Серебряный пояс Топилин Владимир

Белогрудый медвежонок

Тихие, черные ночи были холодны и пусты. Страх одиночества пугал медвежонка оскалом неизведанного. Первый раз за всю свою непродолжительную жизнь белогрудый остался без матери и сестры один. Страшная трагедия черной пустотой неизбежности перечеркнула благодатное постоянство прошлого. Ласковый мир вчерашнего дня раскололся старой, сгнившей от времени лесиной на ветру. Коварство дикого мира ощерилось острыми клыками росомахи. Опасность бытия принесла обитателю строгие законы тайги: или ты, или тебя.

За все время, что молодой отпрыск находился рядом с матерью, он не думал о собственной защите. Старая медведица могла постоять за своих детей в любое мгновение. Добрая мать была строгой хозяйкой своей территории, на которой не было врагов. Ее непревзойденная сила и мощь ограждали родных от любой неожиданной опасности. Жизнь под боком такой защитницы казалась добрым, легким облачком. Воля, покровительство, изобилие пищи несли зверям покой. Маленький сын не думал о будущем, не хотел знать, что будет дальше. Каждый день жизни походил на прошедший. Казалось, что детскому счастью не будет конца.

И вдруг все изменилось. Страшная трагедия, смерть матери и сестры расколола жизнь белогрудого надвое: до и после. Радужное утро превратилось в зябкую осень. Холод одиночества принес страх и неизвестность. Над медвежонком нависла угроза смерти. Теперь у него не было защиты, любви и покровительства. Коварный враг — жестокость в единении с природой — оскалом свирепого зверя задышал ему в затылок.

В первые часы после смерти матери и сестры детеныш был объят ужасом. Люди, собаки, выстрелы, бегство повергли звереныша в панику. До этого дня он еще ни разу не сталкивался со своим кровным врагом — человеком. Мудрая мать всегда заблаговременно уводила своих чад далеко от поселений. Но люди сами пришли за ними. Ошибка охотника уничтожила мир, покой и благоденствие в жизни еще небольшого создания, породив в нем жестокость и план мести.

Чудом избежав смерти, спрыгнув с дерева, косолапый долго и беспорядочно метался по тайге, бежал куда-то прочь от страшного места. Врожденное чувство самосохранения гнало долго, до тех пор, пока он не выбился из сил. Детеныш не заметил, как преодолел большой водораздельный перевал, перескочил через глубокий лог, переплыл стремительную реку и очутился на большой подгольцовой россыпи. Над ним, во всем хмуром, но прекрасном великолепии возвышался туполобый, покатый белок. Не в силах больше передвигаться, белогрудый остановился на краю хаотически нагроможденного курумника, напрягая все свои чувства восприятия назад, на свой приходной след. Он ждал своих преследователей, вязких, неукротимых охотничьих собак. Белогрудый видел, как четвероногие слуги человека безбоязненно нападали, рвали, терзали мать. В один миг собаки стали для него порождением страха, ужаса, смерти. Любое живое существо с нормальными чувствами и восприятиями боится этого больше всего. Малыш не был исключением.

Далекая россыпь принесла спасшемуся детенышу час некоторого облегчения. Ожидая погони, он долго слушал хмурую тишину, напрягал слух, зрение, обоняние. Легкая дрожь проходила по телу от представления, что вот сейчас, как из ниоткуда, появятся злые псы и разорвут его на части. Выправившись корявым, обгоревшим пеньком, стоя на задних лапках, медвежонок долго, напряженно смотрел вниз, в глубь распадка, откуда он только что прибежал. Вдруг услышав подозрительный шорох, беглец менял место, бежал по камням выше на какое-то расстояние, опять останавливался, вставал на задние лапы и опять слушал. Природный инстинкт подсказывал, что уходить от опасности, прятать следы лучше всего в воде и на камнях. Проточная вода мгновенно слизывала отпечатки лап. Холодные камни быстрее всего растворяли запахи. Сейчас курумы были его защитниками. Безжизненные нагромождения глыб несли спасение. Защитный цвет отлично прятал любого зверя. Вольный ветер разрывал насыщенные наветы разгоряченного тела. Яркое солнце быстро сжигало следы.

Прошло немало времени. Медвежонок ждал. Круглые ушки ловили малейший шорох. Большой черный нос улавливал любой запах. Маленькие глазки замечали самое незаметное передвижение. Далеко в стороне пролетела кедровка. Детеныш напружинился, словно упругая ветка под снегом, но, услышав знакомый трепет крыльев, обмяк, успокоился. Внизу, под россыпью, свистнул работяга-шадак (лесная пищуха), звереныш резко повернул голову. Из-за отрога налетел прохладный сивер, закачал ветки низкорослых кедров. Скрывающийся от врагов топтыга вскочил, долго стоял, вздыбив загривок. Однако все это было не то. Естественные запахи и звуки не несли опасность.

Постепенно белогрудый успокоился, но только лишь от страха возможной погони. В его сознании росло другое, более тревожное представление. Он был один. Его окружал другой, незнакомый мир тайги, без матери и сестры. Это пугало его. Сейчас, после незабываемой встряски, он боялся каждого куста. Как никогда, ему были необходимы покровительство, любовь, ласка родственных душ, которых не было.

Маленький одиночка негромко, призывно закричал тонким, волнующим душу голосом. Так было всегда, когда он и сестра на недолгое время оставались одни. Прохладный ветер разметал порыв души на небольшое расстояние. Мертвые камни, поникшие деревья, насторожившиеся деревья ответили безмолвием: тебя никто не слышит. Кажется, роковитый ключ умерил свой бег по рваным камням, притушил шум прозрачной воды, но только и это не помогло: белогрудый медвежонок был один.

Он звал долго, настойчиво, упорно, как солнечный луч топит толстый лед. Его хрипловатый голос упирался в противоположный склон горы, ответно прилетал назад, поджигал разум, доставлял надежду, звал за собой, но тут же исчезал, охмуряя память тревожным прошлым. Звереныш спешил, обманываясь эхом собственного крика. А не дождавшись ответа, беспомощно садился, опускал голову и плакал. Из его серых, печальных глаз текли частые, прозрачные слезы. Скатываясь на скрещенные лапы, они мочили гладкую шерсть. Сирота слизывал их горячим, длинным языком, чувствовал соль, и от этого ему становилось еще тяжелее.

Над камнями мелькнула и зависла мягкая тень. Черный коршун, услышав детский голос, завис над медвежонком, приняв его за раненого зайца. Испуганный белогрудый вмиг перевернулся на спину, оскалил клыки, насторожил когти, защищая свою жизнь. Пернатый хищник, едва не вцепившись зверенышу в спину, успел изменить траекторию стремительного полета, бросился в сторону. Не по клюву добыча! Не справиться коршуну с такой добычей, как бы тот ни был слаб и беззащитен в данную минуту, он сможет дать отпор стервятнику. Отлетел коршун на приличное расстояние, сел на сухой сук кедра, косо посмотрел на будущего хозяина тайги, сипло запищал бесполезную песню об утраченном времени.

Немного погодя из густой чащи мягко, бесшумно выскользнул огромный филин. Слепо уставившись круглыми глазами на лесное дитя, ночной воин распушил седые перья, принимая солнечную ванну. И ему не совладать с медвежонком. Знает филин, чего будет стоить нападение. Самому бы не распрощаться со скрытной жизнью.

Где-то далеко щелкнули, осыпались камни под костяными ногами. На опалину курумника выскочил сокжой (олень). Замерев на месте великолепными, крутыми рогами, чуткий хор (самец) грубо хрюкнул губами, призывая за собой свадебный кортеж. За ним, цокая копытами по камням, выскочили две покорные оленухи с прошлогодними сеголетками. Сокжой вытянули головы, услышали голос медвежонка. Жалобный призыв белогрудого вызвал у оленей волнение. Копытные животные понимали, что кто-то просит помощи, но еще не видели звереныша. Может быть, любопытные сокжой подошли бы ближе к молящему, спустились вниз, но вольный ветер принес оленям запах медведя. Тревожно рюхая, испуганные рогатые убежали прочь от опасного места.

Косолапый опять остался один. Равнодушный филин, тяжело взмахнув мягкими крыльями, скрылся в тайге. Воспользовавшись потоками восходящего воздуха, черный коршун набрал высоту, скрылся за каменным отрогом. Рябые кедровки разлетелись по кедровой колке. И только лишь неутомимый шадак, звонко посвистывая в пустотах курумов, не обращая внимания на лохматого соседа, продолжал готовить запас корма на долгую зиму.

