Отчего он так заинтересовал вас, отчего так смешит он вас несбыточным происшествием со своим злополучным носом? – Оттого, что он есть не майор Ковалёв, а майоры Ковалёвы, так что после знакомства с ним, хотя бы вы зараз встретили целую сотню Ковалёвых, – тотчас узнаете их, отличите среди тысячей. Типизм есть один из основных законов творчества, и без него нет творчества.

Сам Гоголь заранее посмеялся над таким прочтением, оборвав рассуждение о коллежских асессорах комической сентенцией: «Учёные коллежские асессоры… Но Россия такая чудная земля, что если скажешь об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счёт. То же разумей и о всех званиях и чинах». Кажется, Белинский так и не понял, зачем эта повесть была написана. Он вообще полагал, что «фантастическое как-то не совсем даётся г. Гоголю»[526].

Что было дальше?

Позднее реалистическая трактовка, которой так противится «Нос», была пересмотрена. В цикле статей 1891–1909 годов Василий Розанов провёл, как сказали бы сегодня, полную деконструкцию гоголевской поэтики. Сложившиеся представления о Гоголе-реалисте он объявил недоразумением, а гоголевскую социальную критику – клеветой на действительность. Произведения Гоголя – кукольный театр абсурда[527]. Гоголь – «гений формы», содержания у него «почти нет, или – пустое, ненужное, неинтересное»[528]. Реалистичны у Гоголя детали, мелочи, а общая картина мира – фантасмагорична. Это не критика и даже не сатира, это карикатура. Гоголь «отыскивает для воплощения самое что ни на есть малейшее, пошлость, уродство, искривление, болезнь, сумасшествие или сон, похожий на сумасшествие. Ведь «Нос» буквально глава из «Записок сумасшедшего», а «Записки сумасшедшего» – «это нить нескольких плетёных в одно «Носов»[529].

Следующий шаг в осмыслении «Носа» сделали формалисты. В начале 1920-х годов Виктор Виноградов сделал для «Носа» то же, что Борис Эйхенбаум для гоголевской «Шинели»: заново открыл читателю Гоголя-абсурдиста и Гоголя-комика, который скорее конструирует речевую псевдореальность, чем изображает подлинную действительность. Виноградову принадлежит интерпретация «Носа» как «натуралистического гротеска»[530], поддержанная русскими и зарубежными исследователями. Американский славист Саймон Карлинский предложил уточнение: гротеск Гоголя – не натуралистический или реалистический, а сюрреалистический, он создаёт абсурдный мир из трансформированных элементов повседневности. Гоголь становится одним из предтеч сюрреализма – в этой перспективе его проза оказывается ближе к Лотреамону[531] и Льюису Кэрроллу, чем к Гофману или Свифту[532].

Абсурдно-фантастическому истолкованию «Носа» противостоит сатирико-реалистическое – продукт советского официозно-марксистского гоголеведения. Советский читатель должен был усвоить, что «Нос» – это «сатирически обобщенная и острая пародия, разоблачающая общественные отношения, реакционно-бюрократический «порядок» николаевской монархии», а цель повести – «комическое разоблачение пошлой действительности»[533]. «Вульгарно-социологическая» критика в лице Валерьяна Переверзева[534] объясняла гоголевский комический алогизм «алогической природой» социальной среды, которую высмеивал писатель[535]. С Переверзевым соглашался Григорий Гуковский, который в своей поздней марксистско-гегельянской книге «Реализм Гоголя» объяснял алогизм гоголевской повести «антиразумностью изображаемой им действительности», «николаевской полицейщины и её дикой власти»[536].

Такая же двойственность характерна для разнообразных воплощений «Носа» на сцене и на экране – от эксцентрической оперы Дмитрия Шостаковича (1928) до советского телефильма 1977 года. Некоторые интерпретации остались чисто литературными. Так, повесть Гоголя послужила источником вдохновения для диссидента, драматурга и публициста Андрея Амальрика, получившего мировую известность после выхода эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» (1969). В 1968-м Амальрик написал «пьесу в 16 эпизодах, переделанную из повести Николая Гоголя» под заглавием «Нос! Нос? Но-с!». Она была напечатана в сборнике абсурдистских пьес Амальрика, опубликованном в 1970 году в Амстердаме. В предисловии к сборнику Амальрик указывает на свои стилистические ориентиры: Гоголь, Сухово-Кобылин, Хлебников, Хармс, Ионеско[537]. По мнению критика-эмигранта, в своей инсценировке «Амальрик сумел выявить захватывающий «модернизм» старого Гоголя»[538]. Разумеется, о постановке пьесы в СССР не шло и речи.

В 1995 году на стене дома, стоящего на пересечении Вознесенского проспекта и проспекта Римского-Корсакова в Санкт-Петербурге, был установлен памятник «Нос майора Ковалёва», который создал писатель и художник Резо Габриадзе в соавторстве с архитектором Вячеславом Бухаевым. В сентябре 2002 года Нос, точь-в-точь как в повести, загадочным образом исчез, но год спустя был найден и водворен на место. В 2008 году во дворе филфака Санкт-Петербургского университета был установлен ещё один памятник Носу – работы Тимура Юсуфова.

Правда ли, что тема носа была больной для Гоголя?

В мае 1839 года Гоголь сделал запись в альбоме Елизаветы Чертковой. Запись эта настолько выразительна, что её не обошёл вниманием ни один носолог от Виктора Виноградова до Владимира Набокова:

Наша дружба священна. Она началась на дне тавлинки[539]. Там встретились наши носы и почувствовали братское расположение друг к другу, несмотря на видимое несходство их характеров. В самом деле: ваш – красивый, щегольской, с весьма приятною выгнутою линиею; а мой решительно птичий, остроконечный и длинный, как Браун, могущий наведываться лично, без поредства пальцев, в самые мелкие табакерки (разумеется, если не будет оттуда отражён щелчком) – какая страшная разница! ‹…› Впрочем, несмотря на смешную физиономию, мой нос очень добрая скотина; не вздёргивался никогда кверху или к потолку; не чихал в угождение начальникам и начальству – словом, несмотря на свою непомерность, вёл себя очень умеренно, за что, без сомнения, попал в либералы. Но в сторону носы! – Этот предмет очень плодовит, и о нём было довольно писано и переписано; жаловались вообще на его глупость, и что он нюхает всё без разбору, и зачем он выбежал на средину лица. Говорили даже, что совсем не нужно носа, что вместо носа гораздо лучше, если бы была табакерка, а нос бы носил всякий в кармане в носовом платке. Впрочем, всё это вздор и ни к чему не ведёт. Я носу своему очень благодарен.

Дочь Чертковой впоследствии поясняла: «Гоголь был носаст; у красавицы Елиз. Григ. Чертковой также был большой, но изящный нос. Сопоставление этих носов давало Гоголю повод к разным шуткам»[540].

