Наивно. Супер Лу Эрленд

БЛИЗОСТЬ

Я чувствую себя воспрянувшим.

Впервые за долгое время у меня снова появилось такое чувство, что все может случиться. Сегодня я проснулся с мыслью о том, что все может случиться, что произойдет что-то необыкновенное – и притом обязательно хорошее.

Такое чувство у меня бывало только в детстве.

Может быть, так на меня подействовал этот город. А может быть, это благодаря моему брату.

Одно время мне казалось, что он не такой симпатичный, как я. Но теперь я уже так не думаю. Он отличный парень. Он желает мне только хорошего.

В последние дни мы много были вместе и хорошо проводили время.

Мы бросали «летающую тарелку» и бегали по траве. Мы разговаривали о том, как все было в детстве, и пришли к тому, что раньше все было иначе.

Все вещи были тогда проще, крупнее, но главное – не такие, как сейчас. Кое-что было лучше, чем теперь, а кое-что хуже. Как считает мой брат, не стоит утверждать, что раньше все было лучше, – это тупиковый путь.

Ему больше нравится слово «иначе».

А сегодня вечером он у меня научился стучать по доске.

Мы выключили телевизор и просто сидели и разговаривали. О девушках. Мой брат всегда говорил о них как-то расплывчато. С одной стороны, девушки ему нужны, а с другой – без них как бы и лучше.

Я сказал, что так у него ничего не получится. Невозможно ведь, чтобы у тебя была девушка и в то же время чтобы ее не было. Если это возможно, то только при условии, чтобы она согласилась так же относиться к тебе: чтобы ты был у нее и в то же время чтобы тебя как бы и не было.

Он рассказывал о своей последней девушке. Казалось уже, что все у них решено и оба согласны. Но тут мой брат передумал и все разрушил. И самое скверное, что он сам никак не может понять, почему он так поступил. Просто у него появилось такое чувство, когда ему стало казаться, что с другой девушкой все могло бы сложиться гораздо лучше. Все у них было о’кэй, но ему казалось, что могло бы быть еще лучше. С другой девушкой.

И тогда он повернулся и ушел.

А теперь он жалеет об этом. Дня не проходит без того, чтобы не пожалел.

Рассказав это, он примолк и долго сидел молча и только качал головой.

Мне стало его жалко.

Я достал доску-колотилку и осторожно поставил перед ним. Затем я протянул ему молоток, и, когда он его взял, посмотрев на меня с вопросительным выражением, я молча кивнул.

Тогда он начал стучать по доске. Он негромко заколачивал колышки, следуя какому-то сложному ритму, и не один раз перевернул доску. Ни он, ни я не сказали при этом ни слова.

Пока брат стучал по доске, я чувствовал с ним необычайную близость.

КИСКА

Сегодня мы разошлись каждый сам по себе.

Брат в одну сторону, я – в другую. Мы договорились встретиться попозже, а сейчас нам обоим захотелось побыть отдельно.

Я сижу на скамейке и гляжу на людей. Мне нравится видеть, как много есть людей, кроме меня. Что их так много других. Я испытываю к ним нежность. Большинство ведь стараются как могут.

Я тоже стараюсь как могу.

Возможно, я видел многих, кому приходится не сладко.

Бедных людей, людей печальных.

Нам бы следовало быть добрее друг к другу, причем не только в Америке. Во всем мире людям надо быть добрее друг к другу.

Вот я встаю и заговариваю с прохожими.

Многие делают вид, что не замечают меня, но многие отвечают.

Я спрашиваю у них, что для них имеет значение.

Кто-то говорит: «Love»[17].

Кто-то: «Friends»[18].

Кто-то: «My family»[19].

Один говорит: «Music»[20].

Другой: «Cars»[21].

Еще один: «Money»[22], но я вижу, что он иронизирует.

Один сказал: «Girls»[23].

Двое сказали: «Boys»[24].

Некоторые называют сразу две вещи: «Friends and family»[25].

Некоторые говорят, что не знают.

Я спрашиваю людей, думают ли они, что все в конце концов будет хорошо.