Тоскливое солнце завалилось за плоский перевал. Длинная тень принесла неуютную прохладу. Сжались холодные камни. В гремучем ключе загустела прозрачная вода. В преддверии подступающей ночи насторожилась тайга. Липкая тишина навеяла в сознание медвежонка свинцовую тоску. Одиночество пугало белогрудого. Несколько часов без матери изменили не только его состояние. Теперь каждый шаг ему приходилось делать самостоятельно. Он должен был сам контролировать свои действия. От того, правильно ли он поступает, зависела его дальнейшая жизнь. Белогрудый понимал это. Страх перед будущим заставил его таиться. Вечерние сумерки несли опасность. Острое желание опять быть под покровительством родного тепла будило в сознании звереныша тягу к движению, чтобы скорее вернуться туда, где ему было легко, хорошо и не страшно. Ему хотелось быть рядом с той, кто мог защитить его в любое мгновение оказаться там, на обширных плантациях кедрового ореха пройти по широкой, знакомой тропе у рваной меты, оставленной копями могучей опекунши уснуть под широким пологом ели, под теплым боком завтра утром проснуться бодрым, счастливым и не помнить этот жуткий день.

Поджигаемый этим стремлением, повинуясь вольному инстинкту единения с родной кровью, медвежонок встал и, как будто сбросив с себя кованые цепи, пошел назад. В его глазах высохли слезы. Движения стали уверенными, шаги маленьких лап настойчивыми. Белогрудому не надо было показывать дорогу. Зрительная память звереныша развита идеально. Запах на его следах выгорел, растворился, но медведь не пользовался своими следами. Он помнил каждый куст, камень, кочку, где бежал несколько часов назад. Дитя тайги, создание природы было у себя дома. Выбор направления был определен заранее. Скрытый, невидимый в голове компас вел его так, как этому определили сотни, тысячи потомков его медвежьего рода. Конечная цель ближе с каждой минутой. Однако избранный путь не был гладким и беспечным. Звереныш помнил собак, боялся их. При любом подозрительном звуке он останавливался, долго слушал, нюхал воздух, напрягал зрение. И только полностью убедившись в отсутствии опасности, шел дальше.

От дерева к дереву. От куста к кочке. Укрываясь за камнями и колодами, в любой момент готовый броситься на дерево, топтыжка продолжал свою дорогу назад. Почерневшая тайга давно накинула на свои плечи безоблачную ночь. Россыпь ярких, морозных звезд растопила бесконечное пространство холодным светом. На землю высыпался серебристый сахар изморози. Поникшие травы высохли колким льдом, предательски хрустели под ногами белогрудого высохшими сучьями. Осторожные шаги разносились далеко по лесу. Ожидая и пропуская животное, притих живой мир тайги. А кто-то уже ждал его появления, напружинив стальные мышцы налитого тела.

Все произошло так внезапно, что дикий путник не сразу понял, кто на него бросился. Когда белогрудый пролазил через густые заросли таволожника, из-за скалы, как горная лавина, стремительно выбежала черная глыба. Не задерживаясь в движениях, разъяренный свадебной неудачей сохатый бросился на дитя, принимая его за соперника. Медвежонку стоило избранной ловкости, отточенной реакции, чтобы вовремя увернуться от смертельно склоненных рогов зверя. Приложив все усилия, зверь за два прыжка отскочил к большому кедру. Сокрушая все на своем пути, ломая деревца, разрывая кусты, взбивая острыми копытами еще мягкую землю, сохатый пробежал мимо.

Насадив на рога пустоту, ретивый жених круто развернулся, желая растоптать соперника, но было поздно. Косолапый уже покорил половину могучего дерева и находился на недосягаемой высоте от нападавшего. Сурово вызывая на поединок невидимого врага, зверь тяжело заревел. Склоненная голова с парными отростками рогов выражали серьезные намерения. Земля полетела из-под копыт обиженного жениха, которому в этом году не досталась невеста. Резко рванув в прыжок, сохатый ударил ствол кедра раз, за ним другой, третий. Запах медведя только кипятил ему кровь. Шальная молодость затмила чувство страха. В эту минуту рогатый был готов сразиться с кем угодно.

Увернувшись от смерти, белогрудый вмиг взлетел на безопасную высоту. Природный инстинкт подсказывал, что детство кончилось.

Страшный соперник мог растоптать его, оставшегося без матери. Сирота испугался, жалобно закричал, призывая на помощь.

Сохатый воспринял его голос как ответный вызов. Утробно затрубив боевую песню, зверь начал метаться вокруг дерева. Он слышал жалобный голос, понимал, что противник находится над ним, но не мог его достать. Кипевшая кровь застила глаза. Зверь торжествовал победу. Сохатому не хватало одного удара для полного удовлетворения превосходства своей силы. Ярость и злоба метались в разгоряченном теле, а противник был где-то высоко. Молодой жених бил рогами в ствол дерева, рвал ногами почву, а конкурент оставался невредимым. Возмущенное состояние обидчика не имело границ: слазь, трус! Однако медвежонок еще крепче вцепился в ствол дерева: попробуй достань!

Односторонние нападения продолжались долго. Прошло много времени. Уставший сохатый, казалось, отупел от ударов головой о дерево. Он уже не ревел взбешенным быком, а стонал загнанным теленком. Его рогатая голова завалилась набок, борода дрожала, губа отвисла, изо рта вылетал тихий стон: хоть бы ты упал!

Косолапый тоже привык к бесполезным нападкам. Удобно устроившись в развилках сучьев, звереныш дремал, недовольно уркая, когда «рогатый дятел» сотрясал ствол: поспать не дают!

Вторая половина ночи положила созвездие Большой Медведицы на туманные гольцы. Уснувший лес замерз под дыханием отрицательной температуры. Нахохлились пушистые деревья. Засеребрились седой шалью изморози стеклянные травы. Живой мир природы погрузился в очарование мудрого сна. Выпятив нижнюю губу, тяжело сопит молодой сохатый. Уснул, бедолага, намаялся в борьбе за продолжение рода. А вместе с ним на дереве после тяжелого дня дремлет белогрудый медвежонок. Последние часы жизни были для него слишком тяжелы.

Вот где-то далеко звонко щелкнул сучок. За ним затрещали рвущиеся травы. Чуткий рогатый поднял голову, вытянул нос, запрял ушами. Он услышал, что сюда по хребту идет одинокий зверь. Знакомые шаги взволновали сердце молодого жениха. Он хотел подать голос, но ответ прилетел сам. Глухой, басовитый стон разбудил ночной покой: где ты, мой незнакомый соперник? Двухгодовалый бык тут же отозвался глубоким позывом. Вытянув шею, склонив голову, он показательно ударил в ствол дерева.

На некоторое время опять воцарилась тишина. Остановился, струсил? Но нет. Вот же, за теми знакомыми скалами, совсем близко, будто в водосточной трубе, задрожал воздух. Другой зверь подошел так тихо, как только может тропить кабаргу голодная росомаха. Подожженный ожиданием скорого поединка, сохатый бросился навстречу, застонал яростнее, одним ударом копыта разрубил невысокую пихту: я здесь, иди сюда!

На некоторое время опять образовалась тишина. Сторожкое чтиво диктует условия противостояния. Первый удар выиграет тот, кто принесет внезапность. А может, пришелец струсил? Но нет! Понимает боец, что враг здесь, идет к нему. Пусть не слышно осторожных шагов, сперто дыхание, не шуршит шкура по упругим ветвям деревьев. Однако дикое восприятие, как третий глаз, говорит о том, что еще мгновение, и нарушится тайна.

Последние минуты неизвестности. Молодой самец хотел крикнуть еще раз, позвать собрата, но не успел. Сбоку, из-за скалы, вылетела черная тень, бросилась к нему. Сохатый успел развернуться, убрать от острых рогов правый бок, подставил под удар прочный лоб.

Упавшим на камни сухим деревом хрястнули рога. Тяжелыми булыжниками ударили кости. Глухим обвалом упавшего снега дрогнули сильные тела. Сотряслась земля. Закачались ветви деревьев. Тупое эхо разнесло весть о битве двух исполинов далеко вокруг. Любой житель тайги, даже ее хозяин медведь, сейчас не отважился бы находиться рядом с такими недругами. Разъяренные звери, будто далекие потомки динозавров в пору брачных игр, в слепой ярости не ведают страха. Никто не желает оказаться на рогах стремительной смерти.

Схватка врагов до первой крови приняла вольный характер. Не уступая друг другу, они сражались в полную силу. Оставшиеся без подруг молодые самцы вымещали боль и обиду на противнике. Они не знали, что приходятся братьями. Таковы суровые законы природы: жить ради продолжения рода, используя любые возможности. Зверь прогонит родного брата, чтобы сестра досталась ему.

Пришлый был сильнее на год. На двух его рогах окрепли шесть отростков. Зверь был крупнее, выше, плотнее двухгодовалого собрата. Три суровых зимы воспитали в нем крепкий характер. В прошлом году, осенью, он уже участвовал в свадебных турнирах. Хотя и безуспешно, имел опыт прошлых поражений. Участь двухгодовалого быка была решена заранее.