Набоков в книге «Николай Гоголь» (1944) уделяет несколько красноречивых страниц гоголевскому носу и мотиву носа у Гоголя. «Его большой и острый нос был так длинен и подвижен, что в молодости… он умел пренеприятно доставать его кончиком нижнюю губу; нос был самой чуткой и приметной чертой его внешности»[541]. Вот как современники характеризуют гоголевский нос: «худой и искривлённый» (Михаил Лонгинов), «длинный, заострённый» (Иван Тургенев)[542], «сухощавый, длинный и острый, как клюв хищной птицы» (Иван Панаев)[543]. Сам Гоголь любил называть свой нос «птичьим» (это, помимо прочего, каламбур: гоголь – птица семейства утиных, Bucephala clangula). Впрочем, поэт и журналист Николай Берг делает существенную оговорку: нос у Гоголя был длинен, но всё же не до такой степени, «как Гоголь (одно время занимавшийся своею физиономиею) его воображал»[544].

Елизавета Черткова. Гоголь писал Чертковой: «Наша дружба священна. Она началась на дне тавлинки. Там встретились наши носы и почувствовали братское расположение друг к другу, несмотря на видимое несходство их характеров»[545]

Набоков справедливо замечает, что «нос лейтмотивом проходит через его [Гоголя] сочинения: трудно найти другого писателя, который с таким смаком описывал бы запахи, чиханье и храп. ‹…› Из носов течёт, носы дергаются, с носами любовно или неучтиво обращаются»[546]. В повести «Ночь перед Рождеством» в одном из развёрнутых сравнений мелькает фигура «цирюльника, тирански хватающего за нос свою жертву» – прообраз цирюльника Ивана Яковлевича из «Носа». В «Невском проспекте» пьяный сапожник Гофман собирается отрезать нос пьяному жестянщику Шиллеру, который заявляет: «Я не хочу, мне не нужен нос!» – и требует: «Режь мне нос! Вот мой нос!» (имена героев издевательски отсылают к актуальной для Гоголя немецкой литературной традиции). В «Записках сумасшедшего» заглавный герой полагает, что на луне «люди никак не могут жить, и там теперь живут только одни носы».

Над пристрастием Гоголя к носам издевался Осип Сенковский в рецензии на «Мёртвые души»[547]:

Скажите, по милости… отчего нос играет здесь такую бессменную роль? Вся ваша поэма вертится на одних носах! – Оттого, – отвечаю я как глубокомысленный комментатор поэмы, – что нос едва ли не первый источник «высокого, восторженного, лирического смеху». – Я, однако ж, не вижу в нём ничего смешного, – возражаете вы мне на это. – Вы не видите!.. Но мы видим, – возражаю я обратно. – Согласитесь, что у человека этот треугольный кусок мяса, который торчит в центре его лица, удивительно, восторженно, лирически смешон. И у нас это уже доказано, что без носа нельзя сочинить ничего истинно забавного.

У Гоголя много разнообразных идиоматических выражений со словом «нос» и связанных с ним образов[548]: «Когда вы, господа полковники, сами не знаете прав своих, то пусть же вас чорт водит за нос» («Тарас Бульба», первая редакция); «Чтобы я позволила всякой мерзавке дуться передо мною и подымать и без того курносый нос свой!»; «…распустит по городу такую чепуху, что мне никуды нельзя будет носа показать» (драматический «Отрывок»). Нередки у Гоголя характерологические гротескные носы: человек «с широким носом и огромною на нём шишкою» («Сорочинская ярмарка», черновая редакция), «баба в козацкой свитке, с фиолетовым носом» («Ночь перед Рождеством»). Главным недостатком Агафьи Тихоновны в «Женитьбе» оказывается длинный нос (эта тема особенно педалирована в первой редакции комедии). Тот же недостаток дамы обнаруживают у Чичикова: «Распустили слухи, что он хорош, а он совсем не хорош, совсем не хорош, и нос у него… самый неприятный нос».

Фёдор Моллер. Портрет Николая Гоголя. 1840-е годы[549]

Нос может метонимически замещать целого человека: «В это время выглянул из перекрёстного переулка огромный запачканный нос и, как большой топор, повиснул над показавшимися вслед за ним губами и всем лицом. Это был сам Пеппе» («Рим»). Гротескный нос может быть комическим, а может – устрашающим: «Когда же есаул поднял иконы, вдруг всё лицо его [колдуна] переменилось: нос вырос и наклонился на-сторону»; «Глянул в лицо – и лицо стало переменяться: нос вытянулся и повиснул над губами… и стал перед ним тот самый колдун, который показался на свадьбе у есаула» («Страшная месть»). Такого персонажа Гоголь был способен сам сыграть на сцене. Ещё в гимназии он «взялся сыграть роль дяди-старика – страшного скряги. В этой роли Гоголь практиковался более месяца, и главная задача для него состояла в том, чтобы нос сходился с подбородком… По целым часам просиживал он перед зеркалом и пригнал нос к подбородку, пока наконец не достиг желаемого…»[550]

Юрий Тынянов видел в Носе «реализованную метафору», которая встречается у Гоголя не только в художественных текстах, но и в письмах[551]. В апреле 1838 года Гоголь писал из Рима своей корреспондентке Марии Балабиной: «Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше – ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого бы ноздри были величиною в добрые вёдра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны». Подобных, хотя и не всегда столь же развёрнутых, примеров у Гоголя множество.

Может быть, Нос – это вовсе не нос? Есть ли в повести Гоголя «фрейдистский» подтекст?

«Обострённое ощущение носа в конце концов вылилось в повесть «Нос» – поистине гимн этому органу, – говорит Набоков. – Фрейдист мог бы утверждать, что в вывернутом наизнанку мире Гоголя человеческие существа поставлены вверх ногами… и поэтому роль носа, очевидно, выполняет другой орган, и наоборот»[552]. Такой фрейдист действительно существовал – это литературовед-психоаналитик Иван Ермаков, который – в полном соответствии с упрощённой версией фрейдовского психоанализа – во всех произведениях Гоголя отыскивал фаллическую символику. По Ермакову, нос в текстах Гоголя – фаллический символ, поэтому страх утраты носа символизирует страх кастрации[553]. Напротив, Саймон Карлинский, автор книги «Сексуальный лабиринт Николая Гоголя» (1976), не усмотрел в «Носе» никаких сексуально-психологических подтекстов, за исключением обычного для гоголевских героев активного нежелания Ковалёва жениться[554].