Некоторые просто качают головой, услышав такой вопрос, но некоторые все же отвечают мне, из них половина отвечает «yes», а половина – «nо».

Хотелось бы знать, насколько это репрезентативно для большинства населения.

Я покупаю себе молочный коктейль и выпиваю его на ходу.

Мои новые ботинки – это супер! «Найк» – это супер!

В этом городе полно названий разных продуктов. Отчасти это так оттого, что всюду развешаны рекламные щиты, отчасти потому, что конторы многих фирм находятся здесь.

Вот я прохожу мимо здания фирмы «Ролекс».

Я спрашиваю охранника у входа, можно ли зайти и посмотреть на часы, но он говорит мне, что единственное, что тут есть, – это мастерская. Должно быть, это гигантская мастерская. Однако он вежлив со мной. Вероятно, по моему виду можно подумать, что у меня есть средства, чтобы купить «ролекс».

Однажды обратив внимание на рекламы, я стал замечать их повсюду.

Это ужасно странно, но некоторые фирмы и продукты вызывают у меня чувство эмоциональной привязанности, а некоторые из них я даже люблю:

– «Найк»,

– «Ливайс»,

– «Вольво»,

– «Снэпл»,

– «Рэй Бан»,

– «Брио»,

– «Никон»,

– «Сони»,

– «Финдус»,

– «Кэннондейл»,

– «Ролекс»,

– «Рема 1000»,

– «Кархарт»,

– «Колгейт»,

– Би-би-си,

– «Бергхауз»,

– «Юниверсал Пикчерз»,

– «NRK»,

– «Уртекрам»,

– «Фэррис»,

– «Статойл»,

– «Эппл Макинтош»,

– «САС»,

– «Серландсчипс»,

– водка «Абсолют»,

– «Атомик»,

– «Фьелльревен»,

– «Соло»,

– «Банг Олуфсен»,

– «Юропкар»,

– «Штюсси»,

– «Мэсси Фергюсон».

Дело тут не только в рекламе. Некоторые из этих компаний производят продукцию, реклама которой мне никогда не встречалась. С ними у меня, сам не знаю почему, связано представление о чем-то хорошем. Некоторые мои симпатии определенно носят наследственный характер, как это, например, обстоит в случае с «Рема 1000». Мой папа любит «Рему 1000». Он всегда все покупает в этих магазинах. Даже свой спальный мешок. А вот «Статойл» и «Мэсси Фергюсон»? Это уж и не знаю, откуда идет.

Может быть, у них такой талантливый маркетинг, что мне кажется, будто все пришло само собой, или дело в каких-то свойствах моей личности, которые заставляют меня отдавать особое предпочтение определенным именам и торговым маркам.

Может быть, дело тут в том, что легче раз и навсегда определиться с выбором, чем всякий раз, когда надо что-то купить, оказываться перед умопомрачительным изобилием возможностей.

Вряд ли мне когда-нибудь понадобится покупать трактор, но уж коли придется, то я возьму «Мэсси Фергюсон». Я просто констатирую факт.

Я пишу открытку Лизе и спрашиваю ее, какой бы она купила трактор.

Пока я сидел на скамейке, допивая молочный коктейль, мне вдруг пришла новая идея – коммерческая.

Меня вдохновило на нее здешнее капиталистическое окружение.

Моя идея касается особого вида телефонных услуг.

Надо будет обстоятельно выяснить, каковы возможности основать такую службу.

Это будет очень удобно.

В большинстве случаев эти услуги бывают противными и малосимпатичными. Они апеллируют к темным сторонам нашей личности, к людям, подобным Кенту – моему нехорошему другу. Они апеллируют к нашим инстинктам, к нашему страху одиночества.

А я хочу основать другого рода телефонную услугу. Хорошую.

Для людей, которым требуется ненадолго отвлечься. На несколько минут почувствовать, что мир хорош.

Я попрошу Бёрре напеть на магнитофон песенку про киску. Это славная песенка.

Где ты, киска, пропадала? Свою маму навещала. Что ты делала там, киска? С молока слизала сливки. Ну а мама что сказала? Мама шлепок надавала.

