Далекие часы Мортон Кейт
Люси переступила с ноги на ногу, между ними воцарилась тяжелая тишина, и Саффи осознала, что теперь ее очередь. На языке вертелись несколько слов, но она была не в силах их произнести.
— Я выхожу замуж, — повторила Люси, на этот раз более медленно и с некоторой осторожностью, которая позволяла предположить, что она и сама еще не свыклась с этой мыслью.
— Ах, Люси, какая чудесная новость! — Саффи внезапно прорвало. — И кто же этот счастливчик? Где вы познакомились?
— Вообще-то, — покраснела Люси, — мы познакомились здесь, в Майлдерхерсте.
— Неужели?
— Это Гарри Роджерс. Я выхожу за Гарри Роджерса. Он сделал мне предложение, и я согласилась.
Гарри Роджерс. Имя казалось смутно знакомым; Саффи была уверена, что ей известен упомянутый джентльмен, но она никак не могла вспомнить его лица. Надо же, как неловко! Она ощутила, что краснеет, и прикрыла замешательство широкой улыбкой, в надежде, что это убедит Люси в радости хозяйки.
— Конечно, мы знаем друг друга много лет, ведь он так часто навещал замок, но встречаться начали всего пару месяцев назад. Весной, сразу после того, как забарахлили напольные часы.
Гарри Роджерс. Неужели это маленький заросший часовщик? Но он не был ни красив, ни галантен, ни, насколько Саффи могла судить, хотя бы отдаленно остроумен. Он был самым обыкновенным человеком, которого интересовали только беседы с Перси о состоянии замка и механизмах часов. Как казалось Саффи, он был довольно любезным, и Перси всегда отзывалась о нем с теплотой (пока Саффи в шутку не попросила сестру вести себя поосторожнее, не то он влюбится в нее); тем не менее он ничуть не подходил Люси с ее хорошеньким личиком и жизнерадостным смехом.
— Но как это случилось?
Вопрос вылетел так быстро, что Саффи не успела его удержать. Люси, по-видимому, не обиделась и ответила откровенно — немного поспешно, как показалось Саффи, словно ей самой нужно было услышать ответ, чтобы понять, как такое могло произойти.
— Он приходил проверить часы, а я закончила работу пораньше, потому что мать плохо себя чувствовала, и мы случайно столкнулись по дороге к двери. Он предложил подвезти меня домой, и я согласилась. Мы подружились, а потом, когда мать умерла… Ну, он был очень внимателен. Настоящий джентльмен.
Повисла пауза, за пологом которой обе женщины мысленно проигрывали этот сценарий в весьма различных подробностях. Саффи испытывала не только удивление, но и любопытство. Вероятно, в ней пробудилась писательница; ей не терпелось выяснить, что обсуждали эти двое в небольшом автомобильчике мистера Роджерса; как именно простая любезность расцвела в любовную связь.
— И вы счастливы?
— О да, — улыбнулась Люси. — Да, я счастлива.
— Что ж. — Саффи заставила себя улыбнуться. — Тогда я очень счастлива за вас. Непременно приведите его на чашечку чая. Устроим скромный праздник.
— О нет, — покачала головой Люси. — Нет. Вы очень добры, мисс Саффи, но, мне кажется, лучше не стоит.
— Почему же? — удивилась Саффи и в тот же миг прекрасно поняла почему и испытала прилив смущения, что повела себя так неосторожно.
Люси была слишком правильной, чтобы обрадоваться обеду со своими хозяевами, в особенности с Перси.
— Мы бы не желали поднимать шум, — пояснила экономка. — Мы оба немолоды. Долгой помолвки не будет; ждать нечего, ведь на дворе война.
— Но ведь Гарри в его возрасте, конечно, не отправится…
— О нет, ничего такого. Но он будет исполнять свой долг в отряде мистера Поттса. Знаете, он был на первой войне, сражался в битве при Пашендейле. Вместе с моим братом… вместе с Майклом.
На лице Люси появилось непривычное выражение — вариант гордости, догадалась Саффи, робкого удовольствия, пронизанного смущением. Разумеется, все дело в новизне, недавней перемене обстоятельств. Люси пока не свыклась с положением женщины, которая выходит замуж, которая является частью пары, у которой есть партнер-мужчина и которая сияет его отраженной славой. Саффи приятно было на нее смотреть; она не знала человека, заслуживающего счастья больше, чем Люси.
— Что ж, звучит весьма разумно, — похвалила она. — И вы, конечно, возьмете несколько выходных перед свадьбой и после. Возможно, я смогу…
— Вообще-то… — Люси поджала губы и уставилась в пространство над левым плечом Саффи. — Именно об этом я и должна с вами поговорить.
— Вот как?
— Да, — улыбнулась Люси, но не легко и счастливо, улыбка сразу увяла, оставив вместо себя только легкий вздох. — Видите ли, это довольно неловко, но Гарри хотел бы… то есть он считает, что, когда мы поженимся, мне лучше сидеть дома, вести хозяйство и вносить свой вклад в дело фронта. — Возможно, Люси так же, как и Саффи, остро ощутила, что этого объяснения недостаточно, и быстро добавила: — И на тот случай, если Господь благословит нас детьми.