Набоков предлагал отказаться от чрезмерного психологизма и «рассматривать обонятельные склонности Гоголя – и даже его собственный нос – как литературный приём, свойственный грубому карнавальному юмору вообще и русским шуткам по поводу носа в частности»[555]. «Носологические» шутки намекают на «древнюю примету, сохранявшую популярность в XVIII и XIX веках» – «о связи величины носа с мужскими достоинствами»[556]. В средневековых гротескных образах нос обычно использовался как «замещение фалла»[557]. На русских лубочных картинках нос выступает и как замещение фаллоса, и как самостоятельный персонаж[558]. Отказ любомудров-славянофилов из «Московского наблюдателя» печатать повесть был, очевидно, связан именно с неприятием скабрезных ассоциаций. Другой славянофил – Константин Аксаков – писал о «Носе» в 1836 году: «В этой шутке есть своё достоинство, но она, точно, немножко сальна»[559]. Непристойность связанных с носом ассоциаций обыгрывает не только Гоголь, но и его предшественник Стерн, чей Тристрам Шенди с комической важностью предупреждает читателей «носологической» главы: «Под словом нос, в продолжение всей этой длинной главы о носах и во всех частях моей книги, где только слово нос встретится, я объявляю, что под этим словом я разумею настоящий нос – ни больше, ни меньше»[560].

Особую роль в создании фривольной семантической ауры повести играют использованные в ней и даже только подразумеваемые фразеологизмы, построенные на метафорическом и метонимическом употреблении слова «нос», например: не мочь показать носа («не иметь возможности показаться где-либо»), водить за нос («долгое время обманывать, вводить в заблуждение»), быть/остаться с носом («быть обманутым»), остаться без носа («потерять нос в результате заболевания сифилисом»). Параллелизм двух последних идиом обыграл Пушкин в эпиграмме (1821): «Лечись – иль быть тебе Панглосом[561], / Ты жертва вредной красоты – / И то-то, братец, будешь с носом, / Когда без носа будешь ты».

В свете этих устойчивых ассоциаций отнюдь не безобидно звучит начало второй главы гоголевской повести: «Коллежский асессор Ковалёв вскочил с кровати, встряхнулся: нет носа!..» Ковалёв пытается разъяснить Носу создавшуюся проблему: «Мне ходить без носа, согласитесь, это неприлично. ‹…› …притом будучи во многих домах знаком с дамами: Чехтарева, статская советница и другие… ‹…› Извините… если на это смотреь сообразно с правилами долга и чести… вы сами можете понять…» Однако Нос – в лучших традициях стернианства! – отказывается понимать намёки: «Ничего решительно не понимаю, – отвечал Нос. – Изъяснитесь удовлетворительнее».

И повествователь, и персонажи постоянно говорят о непристойности отсутствия носа, но никогда не называют причину прямо. Объявлять через газету об отсутствии носа – это «неприлично, неловко, нехорошо!» Частный пристав уверен, «что у порядочного человека не оторвут носа и что много есть на свете всяких майоров, которые… таскаются по всяким непристойным местам».

Первая редакция «Носа» завершалась открытой экспликацией эротического подтекста: «Ей, Иван!» – «Чего изволите-с?» – «Что, не спрашивала ли майора Ковалёва одна девчонка, такая хорошенькая собою?» – «Никак нет». «Гм!» – сказал майор Ковалёв и посмотрел, улыбаясь, в зеркало». Нос так или иначе связывается с женской темой и в других произведениях Гоголя. Примечательна развёрнутая каламбурная метафорика в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»: «Я признаюсь, не понимаю, для чего это так устроено, что женщины хватают нас за нос так же ловко, как будто за ручку чайника? Или руки их так созданы, или носы наши ни на что более не годятся».

Почему коллежский асессор Ковалёв называет себя майором?

«Он два года только ещё состоял в этом звании и потому ни на минуту не мог его позабыть; а чтобы более придать себе благородства и веса, он никогда не называл себя коллежским асессором, но всегда майором». В газетной экспедиции[562] Ковалёв перебирает формулировки: «Вы можете просто написать: коллежский асессор, или, ещё лучше, состоящий в майорском чине».

Приравнивание одного чина к другому было возможным благодаря Табели о рангах – системе (буквально: «таблице») соответствий между военными, гражданскими и придворными чинами, введённой в 1722 году Петром I. Табель утверждала меритократический принцип организации общества: статус человека определяется его заслугами перед империей, а не знатностью или богатством. В бюрократизированном российском государстве сущность петровской реформы выхолащивалась – система чинов и званий стремилась стать единственным регулятором отношений между людьми, в том числе за пределами службы.

Все чины были ранжированы по XIV классам (I – высший, XIV – низший). Коллежский асессор – гражданский чин VIII класса, которому соответствовал армейский чин майора. Чин этот был самым низким из привилегированных чинов. Начиная с VIII класса чиновник удостаивался специального упоминания в газетах при въезде и выезде из города. Так, в каждом номере «Московских ведомостей» печаталось «Известие о приехавших в сию Столицу и выехавших из оной осьми классов особах». До 1845 года VIII класс давал гражданским лицам право на потомственное дворянство (мы не знаем, был ли Ковалёв дворянином по рождению или по выслуге). Для сравнения: герои «Записок сумасшедшего» и «Шинели» Аксентий Иванович Поприщин и Акакий Акакиевич Башмачкин всего одним классом ниже Ковалёва. Они титулярные советники (IX класс), и судьба их, как учат в школе, «воплощает трагедию маленького человека».

Отчего же Ковалёв предпочитал именоваться майором, а не коллежским асессором? Ответ на это даёт полное название петровской Табели: «Табель о рангах всех чинов, воинских, статских и придворных, которые в котором классе чины; и которые в одном классе, те имеют по старшинству времени вступления в чин между собою, однако ж воинские выше прочих, хотя б и старее кто в том классе пожалован был». Иначе говоря, при равенстве класса военный чин считался выше гражданского. Ковалёв хитрил, как бы добавляя себе ползвания по сравнению с прочими коллежскими асессорами. Той же хитростью он пользовался как формой лести: «знакомого ему надворного советника» (чин VII класса) «он называл подполковником, особливо ежели то случалось при посторонних». При этом закон прямо оговаривал недопустимость такой практики: «Запрещается гражданским чиновникам именоваться военными чинами»[563]. Итак, перед нами прохиндей хлестаковского типа, любитель попользоваться привилегиями – как законными, так и незаконными. Ещё одна говорящая подробность: Ковалёв покупает «какую-то орденскую ленточку, неизвестно для каких причин, потому что он сам не был кавалером никакого ордена». В свете этих деталей наглое самозванство Носа представляет собой гротескную проекцию мелкого самозванства Ковалёва.