Ну а твой ответ каков? Мяу, не надо шлепаков!

Я возьму номер на 829, выплачу Бёрре одноразовый гонорар, крон этак тысячу, напечатаю объявление в газете и буду брать двенадцать или пятнадцать крон с тех, кто позвонит.

На этом можно заработать деньги.

Я совершенно уверен, что такая услуга будет востребована. Она имеет рыночную перспективу.

У каждого из нас случаются тяжкие часы. Бывают дни, когда в душу закрадывается ощущение бессмысленности существования и мы впадаем в цинизм или иронию. Дни, когда мы перестаем верить в любовь и в то, что все в конце концов будет хорошо.

Услышать в такие мгновения милую песенку, пропетую тоненьким детским голоском, – настоящее утешение.

Если бы такая телекоммуникационная услуга уже существовала, я бы сам стал ее прилежным потребителем. И может быть, даже скорее преодолел бы свои трудности.

Приятная и согревающая душу телекоммуникационная услуга.

Я нашел новую нишу.

И если дело пойдет, я расширю свое предприятие, добавив еще несколько песенок.

Про старую лошадку.

Про козлика.

«Я знаю сад прекрасный».

Это длинный список.

Я расскажу это брату. Может быть, он вложит в эту затею крупные деньги, а если у него деньги кончатся, я щедро отплачу ему за финансовую помощь. Моя идея не в том, чтобы обогатиться. Я просто хочу, чтобы у меня было все о’кэй, а еще не прочь обзавестись хорошими часами.

Если я стану получать заметную прибыль, то смогу поделиться деньгами с какой-нибудь некоммерческой организацией.

Я страшно доволен своей идеей.

Странно, что за ней понадобилось ехать в Америку.

ШЛЕМ

Я взял велосипедный шлем.

Это отличный шлем. Голубого цвета.

Первые полчаса я был в восторге оттого, что вот наконец-то у меня есть шлем. И предвкушал, как похвастаюсь им перед Бёрре.

Но вот сейчас это уже не кажется мне так здорово. Все вышло довольно глупо.

Шлем-то не мой. Я взял чужую вещь.

Брат мне сразу же заявил без обиняков, что не желает иметь к этому шлему никакого отношения, но что он не хочет на меня давить.

Я вспоминаю дедушку и его историю про яблоню и мальчиков.

Я чувствую себя неустойчивой личностью. Бесхарактерным человеком.

Взять шлем показалось мне тогда самым естественным поступком. Вот это-то, кажется, больше всего меня и пугает.

Мы с братом выходили из большого музея, где смотрели чучела зверей и предметы, собранные со всего света.

Я был в приподнятом настроении и говорил что-то о динозаврах, и китах, и африканских млекопитающих. Я говорил также о высоком и плечистом чернокожем мужчине, который попросил меня сфотографировать его перед огромным бурым медведем с Аляски. О медведях он знал, кажется, все и говорил о них с большим уважением. Он сказал, что, если мне когда-нибудь придется совершить вынужденную посадку на Аляске, я должен тщательно обходить стороной бурых медведей. Потому что эти бурые медведи способны развивать скорость до тридцати пяти миль в час и одним ударом могут убить человека.

И вот пока я на ходу рассказывал все это брату, мы поравнялись с припаркованной машиной, на бампере которой лежал велосипедный шлем. Я остановился как вкопанный. Затем огляделся по сторонам и в мгновение ока придумал себе в оправдание целую историю, согласно которой шлем теперь должен был принадлежать мне.

Мне казалось совершенно очевидным, что шлем был потерян каким-то велосипедистом на улице и кто-то его поднял и положил на автомобиль, чтобы его не раздавил на мостовой проезжающий автобус или еще какая-нибудь машина. Мне даже казалось, что я спас шлем, потому что, если бы я его оставил лежать, он обязательно свалился бы с бампера, когда автомобиль тронется, и был бы раздавлен под колесами.