Несколько слепых столкновений очень скоро определили победителя. Через некоторое время у двухгодовалого подломились ноги, потом он присел, отступил, замолчал, подставил бок и наконец-то побежал прочь. Трехлеток преследовал его, продолжая бить побежденного сзади: сам позвал, получи! Еще на что-то надеясь, в позорном молчании беглец крутился вокруг деревьев, прыгал через колодины, стараясь освободиться от преследования, рванулся к спасительной скале, но в конце концов сдался, сложил уши и, взбрыкивая копытами, бросился вниз под гору. Победитель еще какое-то время гнал его, подгоняя ударами тонких рогов. Оба быстро исчезли с бранного поля боя. Потом глубоко в логу вырос довольный стон выигравшего схватку. Побежденный двухлеток молчал.

Все это время слушая борьбу, медвежонок дрожал от страха. За ветвями деревьев, в черноте ночи он не видел сражения сохатых. Глухие стоны, удары, дрожь земли, покачивающийся ствол кедра навели на малыша панику. Испугавшись, звереныш залез еще выше, оказался под макушкой дерева, где провел остаток времени до синего рассвета.

Неожиданная тишина немного успокоила малыша. Он понял, что под деревом, внизу никого нет. Однако покидать безопасное место не торопился.

Сверху хорошо видно, как на востоке ясно рубцуются черные горы. Матовая синь разлилась во все небо. Где-то неподалеку затрещал разбуженный дрозд. Ему ответили шальные кедровки. Точно под деревом пуховой подушкой порхнул рябчик. Далеко едва слышно взбил крыльями перину тяжелый глухарь. За распадком, на противоположном склоне, опять застонал сохатый победитель. Отвечая ему, на покатом белогорье дружно завизжали маралы. Для белогрудого это значило, что опасность миновала.

Все еще осторожничая, звереныш слез с кедра и, не оглядываясь, побежал дальше. Непредвиденная задержка, едва не стоившая ему жизни, кончилась. Путь к дому был свободен. Надежда радости встречи с матерью и сестрой вновь вспыхнула счастливым пламенем. Память прошлого, как пестрый ковер весенней земли, звала к себе ностальгической лаской. Медвежонку казалось, что все, что произошло вчера — страшный сон. Он верил: стоит ему очутиться в знакомых краях, все будет по-прежнему: ласковая мать примет его под свое покровительство, безобидная сестра будет играть с ним, а жестокий мир бытия, злые собаки и человек больше никогда не потревожат покой их семьи.

Но чем ближе белогрудый подходил к знакомой вотчине, тем тревожней становилось очевидное. Существующий мир, хмурая тайга, пасмурный день не несли радости. Старые следы матери остыли, новых не было. Уютная лежка под разлапистой елью, где они проводили время, ночевали, пустовала. Зверовая тропа на хребте настораживала. После того, как медведица попалась в петлю, по ней никто не проходил.

Изредка подавая голос, детеныш метался. В свете обычного, буднего дня его призывы матери казались странными. Так же, как и прежде, приготавливая запасы пищи на зиму, суетились белки и бурундуки. Среди деревьев, чувствуя непогоду, метались юркие синички и поползни. Где-то в стороне разбивал сухую древесину большой пестрый дятел. На кедровой плантации вечные лесники рябухи-кедровки прятали тут и там ядреные орешки. Казалось, никому не было дела до горя сироты. Лишь одна горькая правда, место, где убили его близких, встретило звереныша траурной тишиной.

Далеко вокруг, на многие десятки метров витал тяжелый запах смерти. Пара черных воронов кружила в воздухе, созывая на пир братию падальщиков. Стойкий запах дыма, собак, человека, крови чувствовался на другом конце перевала. Медвежонок хватил ноздрями эти страшные для него наветы, остановился, дальше не пошел. Он понял, что его надежды и желания теперь не оправдаются. Сильная, добрая мать не придет на его голос, потому что ее нет.

Не зная, как быть дальше, зверь осторожно пошел вокруг еловой мари, где все вчера случилось. Природный инстинкт, голос крови подсказывал ему, что надо найти следы, где ходили люди, чтобы по оставшемуся запаху узнать, что было дальше.

Набитую людьми тропинку медвежонок обнаружил очень скоро. По ней ходили вчера вечером. Тут было много людей с лошадьми, на чьих ногах было железо. И собаки, чьи страшные, отвратительные запахи оставались тут и там. Люди и лошади прошли по тропинке несколько раз и унесли с собой мать! Да, стойкий запах медведицы оставался на склоненных ветках пихты, на высоких кустарниках, на стволах деревьев. Белогрудый бросился по следам, острым чутьем выискивая то там, то здесь ни с чем не сравнимые наветы. Иногда к смоле прилипали черные волосинки от шкуры, что подсказывало следопыту, что он прав.

Он шел за людьми долго, уверенно, постоянно обнаруживая для себя что-то новое, подтверждающее присутствие матери. Сначала следы вышли к покатому, с небольшими увалами плоскогорью. Затем круто пошли вниз, в широкий, неглубокий лог. Здесь впервые медвежонок почувствовал острый запах дыма, жилья человека, услышал лай собак, ржание лошадей, человеческую речь. Присутствие человека пугало его, он боялся подойти ближе положенного, чтобы его не почувствовали лайки. Угнетенный звереныш не мог, не хотел понимать, что там делают мать и сестра? Белогрудый пробовал несколько раз негромко позвать, но и в этот раз медведица не ответила. Зато крик разбудил собак. Приисковые псы, не понимая, откуда идет голос, дружно наполнили ветер шальным ревом: не подходи, а то мы сами боимся! Пара зверовых кобелей Самойлова в это время уже были на привязи. Туман и Тихон чувствовали медвежонка, тоже рвали с поводков, но больной хозяин приказал их не отпускать. Трудно сказать, что было бы с белогрудым, если бы кобели в этот день были на воле.

Опять испугавшись голосов псов, медвежонок убежал подальше в тайгу. Вернулся он назад, в лог, на рассвете, когда дрема навевает в любой разум самый сладкий сон. Осторожно, медленно, тихо, прикладывая для тайного передвижения все усилия, данные ему от природы и предков, дитя подошло с подветренной стороны к прииску на расстояние видимости. Чуткий нос давно поймал стойкий запах матери. Глаза видели растянутую на раме шкуру, но уши не слышали ее спокойного дыхания. Только теперь звереныш понял, что старая медведица не проснется никогда.

Потянулись трудные, напряженные дни одиночества. Днем белогрудый уходил в тайгу, в богатые кедровники на орех. На ночь возвращался к прииску, где витали запахи шкур убитых родственника ков. Собаки и люди не знали о его присутствии. Единожды избрав верную позицию, звереныш всегда приходил далеко за полночь, с подветренной стороны, забирался на пригорок за поселением людей, на скалу и лежал, улавливая родной запах. До настоящего времени, кажется, его никто не замечал.

Однажды, на третий или четвертый день после того, как он подкрался ночью на прииск, медвежонок вернулся на перевал, где обычно ходил с матерью по тропе. Ностальгия по утраченному позвала его в родную вотчину, на плантации кедрового ореха, любимую лежку, где ему было так тепло под мохнатым боком опекунши.

Едва белогрудый поднялся на перевал и ступил на родную тропу, в нос ударил острый запах чужого медведя. Это был другой, страшный навет самца, который жил с другой стороны долины и много раз точил когти на их территорию. Старая самка прогнала его когда-то, но наглый хищник много раз нарушал границы благодатной вотчины, проверяя семью. Пересекая следы, чувствуя мощь и превосходство, наглец уходил восвояси, но недалеко. Он ждал удобного случая, когда освободится территория.

И вдруг старой медведицы не стало. Столетний ворон рассказал всей округе, что случилось в тайге. Как погибла хозяйка тайги. Нахал не замедлил оказать внимание усопшим. Черной ночью он пришел из-за широкой долины. Хищному зверю не стоило большого труда прочитать картину произошедшего. К большой радости, он понял, что благодаря случаю стал хозяином перевала. Поэтому не замедлил засвидетельствовать свое наместничество. Свежие следы его когтей на рваной пихте были далеко видны со всех сторон. Острый запах мочи по всей длине зверовой тропы предупредил животный мир о перемене власти. Останки хищник собрал в кучу, заложил мхом, ожидая, когда они вылежат время. Большую часть дня зверь находился на мягкой лежке под разлапистой елью. Запас жира навевал лень. Переживая триумфальные дни, медведь предавался сладостной неге предстоящей жизни. Теперь в его жизни было все, даже теплая, уютная берлога под скалой. Теперь он полноправный хозяин территории. Благодатное месторасположение хребта пророчило сытную, беззаботную жизнь до конца дней. Теперь никто не мог прогнать его в глухие, плохие урочища. Отсюда удобно нападать на домашний скот человека. Вкусив однажды их сладкую, молочную плоть, он не мог отказаться от искушения никогда.