И тогда у Саффи словно пелена с глаз упала. То, что было размытым, стало резким и четким: Люси любит Гарри Роджерса не больше, чем Саффи, просто она хочет ребенка. Удивительно, что Саффи сразу не сообразила; теперь, когда все прояснилось, это казалось таким простым. Если честно, причиной замужества экономки не могло быть что-то иное. Гарри дал Люси единственный, последний шанс; какая женщина на ее месте приняла бы другое решение? Саффи потеребила свой медальон, провела большим пальцем по замочку и испытала прилив сопереживания Люси, сестринской любви и солидарности, такой сильный, что ее охватило внезапное желание все высказать экономке, признаться, что она, Саффи, как никто понимает ее чувства.
Она открыла рот, собираясь это сделать, но не нашла слов. Тогда она чуть улыбнулась, моргнула и с изумлением ощутила, что к глазам подступила волна жарких слез. Люси тем временем отвернулась, что-то ища в карманах, и Саффи, пытаясь собраться с силами, украдкой взглянула в окно, где единственная черная птица парила в невидимом потоке теплого воздуха.
Она снова моргнула, и все подернуло дымкой. До чего глупо плакать! Конечно, виноваты война, неуверенность и осточертевшие, ненавистные окна!
— Я тоже буду скучать по вам, мисс Саффи. По всем вам. Я больше половины жизни провела в Майлдерхерсте; всегда считала, что окончу свои дни здесь. — Люси немного помедлила. — Это не слишком ужасно звучит?
— На редкость ужасно.
Саффи улыбнулась сквозь слезы и снова дотронулась до медальона. Она будет безмерно скучать по Люси, но это не единственная причина ее слез. Она больше не открывала медальон; ей не нужна была фотография, чтобы увидеть его лицо. Лицо юноши, которого она любила и который любил ее. Будущее простиралось впереди, и все было возможно; все, что угодно. Пока ее не лишили всего…
Но Люси ничего об этом не знала, а если и знала, если за долгие годы соткала разрозненные ниточки в печальную картину, она была достаточно благовоспитанной, чтобы никогда об этом не упоминать. Даже сейчас.
— Свадьба назначена на апрель, — тихо сообщила она, протягивая Саффи конверт, который достала из кармана.
«Просьба об увольнении», — догадалась Саффи.
— Мы поженимся весной. В деревенской церкви, как можно скромнее. Никакой шумихи. Я с радостью останусь у вас до тех пор, но пойму, если… — В глазах экономки блеснули слезы. — Простите, мисс Саффи, что не поставила вас в известность заранее. Особенно в такое время, когда прислугу почти не найти.
— Чепуха, — отмахнулась Саффи и поежилась, внезапно осознав, что сквозняк холодит ее влажные щеки. Она достала платок, промокнула слезы, испачкав ткань пудрой, и воскликнула в притворном ужасе: — О господи! Ну и видок у меня, наверное. — Она улыбнулась Люси. — Все, хватит извинений. Вы не передумаете, а плакать вам точно не стоит. Любовь — это праздник, а не горе.
— Да, — кивнула Люси, ничуть не похожая на влюбленную женщину. — Что ж, тогда прощайте.
— Прощайте.
— Мне пора.
— Да.
Саффи не курила, терпеть не могла запах и вкус табака, но в тот миг пожалела об этом. Хорошо бы занять чем-то руки. Она сглотнула, чуть выпрямилась и собралась с духом — она часто черпала силы, представляя себя Перси…
О боже. Перси.
— Люси?
Экономка, собиравшая пустые чашки, обернулась.
— А как же Перси? Она знает о Гарри? Знает, что вы покидаете нас?
Люси побледнела и покачала головой.
В желудке Саффи вспыхнул тревожный пожар.
— Возможно, мне следует?..
— Нет, — отрезала Люси со слабой, но отважной улыбкой. — Нет. Это мой долг.
4
Перси не пошла домой. Не пошла она и в сельский клуб, чтобы помочь с распределением консервированной солонины. Позже Саффи обвинит ее в том, что она нарочно не забрала эвакуированного ребенка, что она никогда и не хотела его брать. Однако, хотя в этом последнем обвинении была доля правды, отсутствие Перси в клубе не имело отношения к Саффи, а только к сплетням миссис Поттс. Кроме того, как она напомнила сестре-близнецу, все закончилось хорошо: Юнипер, непредсказуемая, обожаемая Юнипер, случайно заглянула в деревню и забрала Мередит в замок. Тем временем Перси, в некоем оцепенении покинув собрание Женской добровольной службы, забыла о своем велосипеде и отправилась по Хай-стрит пешком, уверенной поступью, высоко подняв голову. Для всего мира она казалась человеком, имеющим в кармане список из сотни дел, которые необходимо выполнить к ужину. Никто бы не догадался, что она — ходячая рана, призрачное эхо былой Перси. Она сама не поняла, как забрела в парикмахерскую, но онемевшие ноги привели ее именно туда.
Волосы Перси всегда были длинными и светлыми, хотя и не такими длинными, как у Юнипер, и не такими золотистыми, как у Саффи. Перси не слишком переживала на этот счет; ей было наплевать на свое главное украшение. Пока Саффи отращивала волосы, поскольку была тщеславна, а Юнипер не подстригала свои, поскольку тщеславна не была, Перси сохраняла их длинными просто потому, что так нравилось папе. Он считал, что девушки должны быть хорошенькими, а его дочерям в особенности следует обладать длинными светлыми волосами, волнами ниспадающими на спину.