В тексте есть ещё одна важная деталь: «Ковалёв был кавказский коллежский асессор». Что это значит? По решению правительства, «для предупреждения недостатка в способных и достойных чиновниках» производство в коллежские асессоры на Кавказе, «по удалённости сих мест», проходило с послаблениями по отношению к установленному порядку – без сдачи специального экзамена и без наличия университетского образования. Выражение «ехать на Кавказ за чином коллежского асессора» неоднократно встречается в художественной и мемуарной прозе того времени. На это и намекает повествователь: «Но между тем необходимо сказать что-нибудь о Ковалёве, чтобы читатель мог видеть, какого рода был этот коллежский асессор. Коллежских асессоров, которые получают это звание с помощию учёных аттестатов, никак нельзя сравнивать с теми коллежскими асессорами, которые делались на Кавказе. Это два совершенно особенные рода».

Какую карьеру успел сделать Нос?

Современники Гоголя понимали, что бежавший от Ковалёва Нос щеголяет «в мундире Министерства просвещения»[564]: «Он был в мундире, шитом золотом, с большим стоячим воротником; на нём были замшевые панталоны; при боку шпага. По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он считался в ранге статского советника». Статский советник – чин V класса. Соответствующий ему военный чин – бригадир – был упразднён в 1799 году[565]. Это чин выше полковничьего (VI класс), но ниже генерал-майорского (IV класс). Начиная с V класса пожалование в соответствующий чин совершалось только «с Высочайшего разрешения», это первый из особо привилегированных классов.

Нос заявляет Ковалёву: «Судя по пуговицам вашего виц-мундира, вы должны служить в сенате или, по крайней мере, по юстиции. Я же по учёной части». Сенатские и министерские должности, которые при нормальном порядке дел мог занять коллежский асессор, – это младший секретарь (в Сенате) или младший столоначальник (в департаментах министерств). Нос в департаменте министерства юстиции был бы вице-директором, а в Сенате – чиновником за обер-прокурорским столом. Однако он трудится «по учёной части» – значит, он мог быть ректором университета или помощником попечителя учебного округа[566]. Ковалёв же, судя по всему, высшего образования не имел. И чин его был существенно ниже, чем у Носа.

Согласно Григорию Гуковскому, «в этом-то и заключается конфликт повести: борьба происходит между человеком в чине коллежского асессора и носом в чине статского советника. Нос на три чина старше человека. Это определяет его победу, его неуязвимость, его превосходство над человеком. И это – совершенно естественно, нормально в обществе, где вообще чин важнее всего. Иной вопрос – что такое общество всё в целом устроено противоестественно, ненормально. Об этом-то и говорит своему читателю Гоголь»[567]. Система важнее, чем составляющие её винтики. Вне системы они – ничто. Как только выясняется, что у Носа чужой паспорт, – он мгновенно перестаёт быть «господином» и опять становится просто «носом».

Отношения между Ковалёвым и Носом выстраиваются в социально-психологическом поле, которое сам Гоголь в «Театральном разъезде» окрестил электричеством чина»: «Нужно заметить, что Ковалёв был чрезвычайно обидчивый человек. Он мог простить всё, что ни говорили о нём самом, но никак не извинял, если это относилось к чину или званию». Именно чин становится поводом для зазнайства, и не у одного Ковалёва. Разные малоприятные персонажи в текстах Гоголя то и дело поднимают (задирают) нос только потому, что они чином выше окружающих. В предисловии ко второй части «Вечеров на хуторе близ Диканьки» пасечник Рудый Панько жалуется: «Я вам скажу, любезные читатели, что хуже нет ничего на свете, как эта знать. Что его дядя был когда-то комиссаром, так и нос несёт вверх». Такого же рода персонаж фигурирует в повести «Майская ночь, или Утопленница»: «Что он думает… что он голова, что он обливает людей на морозе холодною водою, так и нос поднял!» В ранней редакции «Женитьбы» тётка невесты сетует: «Дворянин перед чёрным народом дерёт только нос, а перед своим чуть немного чином повыше, так покланивается, что инда шея…» (то есть «что даже шея свернётся»). В ранней редакции первого тома «Мёртвых душ» мелькает «новоиспечённый государственный человек», который «сидит павлином», «поднявши кверху нос и лысину». Ковалёв непомерно задирал нос, так что нос забыл своё место. Может быть, не так уж неправ был одиозный советский литературовед, лауреат Сталинской премии Владимир Ермилов со своей упрощающей формулировкой: «Ковалёв слишком высоко задирал нос – вот он у него и слетел!»[568] «Мне кажется… вы должны знать своё место», – говорит Носу его бывший владелец. Если Нос – гипертрофированная проекция Ковалёва, то эти же слова могут быть обращены к самому майору.

Как «Нос» связан с религией?

Лингвист и культуролог Борис Успенский обнаружил, что «сюжетомотивирующим» фактором в окончательной редакции повести становится время. Нос исчезает с лица майора в день православного Благовещения (празднуется 25 марта по старому стилю) и появляется вновь на следующий день (7 апреля) после католического Благовещения (6 апреля)[569]. По народным поверьям, характерным для «районов межконфессионального пограничья» (какова хорошо знакомая Гоголю Украина), весь этот период, отделяющий одноимённые православные и католические праздники, считается «нечистым»: в это время может происходить всякая чертовщина. Нелепые события происходят в течение 13 дней (несчастливое число). Ковалёв встречает Нос в парадном мундире в Казанском соборе на праздничной службе. В ранних редакциях действие ещё не было приурочено к Благовещению, однако Гоголь настаивал на том, что персонажи должны встретиться именно в церкви. «Если в случае ваша глупая цензура привяжется к тому, что нос не может быть в Казанской церкви, то, пожалуй, можно его перевести в католическую», – писал он Михаилу Погодину 18 марта 1835 года. Тем не менее в первых изданиях (1836 и 1842 года) упоминание богослужения было исключено и вся сцена перенесена в Гостиный двор.

Благовещение обычно приходится на дни Великого поста, когда мясо запрещено к употреблению, поэтому нос в хлебе неуместен вдвойне: как говорит Иван Яковлевич, «хлеб – дело печёное» (его есть можно), «а нос совсем не то»[570]. В контексте религиозной символики повести мотив хлеба может иметь дополнительное значение. По предположению филолога Михаила Вайскопфа[571], манипуляции брадобрея с хлебом и носом могут быть прочитаны как скрытая пародия на приготовление к евхаристии – проскомидию, впоследствии подробно описанную Гоголем в «Рассуждении о Божественной литургии»: «Вся эта часть служения состоит в приготовлении нужного к служению, то есть в отделении от приношений, или хлебов-просфор, того хлеба, который должен вначале образовать тело Христово, а потом пресуществиться в него». Иван Яковлевич «для приличия надел сверх рубашки фрак», подобно тому, как священник надевает облачение. Супруга Ивана Яковлевича вынула «из печи только что испечённые хлебы» «и бросила один хлеб на стол», наподобие того, как «иерей берёт из [жертвенника] одну из просфор с тем, чтобы изъять ту часть, которая станет потом телом Христовым». Затем священник берёт «нож, которым должен изъять» часть хлеба, имеющий «вид копья в напоминание копья, которым было прободено на кресте тело Спасителя… и приподъемлет потом копьём вырезанную средину хлеба». Иван Яковлевич, «разрезавши хлеб на две половины… поглядел в середину… и вытащил – нос». Наконец, цирюльник бросает нос в воду – а диакон «наконец вливает вина и воды в чашу, соединив их вместе и испросив благословенья у иерея». «Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что далее произошло, решительно ничего неизвестно», – завершается первая глава повести, подобно тому, как проскомидия «совершается вся в олтаре при затворенных дверях, при задёрнутом занавесе, незримо от народа».