Обнаружив на пихте следы когтей нового хозяина, медвежонок испугался. Колкий страх нависшей опасности сковал каждый мускул его тела. Теперь здесь, на тропе, каждый куст был для него врагом. Любое скрытное место грозило смертью. Опасный враг был готов убить его в любое мгновение. Прочные родственные узы не были поводом для мирных переговоров. Родной отец должен съесть сына, как будущего конкурента. В тайге на одном участке не может быть двух главарей. Обособленность и каннибализм у медведей — основа существования. Если сегодня не убьешь родного брата, завтра он убьет тебя. Третьего не дано. Что заложено матерью Природой, не вырубишь топором.

Данный закон был впитан белогрудым медвежонком с молоком матери. Он понимал это со дня своего рождения, но не сталкивался с этим, пока был под защитой старой медведицы. Теперь все изменилось. Люди, собаки, медведь-папа стали для него врагами. Встреча с кем-то из них не сулила ничего хорошего. Возможным продолжением существования были быстрые ноги да звериный оскал. О победе над врагом не стоило думать. Ему было всего лишь полгода, потому дать кому-то достойный отпор он не мог.

Белогрудый бежал: быстро, долго, упорно. Страх поджигал пятки. Ему казалось, что вот-вот на него бросится стремительная туша, которая уничтожит в одно мгновение. Память наводила ужас. Однажды летом, в старые добрые времена, медведица, сестра и он наткнулись на границе своих владений на останки пришлого собрата. Вероятно, чужой медведь забрел в эти места случайно или еще по каким-то другим причинам. Злой папаша убил его одним смертельным укусом, широко открытой пастью, мощными клыками охватив голову. Убитому медведю было не меньше трех лет.

Яркое воспоминание прошлого придало сил. Страх быть разорванным пополам подгонял звереныша смолистым факелом. Растерянно убегая от родных мест, белогрудый опять же стремился попасть под защиту матери. Запах ее шкуры в старательском поселке был единственной защитой для дитя тайги. Он бежал в глубокий лог, навстречу людям, плохо понимая, что эти люди и собаки тоже его враги. И было непонятно, какое из трех зол хуже.

На широкой прогалине, на половине горы, в ноздри испуганного малыша ударил резкий, малознакомый запах домашних животных. Его присутствие витало в поселении человека в равносильных долях с наветами шкуры матери. Два четвероногих копытных, рогатых существа не представляли опасности, всегда передвигались медленно и подавали голос, чем-то похожий на голос возмущенного марала. Медвежонок инстинктивно понимал, что бояться их не следует. Однако сохраняя выдержку, все же обошел луговую поляну далеко стороной, оставив пасущуюся скотину.

Коровы не слышали и не видели преследователя. Размеренный образ жизни домашних животных велел служить человеку, а не бегать от хищного зверя по тайге. В тот роковой день пасущиеся животные не слышали и не чувствовали медвежонка. Поэтому одно из них поплатилось жизнью.

В то время, как детеныш обходил поселение человека далеко стороной, по его горячему следу уже шла смертельная погоня. Злой папаша не дремал. Он слышал, как медвежонок приходил по тропе к помеченной пихте. Старая, теплая лежка под разлапистой елью была идеальным местом прослушивания вотчины. Медведь не замедлил проверить, кто это. А когда нашел свежий след звереныша, тут же бросился в погоню.

Тогда белогрудый так и не узнал, что жизнь его висела на волоске. Новый хозяин хребта мог догнать его уже в глубокой долине. Его спасли коровы. Оказавшись на пути преследователя, одна из них стала жертвой свирепого зверя.

В тот день в жизни сироты случились еще два очень важных, памятных события. Возможно, они и отложили в характере новый, злобный уклад мести.

Удачно преодолев широкую долину, перебравшись через реку далеко стороной от людей и собак, медвежонок неторопливо побрел в гору. Его удрученное состояние вызывало сочувствие. В своей жизни он потерял все, кроме жизни. Теперь его некому защитить. Никто не согреет его своим теплым, лохматым боком. Он не знает, куда идти, как быть, где зимовать. Зов предков подсказывал суровую, долгую зиму. Единственным утешением оставался запах шкуры матери, который доносил из поселения людей холодный, суровый ветер. Это было как прощание с прошлым: еще раз увидеть, услышать, почувствовать и проститься навсегда. Звереныш понимал, что очень скоро эти наветы исчезнут. С каждым днем запахи шкуры становились все слабее. Очень скоро он останется один.

Любимое место на скале, откуда маленький шпион наблюдал за прииском, имело превосходство над окружающим миром тайги. Скала находилась посреди горы, на приличном расстоянии от поселения. Она имела отвесные стены с трех сторон и около десяти метров высоты. Время, природные климатические условия обрамили на ее отвесах лишние камни. Четвертая, верхняя сторона была пологой, с редкими ступеньками, по которым можно было забраться на узкую площадку. Еще дальше природа образовала в скале естественную нишу с чахлой, травянистой растительностью, на которой могли расположиться несколько медведей. Вероятно, иногда здесь могли проводить время кабарожки, любительницы высоких скал. Чем и рассчитывались жизнью с росомахой или лисой. Единственную тропку, путь к отступлению, перекрывал хищник. Прыгнуть вниз с десятиметровой высоты на камни — не у каждого зверя хватит смелости.

Медвежонок не учитывал эти обстоятельства. Природная западня, наоборот, служила ему защитой. Ветер далеко и высоко относил его запахи. Вряд ли какой-то зверь полезет сюда просто так. Поэтому несколько прошлых дней, затаившись и наблюдая, звереныш провел спокойно, никто ему не мешал.

Белогрудый задремал. Путешествие на перевал забрало силы и энергию. Как всегда, забравшись на скалу, он прилег на живот, сложил перед собой лапы, положил на них голову и незаметно уснул.

Как много прошло времени, он не знал. В глубокую яму для отдыха налетел свежий, близкий запах человека. Белогрудый вскочил, закрутил носом по ветру, насторожился. Навет врага был повсюду: справа, слева, сверху, как будто он находился рядом. В добавление к страшным запахам, сзади, с верхней стороны скалы, на тропинке послышались подозрительные шорохи: там кто-то был.

Медвежонок напружинился подмытой водой талиной, сделал шаг, хотел бежать, но было поздно. До его ушей теперь уже донеслись осторожные, но отчетливые шаги. Детеныш понял, что сейчас произойдет и кто крадется с противоположной стороны камня. Он хотел бежать, но единственный путь к отступлению был отрезан. Прыгать вниз, на камни, стоило жизни. Косолапый оказался в западне.

Сейчас же с другой стороны площадки на скале появилось нечто непонятное, лохматое. Голыми были только лицо и страшные глаза. Медленно поднимаясь над камнями, человек показал пышную бороду, широкие плечи и длинные, крючковатые руки. Тяжелый запах смрада изо рта врага за несколько метров достиг ноздрей медвежонка. Непривычный к табаку звереныш осклабился, шумно фыркнул. Человек поднял глаза, увидел белогрудого.

Очевидно, что подобная встреча для обоих — полная неожиданность. В глазах медвежонка застыли растерянность и страх. На лице человека отобразилось полное удивление. Между ними было не больше трех метров. Близкое расстояние между врагами привело к замешательству каждого. Никто из них не был готов к подобной встрече. Какие-то мгновения человек и зверь смотрели друг на друга, не зная, как поступить. Но недолго. Быстро сообразив, мужчина ловко выдернул из-за спины ружье, щелкнул курком, приложил его к плечу. Участь дитя тайги была решена в одну секунду. Оскалив белоснежные клыки, малыш сжался в комок, отодвинулся к краю скалы. Крохотные доли времени отделяли его от границы между жизнью и смертью. Стоило врагу сделать одно движение пальцем, и быстрая пуля сделает свое дело.

Однако человек медлил. Все еще удерживая объект на прицеле, он вдруг изменился в лице. Его глаза сверкнули, руки дрогнули, пара стволов медленно опустилась вниз. Осторожно спустив курок, враг отложил ружье в сторону, потянулся к ноге. Его движения были медленные, как движения рыси, подкрадывающейся на расстояние броска к зайцу. Доставая из-за голенища сапога плетку, человек сделал еще несколько мелких шагов, придвинулся к медвежонку ближе, понимая, что ему деваться некуда. Грохот выстрела потревожит близкое поселение. Лучшим оружием для ближнего боя должна стать казацкая нагайка с вплетенной в хвост крупной картечиной. В умелых руках это страшное оружие. Резкий удар свинцового шарика мог легко пробить затылок любому животному. На это и рассчитывал хитрый мужик. В меткости попадания с ним не мог сравниться никто.