Перси вздрагивала, пока парикмахерша мочила и расчесывала ее волосы, отчего они стали тусклыми и прилизанными. Металлические лезвия невозмутимо зашелестели у нее на затылке; первый локон упал на пол и остался лежать неподвижно и мертво. Перси ощутила легкость.
Парикмахерша была шокирована просьбой Перси и несколько раз уточнила, уверена ли она.
— Но ваши кудри такие прелестные, — печально произнесла она. — Вы правда хотите их отрезать?
— Правда.
— Но вы же себя не узнаете!
«Не узнаю», — подумала Перси, и эта мысль ее обрадовала. Сидя в кресле, все еще в тумане, Перси посмотрела на свое отражение в зеркале и застигла себя врасплох. Зрелище ее встревожило. Стареющая женщина накручивает на ночь волосы на лоскутки с целью получить девические кудри, в которых ей отказано природой! Подобная тщета годится разве что для романтичной Саффи, которая до сих пор не готова отказаться от былых мечтаний и признать, что рыцарь в сияющих доспехах не явится, что она навсегда останется в Майлдерхерсте; но для Перси она попросту смехотворна. Для Перси-прагматика, Перси-педанта, Перси-хранительницы.
Ей следовало отрезать волосы много лет назад. Новая прическа была аккуратной и лаконичной, и хотя лучше выглядеть она не стала, ей было достаточно того, что выглядит она по-другому. С каждым щелчком ножниц что-то внутри ее освобождалось от старой идеи, за которую она невольно цеплялась, и когда наконец молоденькая парикмахерша отложила ножницы и несколько наивно спросила: «Ну вот, дорогуша. Разве не хорошо?» — Перси проигнорировала раздражающую снисходительность в ее голосе и с некоторым удивлением согласилась, что да, несомненно, хорошо.
Мередит ждала уже много часов, сначала стоя, потом сидя, затем сгорбившись на деревянном полу сельского клуба Майлдерхерста. Время еле тянулось, поток фермеров и местных леди окончательно иссяк, за окнами повисла темнота, и Мередит задумалась, какая ужасная судьба ее ждет, если ее вообще не выберут, если она никому не понравится. Неужели следующие несколько недель она проведет здесь, одна-одинешенька, в пронизанном сквозняками клубе? От одной только мысли об этом стекла ее очков запотели, и все вокруг стало размытым.
И тут вошла она. Ворвалась в клуб, будто ослепительный ангел, персонаж придуманной истории, и подняла Мередит с холодного твердого пола. Словно откуда-то знала, благодаря некой магии или шестому чувству — чему-то, что науке еще предстоит открыть, — что в ней нуждаются.
Ее появление ускользнуло от Мередит, которая старательно протирала стекла очков подолом юбки, но девочка ощутила, как воздух словно заискрил; среди щебечущих женщин воцарилась неестественная тишина.
— О, мисс Юнипер, — сказала одна из них, пока Мередит неловко возвращала очки на нос и моргала, уставившись на стол с напитками. — Какая неожиданность! Чем мы можем помочь? Вы случайно не мисс Блайт ищете? Так странно, но мы не видели ее с середины дня…
Девушка, которую, по-видимому, звали мисс Юнипер, оборвала женщину взмахом руки и сообщила:
— Хочу забрать своего эвакуированного. Не утруждайте себя. Я вижу ее.
Она прошла мимо детей в переднем ряду, и Мередит еще несколько раз моргнула, взглянула через плечо и поняла, что позади никого не осталось. Она обернулась как раз вовремя, чтобы обнаружить, что восхитительная особа стоит прямо над ней.
— Готова? — спросила незнакомка, небрежно, легко, будто они были старыми подругами и все это планировалось заранее.
Позже, после того как Перси умудрилась потерять несколько часов у ручья — сидела, скрестив ноги, на гладком обкатанном камне и пускала кораблики из всего, что попадалось под руку, — она вернулась к церковному клубу забрать велосипед. За чудесным теплым днем наступил прохладный вечер, и когда Перси поехала к замку, сумерки уже укрыли холмы.
От отчаяния мысли Перси путались, и она пыталась в них разобраться, давя на педали. Помолвка была катастрофой сама по себе, но глубже всего ее задела двуличность. Все это время — ведь предложению должен был предшествовать период ухаживаний — Гарри и Люси украдкой встречались у нее за спиной, миловались у нее под носом, как если бы она была для них никем, ни возлюбленной, ни хозяйкой. Предательство жгло ее грудь раскаленным железом; ей хотелось кричать, раздирать себе лицо, и ему и ей тоже, царапать и бить их обоих за то, что они ранили ее. Вопить, пока не сядет голос, принимать удары, пока не притупится боль, закрыть глаза и никогда больше не открывать.
Но она ничего подобного не сделает. Перси Блайт так себя не ведет.
Темнота за верхушками деревьев затягивала синевой далекие поля; стая черных птиц вспорхнула и полетела в сторону Ла-Манша. Бледный контур луны, еще не сияющий, безжизненно висел в тени. Перси лениво подумала, не прилетят ли сегодня бомбардировщики.