Однако есть и существенное различие. Священник перед литургией «должен ещё с вечера трезвиться телом и духом», а цирюльник накануне был настолько пьян, что с утра даже не помнит, как возвратился домой. Таким образом, весь сюжет повести можно рассматривать как кощунственную травестию евангельского сюжета от Благовещения до Вознесения[572]. Недаром в центре событий оказывается ненужный вроде бы персонаж – «цирюльник Иван Яковлевич, живущий на Вознесенском проспекте».

В один ряд с «Носом» можно поставить демонологические произведения периода гоголевского религиозного кризиса («Вий», «Невский проспект») и кощунственные насмешки над евхаристией в письме к Александру Данилевскому от 28 сентября 1838 года:

Вообрази, что по всей дороге, по всем городам храмы бедные, богослужение тоже, жрецы невежи и неопрятны… а о вкусе и благоухании жертв нечего и говорить… Так что, признаюсь, поневоле находят вольнодумные и богоотступные мысли, и чувствую, что ежеминутно слабеют мои религиозные правила и вера в истинную религию, так что, если бы только нашлась другая с искусными жрецами и особенно жертвами, например, чай или шеколад, то прощай последняя набожность.

Такие же колебания испытывал злосчастный Ковалёв: в церкви он «чувствовал себя в таком расстроенном состоянии, что никак не в силах был молиться», зато его Нос молился «с выражением величайшей набожности».

Подспудное кощунство «Носа» проливает свет ещё на одну деталь. Нос пропал у майора в пятницу («в продолжение всей среды и даже во весь четверток нос у него был цел»), а пятница – несчастливый день, поскольку именно на него приходятся события, составляющие Страсти Христовы. На этом фоне крайне двусмысленно звучит восклицание Ковалёва, осознавшего весь ужас своего положения: «Боже мой! боже мой! За что это такое несчастие?» Оно звучит как перифраз возгласа распятого Иисуса: «Боже мой, Боже мой, вскую мя еси оставилъ?» (в Синодальном переводе: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»)[573].

Почему рассказчик как бы обрывает повесть на полуслове и сам ставит написанное в ней под сомнение?

В финале первой полной редакции повести всё происшедшее трактовалось как страшное сновидение: «Впрочем, всё это, что ни описано здесь, виделось майору во сне». Более того, трудно отделаться от мысли, что «нос» каламбурно связан со «сном», поскольку образует с ним палиндром: «нос» – «сон». Однако в позднейших редакциях исходная мотивировка абсурдных событий – алогизм сновидения – если не снята, то завуалирована. Или, по точной характеристике Виноградова, «убрана, как леса художественной постройки»[574]. Таким образом, внезапный обрыв повествования можно при желании трактовать как пробуждение оо сна.

Возможно и другое объяснение. Две «сюжетные плоскости» или «художественных пространства», в которых существует Нос в одноимённой повести, принципиально несовместимы[575]. По ходу дела нос то остаётся частью человеческого лица, то, сбежав, превращается в «целого» человека, у которого есть собственное лицо (он его, впрочем, прячет)[576]. Рассказчик бессилен объяснить эти трансформации «части вместо целого» (pars pro toto) в «целое вместо части» (totum pro parte) и обратно. Алогизм в «Носе» не только приём сюжетосложения – он вообще присущ всему описываемому миру. Мир гоголевского Петербурга – это мир, поставленный с ног на голову, и правит в нём чёрт: «…казалось, что какой-то демон искрошил весь мир на множество разных кусков и все эти куски без смысла, без толку смешал вместе». Так что рассказ об этом мире можно начать и оборвать в любой момент, как завещал великий Стерн.

Какова была судьба «Носа» в театре и кино?

В 1928 году Дмитрий Шостакович написал оперу «Нос». Основным автором либретто был сам композитор, а сцена пробуждения Ковалёва принадлежит Евгению Замятину. Остальные замятинские сцены Шостакович забраковал и пригласил дописывать либретто менее известных литераторов Георгия Ионина и Александра Прейса. Образцом интерпретации Гоголя стал для Шостаковича, по его собственным словам, «Ревизор» в постановке Всеволода Мейерхольда 1926 года. Шостакович рассчитывал, что и его опера будет поставлена Мейерхольдом, но обстоятельства сложились иначе. Стилевая доминанта «Носа» – гротеск и эксцентрика: первый антракт написан для одних ударных, вокальные партии выходят за пределы нормальных регистров, в состав оркестра входят балалайки, домры и разные перкуссионные инструменты. Опера шла в 1930/31 годах, но под давлением недоброжелательной критики была снята с репертуара и вернулась к зрителям и слушателям лишь несколько десятилетий спустя.

В 1963 году в Париже книжный график и аниматор Александр Алексеев снял мультипликационный фильм «Нос», применив изобретённую им ещё в 1930-е годы оригинальную технику анимации – игольчатый экран[577]. До этого Алексеев дважды использовал эту технику в кинематографе – в коротком анимационном фильме «Ночь на Лысой горе» на музыку Мусоргского по повести Гоголя и в анимационном прологе к «Процессу» Орсона Уэллса по роману Кафки. Сам выбор произведений ясно характеризует стилевые предпочтения мультипликатора. Ещё один мультфильм по «Носу» снял в 1966 году американский художник и режиссёр Мордикай Герстейн. Действие он перенёс в Питтсбург, а текст озвучил известный в те годы трагикомик Теодор Готтлиб, выступавший под сценическим псевдонимом Брат Теодор. Наконец, в 1997 году на студии братьев Наумовых «МультИздат» был снят мультфильм «Нос майора». В его сюжете режиссёр Михаил Лисовой соединил мотивы, восходящие к произведениям Гоголя, Хлебникова и Хармса.