Тщательные, упорные тренировки превратили полет картечины в искусство. На расстоянии вытянутой плетки он сшибал пламя горящей свечи. Чтобы достичь подобных результатов, ему потребовались дни, часы, недели: удар за ударом, десятки, сотни, тысячи раз. Так же как и плеткой, человек отлично владел ножом, топором, ружьем. Прекрасно обращаться любым оружием его заставлял выбранный образ жизни. Выбранное дело не должно иметь осечек и погрешностей.

Замахиваясь плеткой на выбранную жертву, враг уже видел красивую, лоснившуюся шкуру, вкусное, мягкое мясо. Кочевая таежная жизнь всегда требует сытной пищи. Запасы продуктов на исходе. Беззащитный медвежонок — легкая добыча, как раз кстати.

Резкий удар наотмашь вытянутой руки, прочная удавка вытянулась стремительно бросившейся змеей-гадюкой. Невидимая картечина со свистом разрезала воздух. Намеченная цель, левое ухо медвежонка, безвольно повисло, не ожидая смертельного удара.

Возможно, жестокий свинец, превращенный в беспощадное жало, разорвал бы голову звереныша пополам от затылка до лба, если бы не тонкий свист нагайки, на который медвежонок обратил внимание. Вскинув удивленные, обиженные глаза на необычный звук, звереныш спас себе жизнь. Картечина ударила вскользь, разорвав пополам левое ухо, и протянулась до глаза.

Страшная, парализующая боль пронзила голову бедняги. Задыхаясь от жгучего удара, он резко дернулся, отскочил вбок и… не заметил пустоты.

Человек подскочил на край скалы, посмотрел вниз. Медвежонок упал на камни, пытался выправиться, крутился на месте, но это ему плохо удавалось. Его задняя левая лапа была вывернута наружу. В правом боку трещали сломанные ребра. Из левого уха и глаза хлестала обильная кровь. Недруг удовлетворенно хмыкнул, потирая ладони: «Дойдет!» — отошел назад и присел на площадке.

Детеныш, от боли переживая шок, отчаянно раскачивался из стороны в сторону. Он не понимал происходящего, но природный инстинкт самосохранения в этот момент отвечал за жизнь животного с удвоенной силой. Немного выправившись, подтягивая к животу сломанную лапу, раненый заковылял прочь от опасного места. Услышав шум, человек подсочил к краю скалы, негромко чертыхнулся, зло сплюнул вслед, но тут же вернулся на место, наблюдая за прииском.

Пересиливая себя, медвежонок двигался недолго. Слепая неожиданность в некоторой степени отключила сознание, ослабив боль. Преодолев густой пихтач, он наткнулся на толстое, поваленное дерево, которое был не в состоянии перепрыгнуть. В другое время он преодолел бы колодину одним прыжком. Сейчас ему мешала отбитая лапа. После безуспешной попытки перебраться на другую сторону силы покинули его. Собирая волю, он прилег возле дерева и на миг потерял сознание.

Ясность вернулась к нему через небольшой промежуток времени, когда чувство самозащиты опять подсказало об опасности. Звереныш очнулся, не в состоянии убежать, притаился, ожидая появления врага. Теперь он переживал не страх, а злость к тому, кто доставил ему боль. В доли минуты в белогрудом вдруг родился страшный, мстительный зверь. Если раньше там, на скале, при встрече с врагом он сидел, сжавшись на краю каменной площадки, то теперь был готов броситься на своего противника, защищая свою жизнь, не раздумывая. В молодом, полугодовалом охотнике родился дьявол, который отлично знал своего обидчика. Слишком много горя доставил ему человек в каком-то случае по ошибке, в другом — умышленно. Все хотят его смерти! Никто не мог защитить сироту, помочь могла только собственная сила. И он приготовился к этой защите.

Теперь его враг шел снизу, из-под горы. Неторопливые, мягкие шаги, шумное дыхание подсказывали, что человек устал от подъема. Медвежонок не видел его, но слышал и представлял отчетливо. Он хорошо запомнил того врага, который разорвал ему ухо и выбил глаз. Сжавшись за колодиной, звереныш затаил дыхание, превозмогая боль, поджал обвисшую лапу, но все же как-то сгруппировался для прыжка. Твердое решение задавило страх. Он был готов для ответной атаки, даже если бы она стоила ему жизни.

А между тем человек прошел неподалеку, где-то рядом, так близко, с другой стороны дерева, что зверь почувствовал, как от движения закрутились воздушные волны. Они принесли с собой другой запах, не тот, что был там, на скале. Малыш осклабился, вдруг вспомнив, где он чувствовал этот запах. Его наветы присутствовали тогда, там, в тот день, когда убили его мать и сестру. Он не мог его спутать ни с чем. Любой таежный зверь, определившись во взгляде, запахе, шуме один раз, не ошибется никогда за всю оставшуюся жизнь.

Зверь был еще мал. Полгода жизни не могли дать полной оценки существу бытия. Однако утонченное чутье, заложенное ему с генами сотен, тысяч предков, дали острую, отточенную связь в совершении выбора. Только что родившись, он мог точно определить стороны света. Сейчас он определенно знал, что человек за деревом принимал участие в охоте. Ни с чем не сравнимый запах этого врага, вероятно, имел прямую связь с тем, кто ударил его плеткой там, на скале.

Кажется, второй враг не собирался на него нападать, спокойно прошел мимо вверх, к скале. Может, человек его не заметил или у него были какие-то другие планы. Все же это не освободило от желания возможной мести.

Когда Наташа прошла мимо поваленного дерева, медвежонок осторожно поднялся и, стараясь не шуметь, за ее спиной, оглядываясь, поджимая лапу, заковылял прочь.

Девушка и не подозревала, что своей теплой душегрейкой записала себя в ряд врагов раненого звереныша.

Быстрые сборы

К ночи похолодало. С запада подул ледяной ветер. Он принес на своих плечах тяжелые, пепельные тучи. В одну минуту тайга притихла, сжалась, замолчала и тут же ответила суровым голосом стылых ветвей. Зашумели горы. Потемнели просторы. Из невидимой пустоты белыми перышками порхнули первые снежинки: надвигался ураган!

До самого рассвета лютовала непогода. Шквальный ветер бросал в окна старательских домиков пучки снега, трещал стволами деревьев, свистел в печных трубах. К утру непогода чуть утихла. Как это всегда бывает при перемене времени суток, на границе дня и ночи произошло временное затишье. Куражливый хиус прилег отдохнуть на склоны гор, ненадолго уступив место опаздывающему дню. Лес притих в новом, необычном, белом наряде, ожидая наступления очередной армады снеговых туч.

В узкое оконное стекло сквозь бычий мочевой пузырь залился теплый матовый свет. Григорий Феоктистович приоткрыл глаза, круто повернулся на постели: «Что это? Неужели проспал?». Быстро поднявшись с кровати, босиком он прошел к двери, толкнул ее, подавленно выдохнул:

— Эх, твою телегу!

На дворе перед домом снега выпало — едва не в пах! Разное видал на своем веку опытный старатель, но такое впервые. Все вокруг: дрова, чурки, летний стол, навесы, — накрыло мягким, пушистым одеялом. Белоснежная перина приглушила разговор речки, не слышно, как журчит, перекатываясь по камням Таежный Сисим. Старательские домики, пригон для животных, баня, продуктовый склад похожи на огромные грибы-боровики. Лошадей и собак не слышно, спрятались под деревьями. На чистой поверхности нет следов. Одно слово — завалило!

Набрав в грудь побольше воздуха, Григорий гаркнул на всю тайгу так, что кухта с деревьев посыпалась:

— Иых, старатели, жить-то как? Бергало, подъем! Смотри-ка, что погода наделала!

На его голос ответила недолгая тишина, потом со всех сторон ударили двери. Сонные мужики, как есть, в нижнем белье, выскочив за порог босиком, моргали ослепленными снегом глазами:

— Вот те на! Едрен корень, ну и подфартило… Дождались хорошей погоды.

Григорий еще какое-то время чесал бородатый подбородок, потом махнул рукой, повернулся, пошел назад одеваться.

Старательский поселок медленно ожил. Из-под деревьев вылезли сонные собаки. Студено осматривая переменившийся мир, захрапели, поднимаясь на ноги, лошади. Чувствуя перемену, в пригоне жалко замычала одинокая корова. Мужики, разгребая снег чем придется, стали очищать дорожки. Женщины, постукивая поленом об полено, разводили в прижатых зимой домах печи. Григорий Панов очистил от выпадки старое кострище для розжига нового.