С коротким вздохом она коснулась рукой непривычно обнаженной кожи на задней стороне шеи; затем, когда дыхание вечера мазнуло ее по лицу, быстрее надавила на педали. Гарри и Люси поженятся, никакие слова или поступки Перси этого не изменят. Слезы не помогут, как и упреки. Что сделано, то сделано. Перси остается лишь составить новый план и следовать ему. Исполнять свой долг, как всегда.
Достигнув наконец ворот Майлдерхерста, она преодолела шаткий мостик и спрыгнула с велосипеда. Хотя Перси почти весь день просидела, она ощущала странную усталость. Усталость до кончиков пальцев. Ее кости, глаза и руки стали рыхлыми, как будто слепленными из песка. Она была словно резиновый жгут, который закрутили слишком сильно, а потом раскрутили, и теперь он болтается, растянутый и потрепанный, вялый и бесформенный. Перси пошарила в сумке и отыскала сигарету.
Она прошла последнюю милю, толкая велосипед и куря, и остановилась, лишь завидев замок. Почти незаметный, он возвышался черным арсеналом на фоне темно-синего неба; ни лучика света. Шторы задернуты, ставни захлопнуты, приказ о затемнении выполнен точно. Это хорошо. Не хватало еще, чтоб Гитлер положил глаз на ее замок.
Бросив велосипед, она легла рядом на прохладную ночную траву. Выкурила еще сигарету. Затем еще одну, последнюю. Свернулась клубком на боку и прижала ухо к земле, прислушиваясь, как учил папа. «Наша семья, наш дом воздвигнуты на фундаменте слов, — повторял он снова и снова, — фамильное древо переплетено с фразами-ветвями». Высказанные мысли слой за слоем впитались в почву садов, так что стихотворения и пьесы, проза и политические трактаты обязательно прозвучат, когда это потребуется. Предки, которых она никогда не видела, которые умерли до ее рождения, оставили после себя слова, слова, слова, которые перекликаются друг с другом, обращаются к ней из могил, так что она никогда не останется в одиночестве.
Через некоторое время Перси встала, собрала вещи и молча направилась к замку. Темнота поглотила сумерки; явилась луна, прекрасная предательская луна, протянувшая бледные пальцы над пейзажем. Отважная полевка метнулась через серебристый простор лужайки; на пологих склонах полей задрожала тонкая трава, и леса окутались мраком.
Приближаясь, Перси слышала голоса: Саффи, Юнипер и еще один, голос ребенка, девочки. Позволив себе мгновение помедлить, Перси поднялась на первую ступеньку, затем на вторую, вспоминая, как тысячи раз вбегала в эту дверь, спеша увидеть будущее, узнать, что ее ждет.
Стоя на крыльце, держась за ручку двери собственного дома, она дала клятву и взяла в свидетели деревья-великаны Кардаркерского леса. Она — Персефона Блайт из замка Майлдерхерст. В ее жизни есть и другие достойные любви вещи, немного, но все же. Ее сестры, отец и, конечно, их замок. Она старшая… пускай всего на несколько минут… наследница папы, единственная, кто разделяет его любовь к камням, сердцу, секретам этого дома. Она соберется с духом и продолжит жить дальше. И с этого момента ее долгом будет оберегать своих любимых, делать все, что потребуется, чтобы оградить их покой.
III
Похищения и встречные обвинения
1992 год
Сестры Блайт едва не потеряли Майлдерхерст в 1952 году. Замок нуждался в немедленном ремонте, финансы семьи Блайт пребывали в плачевном состоянии, а Национальный трест мечтал прибрать поместье к рукам и начать его реставрацию. Казалось, сестрам не остается ничего другого, как переехать в дом поменьше, продать поместье чужим людям или передать его Тресту, чтобы тот мог начать «сохранять гордость и славу зданий и садов». Но ничего подобного они не сделали. Вместо этого Перси Блайт открыла замок для посещения, продала несколько участков окружающих земель и сумела наскрести достаточную сумму, чтобы оставить старый дом.
Я знала это, поскольку большую часть солнечных августовских выходных провела в местной библиотеке, закопавшись в микрофильмированные выпуски «Майлдерхерст меркьюри». Оглядываясь назад, я понимаю, что, сообщив отцу, будто происхождение «Подлинной истории Слякотника» — великая литературная загадка, я словно забыла коробку шоколадных конфет рядом с малышом и понадеялась, что он не тронет их. Папа обожает добиваться поставленной цели, и ему понравилась мысль, что он разгадает тайну, которая десятилетиями мучила академиков. У него возникла собственная теория: в сердце готического романа лежит подлинная история старинного похищения ребенка; достаточно лишь доказать это, и его ждут слава, известность и полное удовлетворение. Однако, прикованный к постели, вынюхивать он не мог, так что посредник неизбежно был избран и отправлен на охоту. И этим посредником стала я. Отцу я потакала по трем причинам: во-первых, он выздоравливал после сердечного приступа, во-вторых, его теория была не так уж глупа, в-третьих, и это самое главное, благодаря письмам матери мой интерес к Майлдерхерсту разгорелся в настоящий пожар.