В 1965 году телеспектакль «Нос» поставила Ленинградская студия телевидения (режиссёр Александр Белинский). В 1970-е годы по повести Гоголя было снято два телефильма. В 1971 году в Польше вышел фильм Станислава Ленартовича со Здзиславом Маклякевичем в роли майора Ковалёва. В 1977 году на советские телеэкраны вышел фильм Ролана Быкова, в котором он исполнил все главные роли – Ковалёва, Носа и цирюльника Ивана Яковлевича. А за несколько лет до этого в пародийном фильме Вуди Аллена «Sleeper» («Спящий» или «Замороженный»), где действие происходит в антиутопическом будущем, проскальзывает неожиданная реминисценция из Гоголя: диктатор, от которого остался только нос, продолжает существовать в этом качестве почти целый год. Правящая элита пытается клонировать диктатора из клеток носа, но его уничтожает главный герой, замороженный в 1973 году и проснувшийся 200 лет спустя[578].

Николай Гоголь. «Записки сумасшедшего»

О чём эта книга?

Написанная от первого лица история петербургского мелкого чиновника Аксентия Ивановича Поприщина, постепенно погружающегося в безумие. Закомплексованный немолодой чиновник, влюблённый в дочь своего начальника и регулярно читающий в газетах внешнеполитические новости, начинает воображать себя испанским королём Фердинандом VIII (в действительности никогда не существовавшим) и в конце концов оказывается в лечебнице для умалишённых.

Когда она написана?

Гоголь работает над «Записками сумасшедшего» в августе – октябре 1834 года. Повесть связана с более ранними замыслами писателя (незаконченная комедия «Владимир III степени», «Записки сумасшедшего музыканта»). Толчком к написанию послужила застольная беседа с неким врачом об особенностях поведения душевнобольных.

Как она написана?

Повесть состоит из 20 фрагментов. Если вначале перед нами – теоретически – в самом деле дневниковые записи Поприщина, то ближе к концу условность этой формы становится очевидной: потерявший контакт с реальностью и заточённый в доме для умалишённых человек едва ли имеет возможность записывать свои мысли – скорее перед нами фиксация сбивчивого внутреннего монолога. Синтаксис повести также ближе к устной, а не к письменной речи – но это речь, на которую влияют стереотипные формулы и обороты романтической словесности.

Все записи датированы первоначально октябрём-декабрём некоего (по содержанию – 1833) года. Начиная с двенадцатого фрагмента, даты становятся абсурдными («Год 2000 апреля 43-го числа», «Мартобря 86-го числа. Между днём и ночью»). Но, судя по содержанию, запись от 86-го мартобря (в которой описано саморазоблачение Поприщина в качестве испанского короля) относится к последним числам декабря, уже после Рождества (так как Поприщин более трёх недель не был на службе). Действие последующих, всё более эксцентричных и бессвязных, фрагментов относится, видимо, к январю – февралю 1834-го.

Разрыв между реальностью и её отражением в сознании Поприщина постепенно возрастает, но реальность вполне реконструируема. Единственное исключение – сюжет с перепиской собачек Фидель и Меджи.

Николай Гоголь. Гравюра Василия Матэ с портрета работы Ильи Репина. 1878 год[579]

Франсиско Гойя. Сумасшедший дом. 1812–1819 годы[580]

Что на неё повлияло?

В числе источников повести Гоголя в первую очередь упоминают произведения Э. Т. А. Гофмана – «Серапионовы братья» (1821) и «Житейские воззрения кота Мурра» (1818). У Гофмана граф П*** воображает себя раннехристианским святым Серапионом. Он, подобно Поприщину, целиком погружён в свой мир, для него отсутствуют пространство и время, он по-своему перетолковывает окружающий мир, общается в своём воображении с Данте и Ариосто. Переписка собак (и вообще сам образ очеловеченного животного, соединяющего в себе антропоморфные и зооморфные черты и со своей точки зрения описывающего человеческий мир) отсылает к «Житейским воззрениям кота Мурра».

Мотив безумия (высокого и низкого) – сквозной мотив романтической новеллы, в том числе русской. В числе таких произведений – три из четырёх новелл, вошедших в книгу Антония Погорельского «Двойник, или Вечера в Малороссии» (1828), «Блаженство безумия» (1833) Николая Полевого и, наконец, незаконченный цикл Владимира Одоевского «Дом сумасшедших», фрагменты которого, написанные в начале 1830-х, вошли в его книгу «Русские ночи» (1844).

Отмечают и ироническую отсылку к «Горю от ума» Грибоедова: Поприщин неловко и безуспешно пытается добиться расположения Софи, дочери своего начальника, в то время как сердце Софьи Фамусовой тронул близкий Поприщину по статусу (но, в отличие от него, молодой и, вероятно, внешне привлекательный) Молчалин.

Не стоит преуменьшать влияния на повесть случайных источников, в том числе описаний лечебниц и патологических случаев, широко печатавшихся в газетах, и произведений бульварно-беллетристического характера (например, повести Фаддея Булгарина «Три листка из дома сумасшедших, или Психическое исцеление неизлечимой болезни», публиковавшейся в начале 1834 года в «Северной пчеле»)[581].

Как она была опубликована?

«Записки сумасшедшего» вошли в сборник «Арабески», вышедший в первой половине января 1835 года (цензурное разрешение – 10 ноября 1834-го). В этом же сборнике напечатаны «Портрет», «Невский проспект», два отрывка из незаконченного романа «Гетьман» и несколько статей Гоголя, посвящённых разным вопросам – от поэзии Пушкина до преподавания географии детям.

Как её приняли?

Анонимный рецензент «Северной пчелы» (газеты, которая упоминается в повести) отметил, что в «Записках сумасшедшего» «есть… много остроумного, смешного и жалкого. Быт и характер некоторых петербургских чиновников схвачен и набросан живо и оригинально»[582]. Писатель и критик Осип Сенковский, в целом положительно оценив повесть, заметил, что «Записки сумасшедшего» «были бы лучше, если бы соединялись какою-нибудь идеею»[583]. Более развёрнут и весьма доброжелателен отзыв Виссариона Белинского: «Возьмите «Записки сумасшедшего», этот уродливый гротеск, эту странную, прихотливую грёзу художника, эту добродушную насмешку над жизнию и человеком, жалкою жизнию, жалким человеком, эту карикатуру, в которой такая бездна поэзии, такая бездна философии, эту психическую историю болезни, изложенную в поэтической форме, удивительную по своей истине и глубокости, достойную кисти Шекспира: вы ещё смеётесь над простаком, но уже ваш смех растворен горечью; это смех над сумасшедшим, которого бред и смешит, и возбуждает сострадание»[584].

Виссарион Белинский. Литография Петра Бореля с рисунка Кирилла Горбунова. 1843 год.

«Записки сумасшедшего» получили доброжелательный отзыв Белинского[585]

Что было дальше?

Образ героя повести – ограниченного «маленького человека», одержимого манией величия, – стал знаковым для русской культуры (сам Гоголь позднее вернётся к этой теме в «Шинели»). Важное влияние имела и форма повести – фиксация заведомо субъективного и неадекватного отражения реальности. В этом смысле диапазон текстов, на которые повлияла повесть, очень широк – от «Записок из подполья» Достоевского до «Палаты № 6» Чехова.