Старатели собрались вместе у яркого пламени. Переминаясь с ноги на ногу, они растерянно смотрели на старшего, ожидая, что он скажет. Никто не предсказывал ранней зимы. Она пришла сама, несвоевременно, застигнув врасплох. О работе никто не говорил: кому охота буторить сжиженную в ледяной воде снежную кашу? Вопрос ребром. Что делать, как быть дальше? Но пока никто из мужиков не знал на него ответа.

— Вот уж дождались хорошей погоды… Говорили, предупреждали… Надо было думать… — послышались недовольные голоса.

— А я что? — сурово нахмурив брови, осадил паникеров Григорий. — Был совет, все стояли на продолжении старательского промысла! Нечего искать крайнего. Сами дождались — сами выбираться будем!

— Да уж, выбираться! — в тон старшему ответил Мамаев Иван. — Здесь, в долине, вон сколько снегу выпало. А там, на перевалах, сейчас, наверно, по самое не хочу!

— На коне не проедешь! — поддержал его Григорий Усольцев.

— Не растает, теперь уж точно! — дополнил дед Павел Казанцев.

— И караван с продуктами не пройдет…

— Будем тут с голоду пухнуть…

Прерывая лишние речи, Григорий вскинул руку вверх, требуя тишины:

— Ждать не будем! Пока перевалы не завалило окончательно, будем выходить на Кузьмовку сами. День на сборы: убрать инструмент, законсервировать колоды, собрать груз и вещи. Завтра утром — в дорогу! Если кто против, может идти сейчас, обойдемся без него. Но только потом пусть пеняет на себя, если что-то в пути случится, — и посмотрел на мужиков. — Кто желает выйти сейчас?

Старатели молчали. Чтобы бросить товарищей, женщин, детей, надо быть последним негодяем. Как бы ни стонала душа, бежать сию минуту никто не решится. Суровое наказание — презрение общества — ниспадет на голову беглеца до конца дней. Провинившемуся не будет места в любой артели, куда бы он ни обратился. Без общей помощи, круговой поддержки золотарь-одиночка подобен голодному медведю-шатуну. Нигде ему не будет прибежища. Хваткая смерть будет шагать по его пятам, куда бы он ни пошел. Такому человеку в тайге грош цена. Никто за него не вступится, не поможет за добро прошлое. Поэтому никто из Григорьевской артели не стал перечить старшему. Видно, хорошие люди были подобраны в одну упряжку. Если все вместе, значит, от начала до конца. А иначе не может быть.

Понимают мужики начальника. Уйти сейчас, бросить все, значит, на будущий год начинать старательские работы заново. Не закрыть шурфы лесом — осыплется земля. Не поднять колоды «на попа» — разорвет дерево льдом, надо тесать новые. Не упрячешь инструмент, растащат одинокие шакалы — черные копатели. Чтобы законсервировать участок, нужен всего один день.

А снег пошел опять. Сначала из сумеречного поднебесья легким дыханием суровой зимы просочились робкие, редкие, одинокие разведчики. Снежинки походили на выбитые пушинки линяющего глухаря. Они падали на заснеженную землю то тут, то там, как редкие лучики солнца прорываются сквозь пеструю прядь перистых облаков. После этого, будто убедившись, что им ничего не угрожает, под влиянием силы притяжения с небес обрушились полчища склеившихся в воздухе «пучков ягеля». Плотное падение осадков можно было сравнить с трагедией в курятнике, куда попала проворная лиса. Каждая снежинка теперь походила на сжатую в кулачок детскую ручку. Махровые и ершистые, они тяжело, с легким шипением застилали свежую перенову, уверенно на глазах добавляя толщину снежного покрова. Вот на очищенную чурку легла тонкая, просвечивающаяся промокашка. Через пять минут — это уже плотный, чистый лист ватмана. За пятнадцать — слой снега равен пальцу. Через полчаса — ладони. Вот, казалось, утром стоял пень, а к обеду оказался кочкой снега. Пройдет несведущий человек, запнется. За сутки равномерный покров сравняет поверхность так, что никто уже не вспомнит, был там пенек или не было.

Навалилась непогода. Плотные массы зимнего покрывала посыпались непобедимыми ордами. Тихий шелест, похожий на падение осеннего листа, наполнил тайгу. Притихли, скрылись за плотной стеной нашествия недалекие горы. Ветра нет. Снеговые тучи обложили долину волчьими флажками. От непогоды никуда не деться. Любому таежнику понятно, что при таких приметах пухляк будет валить неделю. За это время толщина белого одеяла достигнет такого уровня, что увязнет любой зверь. А конь тем более.

Григорий торопит старателей, волнуется:

— Быстрее, мужики! Может, к вечеру успеем собраться!

Старателей не надо подгонять, знают, чем дело пахнет. Разбивая пухлый снег, они побежали к своим рабочим местам. Кто работал на колоде, свернули к ручью. Другие направились на шурфы. В старательском поселке остались только женщины и дети. Надо собрать скарб. Не хочется бросать ничего, но вряд ли получится забрать все, вплоть до подушек. На прииске всего семь лошадей, включая Карьку Михаила Самойлова. Однако медвежатник еще плох, не может сидеть в седле, придется делать носилки на двух коней. Еще одного мерина, самого сильного, поставят под золото. Остаются четыре лошади, на них много не увезешь. Придется посадить детей, а вещи нести в котомках.

Бабка Петричиха суетилась около Михаила Самойлова. Прошло десять дней после того рокового дня, когда зверь помял медвежатника. Все это время знахарка не отходила от больного ни на шаг. Своевременная помощь — травяные ванны, лекарственные снадобья, ежедневный массаж — сделали свое дело. Михаилу стало лучше. Боль в пояснице отступила, в ногах появилась сила. Он уже мог самостоятельно садиться, но вставать на ноги без посторонней помощи не хватало уверенности.

— Еще время надо, отпустит! — уверенно качает головой старушка.

Сколько еще надо времени, знает только один Бог. У людей сейчас его нет. Завтра предстоит тяжелый переход. Петричиха знает, что Михаил верхом не высидит, настолько слаб. Чтобы пролежать на носилках, нужна теплая одежда. О своих вещах речи нет, лишь бы больному было хорошо. Старушка бегает по избам, собирая все теплое, что может пригодиться: притащила два теплых одеяла, суконные штаны, два свитера, зимнюю шапку. Глядя на ее приготовления, мужчина слабо улыбается:

— Эх, мать, попала ты… Говорили тебе, шагай домой, мне уже лучше, сыны приедут. Сейчас бы в тепле чай с караликами хлюпала. А теперь что? Будешь с нами снег грудью месить!

— Ну уж ты не кудахтай! — грозно хмурит брови бабуля. — Больного бросить — грех великий, Бог не простит. Как было тебя одного оставить? Где твои сыны? Кто за тобой ухаживать будет, как не я? А что насчет снега, так то не переживай, не такое видывала. Один год помню, как чичас, переселялись в Сибирь, попали в такую же кутерьму. Никто готов не был. Все, кто с Волги да с Камы, в тайге ни разу не были. По дороге непогода прихватила, дома не успели понастроить. Тропы по перевалам завалило, не пройти. А за ними — мороз, рога у коров лопались. Тогда много переселенцев замерзло в несколько ночей, закапывать не успевали… А ты говоришь, попала, что ить тутака итти? В чисту погоду летом засветло успеешь!

— Сравнила! То летом, а то сейчас! — усмехнулся Михаил.

— Ну и што? И чичас выйдем! День, два, три, и доберемся! Вона скоко нас! Все мужики здоровые, к работе привышные. Лишь бы сисимский хребет осилить. А там снегу меньше будет… — уверенно заверила Петричиха и продолжила перебирать тряпки.

«Лишь бы…» — про себя горько усмехнулся мужик и отвалился на нары. Ему было еще тяжко сидеть долго. Медвежатника мучили тяжелые думы: почему на помощь не приехали сыны? Прошло достаточно времени, как с обозниками ушла тяжелая весть. «Может, что-то дома случилось или в дороге… — думал охотник и тут же дополнял тревогу: — А ведь и обозников тоже нет… Велик ли путь на лошадях до Кузьмовки и обратно? Сутки в один конец, другие там, золотишко сдать, продуктов накупить. Еще одни на возвращение. Три дня — это не срок! Но прошло десять суток. Что он, коногон, загулял? Да не может такого быть! И Григорий Панов говорит, что раньше такого не было».

Связь таежных приисков с более крупными населенными пунктами в начале двадцатого века осуществлялась по конным тропам. Единственным средством передвижения были лошади или, как всегда, ноги. Доставку грузов, продуктов, перевоз золота также производили на животных-трудягах, на что уходило немало времени.