Наводить справки я, как обычно, начала, обратившись к Герберту с вопросом, не слышал ли он о нераскрытых случаях похищения детей в начале века. Одна из моих любимых черт Герберта — а список таковых весьма длинен — его способность находить среди несомненного хлама именно те сведения, которые нужно. Для начала, его дом высокий и узкий, четыре квартиры соединены в одну; наш офис и печатный станок занимают первый и второй этажи, чердак отдан под хранение, а в полуподвальном этаже живут сам Герберт и Джесс. Все стены во всех комнатах завалены книгами: старыми книгами, новыми книгами, первыми изданиями, изданиями с автографами, двадцать третьими изданиями, с великолепным и здоровым пренебрежением к показухе составленными вместе на разномастных импровизированных стеллажах. И все же в голове Герберта существует каталог коллекции, его собственная справочная, так что у него всегда наготове каждое прочитанное слово. При виде того, как он фокусируется на задаче, поистине захватывает дух: сначала его внушительный лоб хмурится, покуда он обдумывает запрос, затем в воздух взмывает палец, изящный и гладкий, как свечка, и Герберт безмолвно хромает к дальней стене с книгами, где палец вольно парит над корешками, словно намагниченный, пока наконец не выдвигает нужный том.
Я спрашивала Герберта о похищении, не слишком надеясь на удачу, так что особенно не удивилась, когда он почти не смог помочь. Заверив его, что расстраиваться ни к чему, я отправилась в библиотеку, на полуподвальном этаже которой подружилась с очаровательной пожилой леди, которая явно всю жизнь только меня и ждала.
— Подпишите вот здесь, дорогая, — радостно проворковала она, указывая на планшет с листком бумаги и ручку и нависая надо мной, пока я заполняла соответствующие колонки. — А, «Биллинг энд Браун», чудесно. Один мой старинный приятель, упокой Господи его душу, опубликовал свои мемуары в «Биллинг энд Браун» лет тридцать назад.
Немногие люди проводили то дивное лето в лабиринтах библиотеки, так что я легко смогла подключить мисс Йетс к своим поискам. Мы замечательно проводили время вместе, прочесывая архивы, и обнаружили три нераскрытых случая похищения детей в районе Кента в викторианскую и эдвардианскую эпоху и множество газетных сообщений, касающихся семьи Блайт или замка Майлдерхерст. Среди последних имелась прелестная полурегулярная колонка с советами по домоводству, которую Саффи Блайт вела в пятидесятых и шестидесятых; множество статей о литературном успехе Раймонда Блайта и несколько передовиц о грозящей семейству потере Майлдерхерста в 1952 году. В то время Перси Блайт дала интервью, в котором эмоционально подчеркнула: «Дом — не просто совокупность материальных составляющих; это хранилище воспоминаний, сосуд всего, что происходило в его стенах. Этот замок принадлежит моей семье. Он принадлежал моим предкам за сотни лет до моего рождения, и я не желаю видеть, как он переходит в руки людей, намеренных сажать ели и сосны в его древних лесах».
Также в статье приводилось интервью довольно дотошного представителя Национального треста, который сокрушался о нереализованной возможности применить новую схему разбивки сада и возрождения былой славы поместья: «Как горько сознавать, что величайшие поместья Британии будут утрачены в ближайшие десятилетия из-за банальной несговорчивости тех, кто неспособен понять, что в наши скудные и суровые времена обращаться с национальными сокровищами как с простыми жилыми домами граничит с кощунством». Когда его спросили о планах Треста касательно Майлдерхерста, он вкратце набросал программу работ, в том числе «ремонт несущих конструкций самого замка и полную реставрацию сада». Разве не о том же мечтала для своего фамильного поместья сама Перси Блайт?
— В те времена люди относились к Тресту с недоверием, — сказала мисс Йетс, когда я обратила на это ее внимание. — Пятидесятые были сложным периодом: в Хидкоте вырубили вишневые деревья, в Уимполе уничтожили аллею, и все ради некой универсальной исторической миловидности.
Эти два примера мало что для меня значили, но «универсальная историческая миловидность» не слишком вязалась со знакомой мне Перси Блайт. Я продолжила чтение, и многое разъяснилось.
— Здесь написано, что Трест собирался восстановить ров. — Я взглянула на мисс Йетс, которая наклонила голову в ожидании уточнений. — Раймонд Блайт велел засыпать ров после смерти матери близнецов, это было нечто вроде символического мемориала. Сестрам не понравились планы Треста воссоздать его. — Я откинулась на спинку стула, чтобы растянуть поясницу. — Чего я не понимаю, так это как для них вообще настали столь тяжелые времена. «Слякотник» — классика, бестселлер и остается им до сих пор. Несомненно, авторских отчислений должно было хватить, чтобы уберечь сестер от беды.
— Звучит разумно, — согласилась мисс Йетс. — Знаете, я уверена, что…
Она нахмурилась и вернулась к довольно большой стопке распечаток на столе перед нами. Она листала страницы туда-сюда, пока не выхватила одну и не поднесла прямо к носу.
— Есть! Вот она. — Библиотекарша протянула мне газетную статью, датированную тринадцатым мая 1941 года, и взглянула поверх очков в форме полумесяцев. — Очевидно, Раймонд Блайт проявил немалую щедрость в своем завещании.
Статья была озаглавлена «Щедрый дар литературного покровителя спасает институт» и сопровождалась фотографией улыбающейся женщины в джинсовом полукомбинезоне с экземпляром «Слякотника» в руках. Я просмотрела текст и убедилась, что мисс Йетс права: львиная доля авторских отчислений после смерти Раймонда Блайта была поделена между католической церковью и еще одной группой.