Лев Толстой в 1883 году пишет свой вариант «Записок сумасшедшего», полемический по отношению к Гоголю: его «сумасшедший» – человек, открывший для себя христианскую истину и вступивший в противоречие с укладом общества. Непосредственной рецепцией гоголевской повести стало стихотворение Апухтина «Сумасшедший», герой которого считает себя королём некоей страны. Сюжетная канва знаменитого романса на слова Петра Вейнберга (1859) – «Он был титулярный советник, / Она генеральская дочь» – тоже косвенно отсылает к гоголевской повести. Замечают влияние «Записок сумасшедшего» на поэму Иосифа Бродского «Горчаков и Горбунов» (1965–1968).

Влияние повести распространилось за пределы России. Так, классик китайской литературы Лу Синь во многом под влиянием Гоголя написал «Дневник сумасшедшего» (1918). Наконец, отзвук «Записок сумасшедшего» слышится в «Бледном огне» (1962) Набокова, герой-рассказчик которого, по-видимому, русский эмигрант Боткин, воображающий себя свергнутым с престола королём вымышленной страны Зембла.

Что нам известно о Поприщине?

Аксентий Иванович Поприщин – петербургский чиновник, то есть представитель весьма многочисленной и характерной социальной страты, к которой принадлежали пушкинский Евгений и герои Достоевского. Его чин (титулярный советник, IX класс, соответствует штабс-капитану) довольно скромен, но он занимает должность столоначальника, которая обычно соответствовала более высокому чину – надворного советника (чин VII класса). Другими словами, он возглавляет небольшую команду канцеляристов из 10–12 человек. Производство из титулярных советников в коллежские асессоры (VIII класс) было затруднено, так как этот чин давал потомственное дворянство. Хотя Поприщин упоминает о своём «благородном происхождении», возможно, что на самом деле он сын личного дворянина[586] или однодворца[587]. В этом случае и сам он всего лишь личный дворянин (это звание давалось первым же классным чином[588]). Для сравнения: Башмачкин также титулярный советник, Ковалёв же из «Носа» – коллежский асессор.

«Северная пчела» за 1832 год. В «Записках сумасшедшего» Поприщин читает газету «Северная пчела»[589]

Поприщин служит в департаменте, то есть в одном из управлений министерства, и завидует более выгодной (то есть коррупционной) службе «в губернии» или в судебных палатах. Он также выполняет обязанности канцелярского помощника («чинит перья») у директора департамента – «его превосходительства» – и потому вхож в его дом.

Поприщин нигде не упоминает о своём имении – такового у него, вероятно, нет; нет и крепостных. Из прислуги у него в наличии лишь наёмная кухарка-«чухонка» (то есть финка, что характерно для Петербурга). Он живёт, вероятно, только жалованьем, составляющим примерно 25–30 рублей в месяц серебром (около 100 рублей ассигнациями[590]). Четверть этих денег он отдаёт за квартиру, остального более или менее хватает на одинокое житьё в столице.

Культурный багаж Поприщина весьма ограничен. Он читает «Северную пчелу», популярнейшую газету под редакцией Фаддея Булгарина и Николая Греча, ориентированную на «людей среднего состояния», ходит в театр на незамысловатые спектакли:

Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень смеялся. Был ещё какой-то водевиль с забавными стишками на стряпчих, особенно – на одного коллежского регистратора, весьма вольно написанные, так что я дивился, как пропустила цензура, а о купцах прямо говорят, что они обманывают народ и что сынки их дебошничают и лезут в дворяне. Про журналистов тоже очень забавный куплет: что они любят всё бранить и что автор просит от публики защиты. Очень забавные пьесы пишут нынче сочинители.

Образцом поэзии для него служит популярное стихотворение Николая Николева[591], которое в 1830-е годы кажется уже весьма наивным и архаичным: «Душеньки часок не видя, Думал, год уж не видал; Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я сказал». Но Поприщин слышал имя Пушкина, который для него символизирует «поэта вообще», «главного поэта» (так же как для Хлестакова), и потому приписывает стихотворение Николева Пушкину.

Поприщину сорок два года (возраст по тем временам более чем солидный), и хотя он сам убеждает себя, что в этом возрасте «по-настоящему, только что начинается служба», очевидно, что на самом деле у него нет особых жизненных перспектив. Фамилия героя, произведённая от слова «поприще», оказывается, таким образом, жалкой насмешкой.

Другими словами, Поприщин – типичный «маленький человек». Обида на мир порождает у него комплекс неполноценности. Его мания величия – своего рода форма безнадёжного и жалкого бунта.

Какие политические события имеет в виду Гоголь?

«Северная пчела» имела практически монопольное (среди немногочисленных частных газет) право печатать политические известия. Поскольку какого-либо гласного обсуждения внутренних проблем страны не допускалось, это компенсировалось международными новостями, которым уделялось большое внимание. Осенью 1833 года практически в каждом номере газеты печатались новости из Испании (перепечатки из иностранной прессы).

Суть проблемы состояла в следующем.

В Испании с XVIII века действовало салическое право, не допускавшее восшествия на престол женщин и престолонаследия по женской линии. Но в 1830 году король Фердинанд VII, не имевший сыновей, издал Прагматическую санкцию, открывавшую женщинам путь к престолу. После смерти Фердинанда 29 сентября 1833 года его трёхлетняя дочь донна Изабелла была провозглашена королевой; это вызвало протест дона Карлоса, брата покойного короля, и его сторонников. В результате в Испании началась гражданская война. Сторонники Изабеллы были астроены более либерально, дон Карлос выступал под знамёнами религии и абсолютизма. Опорой их были северные провинции страны, в частности Страна Басков. Англия, Франция и Португалия поддержали Изабеллу, Россия сохраняла нейтралитет. К 1839 году карлисты потерпели поражение, но в течение XIX века ещё дважды инициировали долгие и кровопролитные войны, а во время Гражданской войны 1936–1939 годов активно поддерживали Франко. В настоящее время испанский престол занимает прапраправнук Изабеллы Филипп VI, а карлистским претендентом является Карлос Хавьер, герцог Пармский.

В конце повести упоминается алжирский дей. Деи – выборные (войском) и по существу полунезависимые правители Алжира, считавшиеся наместниками турецкого султана. В 1830 году дей Хусейн III был низложен вторгшимися французскими войсками, а страна оккупирована. Этот эпизод также широко обсуждался в «Северной пчеле». В посмертных публикациях «Записок сумасшедшего» слово «дей» было принято за опечатку и заменено на более привычное, но бессмысленное в данном контексте «бей». Текстологическое недоразумение иногда сохраняется по сей день. В рукописи, однако, вместо алжирского дея стоит «французский король» (изменения были внесены по требованию цензуры). В ряде изданий XX века этот (доцензурный) вариант восстановлен. О событиях во Франции упоминается и в начале повести. Июльская революция 1830 года и последующие события во французской политике также принимались в России близко к сердцу. Поприщин считает своим (то есть Фердинанда VIII) главным врагом князя Жюля Огюста Мари Армана Полиньяка – французского премьер-министра в 1829–1830 годах, который был низложен Июльской революцией и в 1833-м находился в заключении.