У артельщиков обозником в этом сезоне работал Тимофей Калягин. Меланхоличный от рождения, тридцатилетний мужик к физической работе относился степенно: на шурфах его «надо подгонять да покрикивать». Однако в противоположность данному качеству, Тимка был большой знаток и любитель лошадей. При своем невысоком росте, тесовой фигуре он был отличным наездником, провожатым по таежным тропам. По всем приискам о нем гуляла слава как о постоянном обознике или коногоне. Подтверждая свое предназначение в этой жизни, он удивительно справлялся со всем: перевозил любой груз точно и в срок, в любую непогоду, порой по таким местам, где не может пройти марал. Старатели уважали Тимку за его честность, полностью доверяли любые ценности. В этот раз, когда Тимофей не вернулся с продуктами, мужики были неприятно удивлены: «Почему этот сукин сын не вернулся в обозначенный срок?». Два последующих дня с уст мужиков не сходили угрозы в адрес зарвавшегося обозника: «Продукты на исходе, а он, курвец, видно, водку пьет в притоне! Зачем ты ему, Григорий, три золотника дал? Пусть в долг продуктов бы в лавке взял, потом бы рассчитались». И только когда Тимка не пригнал коней с продуктами на пятый день, бергало потемнели лицами: «Что-то случилось…».

Продукты были на исходе. Мука кончилась. На весь прииск оставались мешок сухарей и несколько килограммов крупы. Хорошо, что есть медвежатина и задавленная зверем корова. Однако запасы мяса быстро таяли. Тяжелый физический труд требовал много энергии. Григорий Панов приказал поварам урезать паек почти вдвое. Люди стали недоедать. Положение на прииске ухудшалось. Окончание старательского сезона, работа, снег — все влияло на состояние людей. Если бы приехал Тимофей с продуктами, жить стало бы полегче. Этого бы хватило на то, чтобы закончить работы и вовремя выйти из тайги на постоянное поселение. Не спеша, обдуманно, основательно законсервировав прииск. Но обозник так и не вернулся.

Этот решающий день был сумбурным. Старатели торопились, будто подчищая за собой следы. А оторопь всегда «смешит людей». Поднимая в вертикальное положение колоду для промывки золота, кто-то не удержал веревку. Колода упала назад, ударилась о корень кедра. По ее дну пробежала глубокая трещина. На будущий год перед началом работ надо было тесать новую колоду или как-то смолить эту, затрачивая много времени. Закрепляя крепи над шурфом, выигрывая часы и силы, мужики брали подручный материал: пихтач-тонкомер. Увидев это, Григорий приказал сменить крышу, иначе тяжелый снег продавит жерди. Вычищать шурф потом будет гораздо труднее, чем сейчас подготовить толстые лаги. Опытный старший наказывал правильно, но все равно кто-то возмущенно засопел за его спиной.

На обед к жилью мужики не пошли — некогда. Подростки и женщины разнесли еду по месту работы. Наскоро перекусив, согрев душу крепким самосадом, старатели вновь принялись за дело. А снег все шел…

Ближе к вечеру Григорий Панов сделал замер: высота покрова на чистом месте достигала паха. Бросив суровый взгляд на невидимый из-за снежной пелены перевал, старший артельщик взволнованно закрутил головой. Обстановка накалялась. Сейчас там, на хребте, снега в полтора раза больше. Если непогода не прекратится, трудно представить, что будет утром. Чтобы хоть как-то облегчить завтрашний переход, Григорий позвал сына:

— Вот что, Ванька! Бери себе напарника, двух лошадей, и на перевал, тропу бить! Поднимитесь — назад спуститесь как можно позже. Чтобы след надольше оставался. Все понял?

Иван согласно кивнул: как не понять? Он обратился к Лешке Воеводину. Того не надо упрашивать. Парни быстро накинули на коней уздечки, накрыли на спины легкие попоны и, как есть, в легкой одежде друг за другом поехали в гору по заваленной зимним пухом тропе.

Старатели поняли предусмотрительность старшего, довольно закивали головами: не потопаешь, не полопаешь! Недалек путь на хребет, пешком за один присест можно выскочить. Но кто знает, как дело обернется к утру?

Сумерки сгустились рано. Плотные снеговые тучи не дали солнцу на закате показать землю. Тихий шорох падающих снежинок не прекращался ни на мгновение. Верная примета, что осадки не прекратятся до утра.

С работой закончили вовремя. Работники успели закрыть все шурфы, убрали инструмент, поставили колоды. Плотный снег как раз кстати, не зря говорят, что нет худа без добра. За ночь все следы завалит, не найти залетным шакалам-шаромыгам заветные жилки! Опять на будущий год старательская артель в барыше будет! Только вот не проговорился бы кто-нибудь по пьяному делу о богатом месторождении. Хитрые купцы только этим и пользуются.

Как стемнело, все собрались в приземистой избушке Пановых. Все — понятие образное. В утлое помещение могли боком потесниться только мужики, да и то не каждый. Молодежь стояла на улице, слушая разговоры старших через открытую дверь. Вдоль стен на узких нарах присели самые уважаемые бергало: Василий Веретенников, Павел Казанцев, Иван Мамаев, Григорий Усольцев. Хозяин дома, Григорий Панов, у стола, на чурке. Закурили разом все: в избенке повис топор. После недолгого молчания старший артельщик обвел присутствующих суровым взглядом, хлопнул ладонью по тесовому столу:

— Что, мужики? Завтра чуть свет выходим!

Старатели дружно засопели, согласно закашляли: понятно, что оставаться — смерти подобно. Пока будешь готовить на всех лыжи, начнется голод.

— У нас вроде все ладно. За собой прибрались, к выходу подготовились. Как с носилками Михаилу? — Григорий строго посмотрел на Тишку Косолапова, которому было поручено приготовить баюн для медвежатника.

— Все как надо сделал, — ответил старатель, спокойно смотря начальнику в глаза.

— Не развалятся по дороге?

— Коли развалятся, я Михаила сам на горбушке понесу! — перекрестился Тишка, выкатывая глаза.

— Смотри у нас! — пригрозил пальцем Павел Казанцев. — А то и впрямь понесешь.

— Да он пусть лучше свою Лушку на закорках прет! Глядишь, по дороге что и надует! — усмехнулся Веретенников Василий.

Все дружно засмеялись. Тишка покраснел, Григорий поднял руку: пошутили — хватит.

— Как с ребятишками будем? А с Клавой как быть? — спросил кто-то.

Старатели примолкли: дети — больная тема, им в снежной каше не пройти. В добавление к этому одна из старательских жен, Клава Позднякова, была на девятом месяце беременности. Надо было ее вывести на Кузьмовку раньше, пока было сухо, так все было недосуг. Вот и дотянули…

— Клаву на отдельного коня посадим, — спокойно ответил Григорий. — Самых маленьких ребятишек по трое, как раз три лошади надо.

— А золото?

— Золото? — переспросил Григорий. — Золото поделим на мелкие части, каждому старателю за спину в котомку. На одного человека придется немного, и еще один конь освободится.

— Сколько продуктов с собой брать? — пыхнул самосадом Григорий Усольцев. — Кто знает, сколько выходить придется, может, неделю…

— Продукты — только самое необходимое. Берем с собой мясо, крупы, сухари. По котомкам раскидать, каждой лошади по бокам немного получится. Ну, и каждый себе за спину возьмет так, чтобы можно было нести.

— Что с коровой делать? — из глубины угла спросил Василий Веретенников.

Старатели затихли так, что слышно, как в норках мыши дышат. Скотина для старателя — богатство. Не каждый мог позволить себе эту роскошь. У кого из-за добычи золота на покос времени не хватает. Другие не могут за сезон накопить на нее денег. В начале лета из Кузьмовки в Сисим на прииск пригнали пять коров. Четыре из них задавил медведь. Оставшаяся в живых Марта Василия Веретенникова теперь была обузой для людей.

— С коровой что делать?! — после недолгого раздумья переспросил Григорий. — Корова пусть сзади идет. Если пойдет — доведем. Нет, по дороге заколем… Так вот… Ну, вроде все решили. Осталось золото по котомкам раскидать.

Тропа жизни

Куражится непогода. Тихий бес бросает на землю мохнатые снежки. Насупившиеся деревья обросли липкой ватой. Сгустившиеся сумерки превращают отдельные силуэты в сказочные чудовища. Занемевший мир тайги просквозила неприятная суровость, будто кто-то невидимый хочет сказать: «Берегись, человек!».

Наташа тревожится. Вот уже и ночь на дворе, через поляну не видно одинокой ели, а Ивана все нет. Девушка суетится, без конца бегает из избы на улицу и обратно, вглядывается в постылую черноту леса, слушает нескончаемый шорох белых мух, но все бесполезно. У девушки возникают разные мысли: «А вдруг что случилось? Конь ногу подвернул или с тропы сбились… Всякое бывает…»

Мать сердится на дочь:

— Что мечешься, как игла без нитки? Всю хату выстудила. Придут, никуда не денутся.