— Институт Пембрук-Фарм, — медленно прочитала я. — Здесь говорится, что это группа защитников окружающей среды из Суссекса. Они занимались продвижением рационального природопользования.
— Значительно опередили свое время, — заметила мисс Йетс.
Я кивнула.
— Может, проверим картотеку наверху? — предложила она. — Посмотрим, что еще можно найти.
Мисс Йетс так обрадовалась новому повороту событий, что ее щеки порозовели, и я показалась себе жестоким чудовищем, когда ответила:
— Нет, сегодня нет. Боюсь, мне не хватит времени.
Она печально поникла, и мне пришлось добавить:
— Очень жаль, но отец ждет отчета об исследовании.
Это было правдой, однако домой я отправилась не сразу. Боюсь, я была немного неискренней, заявив, что с радостью посвятила выходные папиным библиотечным розыскам по трем причинам. Я не лгала, все три причины были истинными, но существовала еще одна, четвертая, более тягостная причина: я избегала матери. Это все письма виноваты; точнее, моя неспособность оставить закрытой чертову коробку из-под тапочек, переданную Ритой.
Видите ли, я прочла все письма. В вечер девичника Сэм я забрала их домой и жадно проглотила, одно за другим, начав с маминого прибытия в замок. Вместе с мамой я мерзла в первые месяцы 1940 года, над моей головой бушевала битва за Англию,[39] по ночам я дрожала в бомбоубежище Андерсона.[40] В течение восемнадцати месяцев почерк постепенно становился все более аккуратным, а стиль — зрелым, пока наконец в предрассветные часы я не добралась до последнего письма, посланного домой как раз перед тем, как за Мередит приехал отец и забрал ее в Лондон. Письмо было датировано семнадцатым февраля 1941 года и имело следующее содержание:
Дорогие мама и папа!
Простите, что поссорилась с вами по телефону. Я была очень рада услышать ваши голоса, и мне ужасно неприятно, что все так закончилось. Вряд ли мне удалось объяснить свою точку зрения.
И все же я понимаю, что вы просто желаете мне добра; благодарна тебе, папа, что ты говорил обо мне с мистером Солли, однако не могу согласиться, что возвращение домой и работа у него машинисткой и есть то самое «добро».
Рита не такая, как я. Она возненавидела деревню с первого взгляда и всегда знала, что хочет делать и кем стать. Всю жизнь мне казалось, что со мной что-то неправильно, что я «другая» в некоем важном отношении, которого не могу объяснить, которого и сама не понимаю. Я люблю читать книги, люблю наблюдать за людьми, люблю запечатлевать на бумаге то, что вижу и чувствую. Да, это нелепо! Представляете, какой белой вороной я ощущала себя всю жизнь?
Но здесь я встретила людей, которым тоже это нравится; оказывается, некоторые смотрят на мир так же, как я. Саффи верит, что когда война окончится, а это вот-вот должно случиться, у меня неплохие шансы поступить в среднюю школу. А после… ну а вдруг! Возможно, даже университет?! Но я должна продолжить обучение, если собираюсь перевестись в среднюю школу.
И потому заклинаю вас: не забирайте меня домой! Блайты рады моему присутствию, и вам же известно, что обо мне прекрасно заботятся. Ты не «потеряла» меня, мама; напрасно ты так говоришь. Я твоя дочь… ты не сможешь потерять меня, даже если захочешь. И все же прошу: позвольте мне остаться.
С любовью и надеждой на лучшее,
ваша дочь Мередит.
Той ночью мне приснился Майлдерхерст. Я снова была девочкой, одетой в незнакомую школьную форму, и стояла у высоких железных ворот в начале подъездной дорожки. Ворота были заперты и слишком высоки, чтобы их перелезть; настолько высоки, что, когда я подняла глаза, их верхушка потерялась в клубящихся облаках над головой. Я попыталась взобраться, но ноги постоянно скользили и подгибались, как часто случается в снах; железо было ледяным, и все же меня переполняло страстное, отчаянное стремление выяснить, что же лежит за воротами.
Я посмотрела вниз и увидела на ладони большой ключ, заржавленный по краям. В следующее мгновение я очутилась за воротами, в экипаже. В сцене, взятой непосредственно из «Слякотника», я ехала по длинной извилистой дорожке, мимо темных дрожащих лесов, по мостам, пока передо мной на вершине холма не вырос замок.
И тогда неведомым образом я оказалась внутри. Замок выглядел заброшенным. Пыль покрывала полы коридоров, покоробившиеся картины висели на стенах, занавески выцвели, но дело было не только в этом. Сам воздух был затхлым и гнилостным, как будто меня заперли в коробке на темном заплесневелом чердаке.
Затем раздался шум — шуршание, шепот, — и что-то мелькнуло впереди. В конце коридора стояла Юнипер в том самом шелковом платье, которое было на ней во время моего визита в замок. В душе возникло странное чувство; сон пропитало глубокое и тревожное томление. Хотя Юнипер не проронила ни звука, я поняла, что на дворе октябрь 1941-го и она ждет Томаса Кэвилла. За ее спиной появилась дверь в хорошую гостиную. Играла музыка, которая показалась мне знакомой.