Почему Поприщин воображает себя именно испанским королём?

Испания в европейской культуре с конца XVIII века выполняет роль идеальной романтической страны. Испанская экзотика (сводящаяся обычно к набору стереотипов) чем дальше, тем больше используется писателями. С Испанией связано действие как многих ключевых произведений романтизма («Мельмот Скиталец» Мэтьюрина[592], «Дон Жуан» Байрона, «Театр Клары Газуль» и «Кармен» Мериме, «Каменный гость» Пушкина, первые редакции «Демона» Лермонтова), так и опусов, принадлежащих к низовой романтической культуре и пародируемых Козьмой Прутковым. Если говорить о более поздних текстах, можно вспомнить популярный роман Георга Борна[593] «Тайны Мадридского двора» (1870); любопытно, что его героиня – развратная королева Изабелла II, та самая донна Изабелла, чьё восшествие на трон спровоцировало сумасшествие Поприщина.

Легион в наступлении во время Первой карлистской войны. Литография. 1837 год[594]

В 1834 году мода на испанскую экзотику лишь начиналась. Но даже до человека с образовательным статусом Поприщина вполне мог дойти, скажем, романс Глинки на стихи Пушкина «Я здесь, Инезилья…», изданный вместе с нотами в 1830 году и сразу получивший популярность. Вместе с газетными известиями это могло повлиять на направление и тему его бреда.

Что означает безумие в эстетике романтизма?

Если для эпохи Просвещения утрата рассудка есть абсолютное и самоочевидное зло, то романтизм переосмысляет эту идею. Безумие, приводящее человека к конфликту с реальностью, но открывающее ему тайны, недоступные простым смертным, активизирующее его творческие потенции, – постоянный мотив романтической культуры. Цитируя Мишеля Фуко, можно сказать, что для романтиков (и постромантиков) «нелепые образы безумия на самом деле являются элементами некоего труднодостижимого, скрытого от всех, эзотерического знания».

Гофмановский Серапион в своём безумии сохраняет высокие стороны своей личности, он живёт в возвышенных, благородных грёзах. Одоевский в статье «Кто сумасшедшие?»[595], которая должна была стать предисловием к циклу «Дом сумасшедших», пишет:

Состояние сумасшедшего не имеет ли сходства с состоянием поэта, всякого гения-изобретателя? В самом деле, что мы замечаем в сумасшедших? В них все понятия, все чувства собираются в один фокус; у них частная сила одной какой-нибудь мысли втягивает в себя всё сродственное этой мысли из всего мира, получает способность… отрывать части от предметов, тесно соединённых между собою для здорового человека, и сосредоточивать их в какой-то символ.

Героями новелл Одоевского были великие творцы – Бетховен, Пиранези[596] и другие, чьи образы соответственно перетолковывались: подчёркивалась их «странность», исключительность, разрыв с миром обыденной логики.

Очень любопытно пересекается с гоголевским сюжет повести Николая Полевого «Блаженство безумия» (1833). Герой её, Антиох (ещё более экзотическое имя, чем Аксентий), – петербургский чиновник, который влюбляется в Адельгейду, приёмную дочь «шарлатана» Шреккенфельда, и погружается в мистическое безумие. Легко увидеть в «Записках сумасшедшего» пародию на выспреннюю повесть Полевого или её травестию.

В поэзии мотив романтического безумия присутствует у Пушкина («Не дай мне Бог сойти с ума…», 1833) и у Тютчева («Безумие», 1830). У Пушкина антитезой субъективного счастья безумца, открывающего для себя таинственный (и, возможно, фиктивный, несуществующий) мир «нестройных, чудных грез», становятся прозаически описанные отношения его с внешним миром. У Тютчева претензии «безумья жалкого» на знание тайн мира заведомо ложны – и сама эта ложность трагична. Таким образом, оба поэта противопоставляют свою картину мира романтическому мейнстриму. Есть версия, что стихотворение Пушкина написано под впечатлением встречи с давно уже психически нездоровым Константином Батюшковым[597]. Однако судьба Батюшкова, который для нас воплощает образ возвышенного безумца, не воспринималась таким образом современниками и вообще не стала предметом культурного переживания в своё время.

Гоголь со своей стороны тоже демифологизирует безумие. Заурядный человек, лишившись рассудка, не получает доступа к лучшему и высшему миру, но теряет своё место в мире посюстороннем. В этом смысле «Записки сумасшедшего» перекликаются с написанной в том же году «Пиковой дамой» Пушкина. В 1833 году был написан «Медный всадник», который Гоголю, с высокой вероятностью, мог быть известен в рукописи. Евгения и Поприщина объединяет не только социальный статус и бедность, но и то, что безумие обоих связано с событиями «большой истории». Безумие Евгения – расплата за его бунт, так же как безумие Германна в «Пиковой даме» – расплата за попытку обмануть судьбу. Но в обоих случаях душевная болезнь лишена светлой, возвышенной стороны, болезнь здесь – только кара, а не дар.

Как лечили психические расстройства в первой половине XIX века?

Лечение психических расстройств в ту пору в большинстве случаев сводилось к механическому воздействию на организм, зачастую весьма жестокому. Практиковалось связывание, ограничение движения, различные «мешки» и «маски», принудительное стояние в неудобной позе, порка, кровопускания «до обморока», прижигания калёным железом, удары током и «вращательные машины», медикаменты, вызывающие тошноту.

Очень широко использовалась гидротерапия, описанная и у Гоголя: «Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду!» Виды её были многообразны. Иногда использовали ледяной душ с сильным напором, иногда воду капали на голову больному узкой струйкой из тонкой трубки.

Цели такого лечения были двояки, – с одной стороны, пресечь физическое «буйство» больного. С другой – прервать «цепь бессвязных идей» и вернуть больного к реальности.

Поприщин, возможно, содержался в доллгаузе (корпусе для умалишённых) Обуховской больницы на Фонтанке (знаменитом «жёлтом доме») – там же, где и Германн из «Пиковой дамы». В 1821 году доллгауз выглядел так[598]:

В каждом коридоре находится 15 дверей, ведущих к такому же числу камер… всего для мужского и женского пола по 15 комнат. В каждой из сих комнат находится окно с железной решёткой, деревянная, прикреплённая к полу кровать и при оной ремень для привязывания беспокойных умалишённых.

Продолжить чтение

Страницы: «« « 12345678