Наташа ее не слушает, войдет в дом, сядет на нары, через три минуты опять на ногах — собака залаяла. Девушка опять бежит на улицу, слушает ночь. Но нет, опять обман. Может, в тайге ветка под тяжелым снегом обломилась или пухляк просел от собственной тяжести.

Однако нет! Вдруг разом под деревом насторожились самойловские кобели — эти уж точно не обманут! Вскинули острые уши, закрутили носами, обратили внимание на невидимую гору. Туман глухо бухнул хриплым голосом. Его поддержал Тихон. За ними, еще не разобравшись, где и что, сорвались со своих мест остальные приисковые лайки, заметались по узким тропинкам и, наконец-то, запрыгали по глубокому снегу в темноту.

Еще какое-то время не было слышно ничего. Потом разом, шагая по нарастающим сугробам, к избам быстро подошли залепленные павшей кухтой кони. Всадники — как привидения в белом саване. Остановившись у крайней избы, Иван и Лешка спешились, завели уставших лошадей под навес, задали животным по охапке сухой травы, потом уже пошли к избам.

Наташа — как порхающая зорянка. Девушка рада любимому, слова сказать не может. Он подошел к ней, взял озябшие ладони в свои руки:

— А ты что тут, на холоде? Замерзла совсем… — и, кротко прижав ее к себе, отпустил. — Беги в дом, у нас все нормально.

— Что так затемно? — встретил сына Григорий.

— Ждали, как побольше снегу подвалит.

— Что на хребте?

— Там пухляка больше в два раза, коню под пах. Будет так валить, к утру на перевал не выйдем.

Отец молча присел на нары, долго не мог ничего сказать, потом покачал головой:

— Ну и дела! Попали, как рябчики под наст!

Ночью никто не спал. Во всех домах горели лучины. Женщины в десятый раз перебирали баулы с немудреной хозяйственной утварью, стараясь ничего не забыть. Одежда, посуда, чашки, ложки, кружки — все дорого в тайге! Старатели, собравшись в небольшие группы, стараясь казаться спокойными, пускали по кругу трубочку, дымили, разговаривали, пили крепкий чай. Кто-то из них, не выдержав, выходил на улицу, недовольно скривив губы:

— Валит, как из мешка!

Товарищи на некоторое время умолкали, тишину нарушал хозяин дома. Сорвавшись от нервного напряжения, муж ругался на свою жену:

— Ну и куда ты столько набрала? Кто твое барахло потащит? Я, что ли?

— Дык, жалко бросать, все покупное, из лавки, — пускала слезу женщина, — где же потом наберешься?

— Ты лучше думай, как свою задницу отсюда вытащить, а не ложки с кружками!

Жена плакала, супруг еще раз срывал на ней свою злобу, мужики его осаживали, успокаивали, опять пускали по кругу трубочку. Через некоторое время все повторялось сначала.

Собираться в дорогу старатели стали задолго до рассвета. Предчувствуя час, старатели гурьбой вывалили на улицу, зажгли смолистый факел. Яркий свет смолья едва пробил плотную стену падавшего снега до близстоящего кедра. Иван шагнул в сторону, провалился по пояс, едва выбрался назад:

— Эх, глубь твою! Все сровняло, вечерней тропы не видно. Как идти-то?

Мужики закрутились на месте, ругаясь и проклиная непогоду:

— Во попали! Откуда же столько?

— Ей-богу, проклятое место! — перекрестился Мамаев Иван.

За спинами послышались недовольные, приглушенные голоса:

— Говорили, надо было раньше выбираться…

— Кто сказал? — резко повернувшись, грубо спросил Григорий Феоктистович. — Ну же мне! — И уже в приказном порядке: — Молчать! Вместе решали остаться, нечего с больной головы на здоровую валить! Кто панику наводить будет, тому, — он грозно сверкнул глазами, сжал кулак, поднял его перед собой, — дух враз вышибу! Нечего мне тут бабьи сопли по бороде мазать! Как попали, так и выбираться будем!

Притихли промысловики. Никогда еще мужики своего старшего артельщика в ярости не видели. Уместные угрозы — лучше удара хлыста. Умеешь руководить людьми — всегда умей вовремя показать силу и место слабому. Иначе потеряешь контроль над подчиненными. А как пройдет слабина да волнение, сразу потеряешь веру и уважение.

Еще раз сурово посмотрев на мужиков, Григорий Феоктистович разжал кулак и уже спокойно продолжил:

— Покуда я тут старшой, распоряжения давать буду тоже я! Раз ситуация такая, что конь не пойдет, тропу на перевал лопатами бить будем. Главное — на хребет выбраться. Там под гору легче будет. А за горой, в Козе, снегу в два раза меньше, — и, определяя дальнейшие действия старателей, заговорил спокойно, как это было всегда на утренних планерках. — Пока лошадей не вьючить. Михаила Самойлова из избы не трогать. Детей и баб оставить на прииске. А сами, кто в силе, лопаты из тесин рубить да друг за другом снег опахивать! На одну лопату по два человека. Разбиться парами через сто метров. Как в перевал снег разгребем, так караван собирать будем.

Сказал — отрезал. Больше труженикам говорить ничего не надо, все и так понятно. Любой знает, как топором деревянную лопату сделать. А снег разгребать сибиряка учить не надо.

Разбились товарищи на пары, взяли топоры в руки. Где тесовые доски лежат, показывать не надо. С крыш избушек посыпался снег. Затрещали навесы. Женщины заголосили: «Ой, Божечки! Дома разбирают! Как жить потом?». Мужики равнодушно отстранили заполошных: «Цыц, бабы! Не время слезы лить! По одной доске с крыши не убудет. Весной новые наколем!».

Недолго длилась плотницкая работа. Быстро откалывая до сердцевины болонь, каждый скоро изобразил подобие примитивной лопаты. Некогда произведение искусства сочинять: ручка да небольшой квадрат, вот тебе и лопата! Есть за что держать и чем пухляк разгребать.

Очень скоро все опять собрались вместе. Григорий Феоктистович пересчитал мужиков, получилось восемь пар. В каждой паре по факелу. Один светит, другой работает до первого пота. Потом напарники должны меняться. Вконец определившись с товарищем, все тронулись в черную тайгу:

— С Богом!

Освещая дорогу матовым светом, старатели двинулись друг за другом. Первому идти хуже всех. На открытом месте снега выпало по пояс. Однако таежник умен опытом и годами. Проводник идет от дерева к дереву, так как под кедрами снегу меньше. За ним, быстро меняясь, тянутся остальные. Главное — распределить силы, а потом можно пробить более ровную тропу. Через сто метров последняя пара остается на месте, начинает работу, остальные идут дальше. От прииска видно, как далеко впереди мелькают и тускнут среди стволов деревьев бледные огоньки. Расстояние скрадывает пелена бесконечного, падающего с черного неба снега.

Иван остановился в паре с Мишкой Лавреновым. Им выпал тяжелый участок. Они ушли вперед дальше всех, под первый крутяк. До невысокого прилавка, что где-то впереди, дробь от ружья долетит. Но дальше идти невозможно — высота давит, снег на грудь плывет.

Собираясь перед работой, парни осмотрелись, прикидывая, как лучше копать тропу. Ваня первый взял в руки лопату, привычно плюнул на руки, откинул в сторону первую порцию снега. Михаил сзади из-за спины светит, а сам на месте топчется, тропу отаптывает.

Снег перед парнем сырой, тяжелый, но еще не облежавшийся пухляк. Взмахнет юноша лопатой справа налево, уберет верх в сторону, а на это место снежная волна наплывает, с горы по крутому уклону будто речка бежит, тело со всех сторон обволакивает. Сколько ни убирай, а все одно — дело на месте стоит. Десять, двадцать взмахов лопатой, а парень с места сдвинуться не может ни на метр. После долгих мучений юноша наконец-то образумился:

— Нет, Микишка! Не пойдет из пустого в порожнее месить! Надо по-другому дело воротить.

— Как это? — удивился товарищ.

— А вот как! Тропу надо не вверх копать, а вниз, чтобы снег по сторонам легче раскидывать было.

Развернулся Иван, пошел навстречу прииску. Вправо, влево лопатой кидает. И сразу работа заспорилась! Разлетается пухляк по сторонам. Раз, два, три взмаха делает и сразу под гору на шаг продвигается. Немного времени прошло, а парень уже небольшую поляну преодолел. Сзади Микишка подпирает с факелом:

— Однако, Ваньша, ты взмок! Дай сюда лопату, отдохни!

Поменялись местами. Товарищ факелом сзади светит, Микишка что есть силы снег месит по сторонам.