Я проследовала за Юнипер в комнату, где был накрыт стол. Воздух сгустился от предвкушения. Я обошла вокруг стола, подсчитывая приборы и откуда-то зная, что один из них поставлен для меня, а другой — для мамы. Юнипер что-то сказала; ее губы двигались, но я ничего не расслышала.
Внезапно я перенеслась к окну гостиной; благодаря странному вывиху логики сна это одновременно было и окно маминой кухни. Я выглянула на улицу. Ярилась буря, и я заметила внизу блеск черного рва. Движение; какая-то темная фигура прорвала поверхность. Мое сердце гулко забилось; я поняла, что это Слякотник, и застыла на месте. Ноги срослись с полом, но как только я собралась закричать, страх внезапно исчез. Вместо страха меня окатила волна томления, печали и, как ни удивительно, желания.
Проснулась я резко, успев поймать тающий сон. Обрывки грез висели в углах комнаты, словно призраки, и некоторое время я лежала неподвижно, заклиная их остаться. Мне казалось, что легчайшее движение, едва заметный намек на утренний свет выжжет последние следы подобно туману. А я не хотела с ними расставаться. Сон был таким ярким, тяжесть томления такой неподдельной, что, прижав руку к груди, я словно ожидала нащупать пальцами синяки.
Через некоторое время солнце поднялось достаточно высоко, чтобы мазнуть по крыше «Зингера и сыновей» и заглянуть в щели меж занавесок; чары сна были разрушены. Я со вздохом села и заметила коробку из-под бабушкиных тапочек в изножье кровати. При виде конвертов, на которых стоял адрес «Слон и Замок», подробности минувшей ночи хлынули потоком, и меня охватила внезапная похмельная вина человека, который перебрал жира, сахара и чужих секретов. Неважно, сколько радости мне принесли чувства, образы и голос моей матери; неважно, сколь убедительными были мои оправдания (письма написаны много лет назад; они предназначались для чужих глаз; она никогда не узнает); я не могла забыть выражения лица Риты, когда та вручила мне коробку и предложила почитать; намек на триумф, как будто у нас появился общий секрет, узы, связь, не включавшая ее сестру. Теплая ладошка маленькой девочки выскользнула из моей ладони, оставив лишь угрызения совести. Я должна признаться в своем преступлении, в этом не может быть сомнений. Но я заключила с собой сделку: если мне удастся выйти из дома и не наткнуться на маму, мне будет дарована дневная отсрочка для обдумывания, как лучше действовать; с другой стороны, если я наткнусь на нее, прежде чем окажусь у двери, я немедленно во всем признаюсь. Я быстро и тихо оделась, украдкой привела себя в порядок, забрала сумку из гостиной… все шло великолепно, пока я не добралась до кухни. Мама возилась с чайником, на ней был халат, подпоясанный чуть выше, чем следует, отчего она странным образом напоминала снежную бабу.
— Доброе утро, Эди, — обернулась она.
Отступать слишком поздно.
— Доброе утро, мама.
— Хорошо спала?
— Да, спасибо.
Пока я пыталась изобрести повод пропустить завтрак, она поставила передо мной на стол чашку чая и спросила:
— Как прошел девичник Саманты?
— Ярко. Шумно, — быстро улыбнулась я. — Ты же знаешь Сэм.
— Я не слышала, как ты вернулась прошлой ночью. Я оставила тебе ужин.
— Э-э-э…
— Мне кажется, ты его не…
— Я очень устала.
— Конечно.
Я чувствовала себя настоящей мерзавкой. В мешковатом халате мама казалась более уязвимой, чем обычно, отчего мне стало еще хуже. Я села рядом с чашкой, решительно вдохнула и начала:
— Мама, я должна кое-что…
— Ой! — Она вздрогнула, сунула палец в рот, затем затрясла им. — Пар, — пояснила она, легонько дуя на кончик пальца. — Дурацкий новый чайник.
— Принести тебе льда?
— Просто подставлю под холодную воду. — Мама повернула кран. — Это все из-за формы носика. Не понимаю, почему они вечно переделывают вещи, которые прекрасно работают.
Я снова вдохнула… и выдохнула, когда она продолжила:
— Лучше бы сосредоточились на чем-то полезном. Например, лекарстве от рака.
Наконец она выключила воду.
— Мама, мне правда нужно тебе…
— Секундочку, Эди; вот только отнесу папе чай, пока не зазвонил колокольчик.
Она исчезла наверху, и я ждала, гадая, что ей скажу, как скажу, возможно ли облечь мой грех в слова таким образом, чтобы она поняла. Тщетная надежда, и я быстро от нее отказалась. Нельзя безнаказанно признаться человеку, что следил за ним в замочную скважину.
До меня донеслись обрывки тихой беседы мамы и папы, стук двери, шаги. Я быстро поднялась. И что только мне в голову взбрело? Мне нужно больше времени; глупо вываливать все с бухты-барахты; если немного подумать, все обернется совсем по-другому… Но мама уже стояла на кухне и говорила:
— Это должно ублажить его милость на четверть часа.
Я по-прежнему неловко мялась за стулом, столь же естественно, сколь плохая актриса на сцене.
— Уже уходишь? — удивилась мама. — Ты даже чай не выпила.
— Я… э-э…
— Разве ты не собиралась что-то сказать?