Поэтому я взял шлем и положил его к себе в сумку, продолжая разговаривать с братом о совершенно других вещах. Но через некоторое время я почувствовал, как шлем в моей сумке постепенно тяжелеет, а когда мы пришли домой, он уже стал совсем неподъемным.

И только тут я заметил написанное внутри шлема имя и телефонный номер. Нельзя сказать, чтобы мне от этого стало легче. Владелец шлема обрел имя. Его зовут Хосе, и я представил себе, что он – эмигрант, недавно бежавший с Кубы и только что получивший в США временный вид на жительство. Но у него же наверняка нет работы! Он едва сводит концы с концами. И шлем, конечно же, дареный.

Вот такое неприятное положение, с которым очень не хочется разбираться.

Сначала меня так и подмывало углубиться в толстую книгу по теории хаоса, но шлем лежит на моем ночном столике и требует к себе внимания. А я-то уже и напяливал его на голову!

Вся ситуация отдает каким-то убожеством.

Шлем нужно вернуть хозяину, но сегодня Хосе уже спит, и звонить поздно.

Я кладу шлем на пол, чтобы он не начал мозолить мне глаза, едва я утром проснусь.

Вот что я видел сегодня:

– человека в белой рубашке, который закуривал сигарету на ступеньках перед домом, впервые за весь день позволив себе передышку (во всяком случае, так это выглядело, на мой взгляд);

– телефонную будку, в которой две телефонные трубки болтались на длинных шнурах;

– человека с плейером, который быстрым шагом проходил по залу Естественно-исторического музея, посвященному эволюции человека;

– парнишку в кафе, который глядел в пространство, когда ему что-то говорила его подружка, но требовал, чтобы, когда говорит он, она смотрела на него;

– человека, который расчесывал свою бороду;

– человека, игравшего на губной гармошке посреди улицы и не обратившего никакого внимания на то, что его чуть было не задавил грузовик;

– семейство из трех толстых немцев, которые спрашивали, есть ли здесь лифт на второй этаж, где находится ресторан «Макдональдс»;

– мужчину, который шел рука об руку с другим мужчиной;

– женщину-полицейского, которая долго стояла, разглядывая яблоко;

– женщину, которая сказала мне: «Please leave me alone»[26], когда я предложил ей помочь отнести ее вещи вверх по лестнице.

ЗАПИСКА

Я не могу заснуть. Я думаю о том, что взять себе шлем и быть настоящим человеком – несовместимые вещи.

А когда я наконец заснул, мне приснилось, что меня никто не любит.

Это была скверная ночка.

Проснувшись, я сразу позвонил Хосе.

Я сообщил ему, кто я такой, и говорю, что нашел его шлем, который он может забрать у портье в доме, где я живу.

Хосе страшно обрадовался.

По его словам, я поступил очень благородно, что позвонил ему. Он и не надеялся, что шлем к нему вернется.

– Народ в Нью-Йорке хуже волков, – говорит Хосе.

Я говорю, что иначе и быть не могло, так что не стоит благодарности.

Мой брат гордится мною и хочет раскошелиться на завтрак в китайском ресторанчике, который расположен у нас по соседству.

У меня рот до ушей.

Мне кажется, что, вернув хозяину шлем, я чувствую себя лучше, чем если бы я его вообще не брал.

Такая вот странность.

Я ем лапшу и рассказываю о своих планах насчет того, чтобы открыть телекоммуникационную службу с песенкой про кисаньку. Брат выражает некоторые сомнения, но не высказывает решительных возражений и даже не исключает возможности, что поможет мне со стартовым капиталом.

Когда мы поели, к нам подошла молоденькая китаянка с подносом. Она ставит перед нами поднос. На подносе лежит счет и два маленьких пирожка.

Внутри пирожков мы обнаруживаем крошечные записки с предсказаниями.

У моего брата написано: «You are the center of every group’s attention»[27].

На своей бумажке я прочитал: «You will be advanced socially without any special effort»[28].

Потрясающее пророчество! Уютное, как подушка. Оно вообще не побуждает к действиям.

Однако все же хорошее.

Мне совсем не нужно ничего делать. И за это я еще получаю награду!

Пожалуй, лучшего и желать нечего.