Взяв чашку, я внимательно изучила ее содержимое. Я…
— Ну? — Она потуже затянула пояс халата, ожидая ответа; глаза ее сузились от легкого беспокойства. — В чем дело?
Кого я обманываю? Еще немного подумать, получить отсрочку в пару часов… фактов это не изменит. Я покорно вздохнула.
— У меня кое-что есть для тебя.
Сходив в свою комнату, я достала письма из-под кровати.
Мама наблюдала за моим возвращением, на ее лбу прорезалась неглубокая складка. Я поставила коробку на стол между нами.
— Тапочки? — Она слегка нахмурилась, поглядев сначала на свои ноги, обутые в тапочки, потом на меня. — Что ж, спасибо, Эди. Лишних тапочек не бывает.
— Нет, посмотри, это не…
— Твоя бабушка… — Мама внезапно улыбнулась мелькнувшему давнему воспоминанию. — Твоя бабушка носила такие же тапочки.
Она бросила на меня столь беззащитный, столь неожиданно радостный взгляд, что мне нестерпимо захотелось сдернуть крышку с коробки и объявить себя гнусной предательницей, каковой я и была.
— Ты как-то узнала, Эди? Ты потому купила их мне? Удивительно, что ты сумела найти такие старомодные…
— Это не тапочки, мама. Открой коробку, пожалуйста, просто открой коробку.
— Эди?
С неуверенной улыбкой она села на ближайший стул и подвинула коробку к себе. Окинула меня последним нерешительным взглядом и занялась крышкой, подняла ее и посерьезнела при виде груды выцветших конвертов внутри.
Кровь в моих венах стала жаркой и жидкой, как бензин, пока я следила за сменой эмоций на ее лице. Смущение, подозрение, затем вздох, предвещающий узнавание. Позже, воссоздавая сцену мысленно, я в точности определила миг, когда корявый почерк на верхнем конверте превратился в прожитый опыт. Ее лицо менялось, его черты становились чертами почти тринадцатилетней девочки, которая послала первое письмо родителям с рассказом о замке; она вновь была в нем, застывшая в моменте сочинения.
Мамины пальцы коснулись губ, щек, задержались над гладкой впадинкой у основания горла, пока через целую вечность не дотронулись осторожно до коробки, не достали груду конвертов и не сжали их обеими руками. Руками, которые дрожали. Она произнесла, не глядя мне в глаза;
— Где ты?..
— Рита.
Она медленно вздохнула и кивнула, как будто и сама должна была догадаться.
— Она объяснила, где взяла их?
— Нашла в бабушкиных вещах после ее смерти.
Мама издала звук, похожий на начало смешка, задумчивый, удивленный, немного печальный.
— Поверить не могу, что она сохранила их.
— Их написала ты, — мягко отозвалась я. — Конечно, она их сохранила.
— Но все было не так… — покачала головой мама. — Мы с матерью никогда не…
Я вспомнила о «Книге волшебных мокрых животных». У нас с мамой тоже все было негладко… как мне раньше казалось.
— Наверное, так поступают все родители.
Потеребив конверты, мама развернула их веером.
— События прошлого, — промолвила она скорее себе, чем мне. — События, которые я так старалась забыть. — Ее пальцы легонько касались конвертов. — Теперь это ничего не значит…
Мое сердце забилось при намеке на откровенность.
— Почему ты хочешь забыть прошлое, мама?
Но она промолчала, тогда промолчала. Фотография, меньше размером, чем письма, выпала из стопки, как прошлой ночью, и приземлилась на стол. Мама вздохнула, прежде чем поднять снимок и провести по нему пальцем; ее лицо было уязвимым, страдающим…
— Столько лет прошло, и все же порой…
Кажется, именно в это мгновение она вспомнила, что я рядом. Нарочито небрежно засунула фотографию обратно в пачку, как будто та ничего для нее не значила. Пристально посмотрела на меня.
— Твоя бабушка и я… наши отношения всегда были непростыми. Мы с самого начала были очень разными людьми, а моя эвакуация особенно заострила некоторые моменты. Мы поссорились, и она меня так и не простила.
— Потому что ты хотела перевестись в среднюю школу?
Все словно замерло, даже естественные потоки воздуха приостановили свой вечный круговорот.
Маму словно ударили. Она сказала тихо, дрожащим голосом:
— Ты прочла их? Ты прочла мои письма?
Я сглотнула и судорожно кивнула.
— Как ты могла, Эдит? Это личные письма.
Все мои оправдания расползлись, будто клочки бумажного носового платка под дождем. От стыда мои глаза наполнились слезами, и все словно выцвело, включая мамино лицо. Ее кожа лишилась красок, осталась лишь россыпь веснушек вокруг носа, так что ей снова будто стало тринадцать.
— Я просто… Я хотела узнать…
— Тебя это не касается, — прошипела мама. — Это не твое дело.
Она схватила коробку, крепко прижала к груди и после секундной паузы ринулась к двери.
— Нет, мое, — пробубнила я себе под нос и добавила уже громче, дрожащим голосом: — Ты лгала мне.
Мама запнулась.
— О письме Юнипер, о Майлдерхерсте, обо всем; мы вернулись…
Легкое промедление в дверях, но она не оглянулась и не остановилась.
Читать бесплатно другие книги:
