Чёрная кровь Сахалина. Каторжанин Башибузук Александр
Внезапно дикий голод опять дал о себе знать, и я невольно покосился на аппетитно булькающий закопченный котелок в очаге, из которого исходил умопомрачительный аромат мясного варева.
Майя проследила за моим взглядом и тактично заметила:
– Скоро будем ужинать, Александр Христианович, но прежде мне стоит вас осмотреть. Подозреваю, что после недавних событий на ране могли разойтись швы… – И неожиданно добавила: – Право слово, не ожидала такой подвижности, так как вас доставили в очень плачевном состоянии. Признаюсь, я наблюдала за схваткой едва ли не с самого начала, но не стреляла, вы двигались так быстро, что я боялась попасть в вас.
– Сам от себя не ожидал… – машинально ответил я и тут же, чтобы скрыть оплошность, похвалил девушку: – Вы отлично стреляете, Майя Александровна.
Но Майя пропустила похвалу мимо ушей и вместо ответа что-то жестом приказала сестре. Та немедля притащила потертый кожаный саквояж, устроилась было на краешке топчана, чтобы наблюдать за перевязкой, но после очередного повелительного жеста сестры скорчила недовольную гримаску и убралась к печке помешивать ложкой суп. Впрочем, она не забывала украдкой бросать на меня заинтересованные взгляды.
Во время осмотра выяснилось, что швы не разошлись, правда, из-под них началось легкое кровотечение. Майя тщательно промыла рану какой-то коричневой и едко пахнувшей настойкой, после чего очень ловко и быстро наложила тугую повязку из полосок грубой домотканой ткани. Такой профессионализм в обращении с ранами вызывал откровенное удивление, особенно в исполнении женщины, да еще столь юного возраста. Откуда? Я слышал, что в Европе допускают к обучению медицине женщин, правда, в очень редких случаях, но в России таковых пока и в помине нет. По крайней мере, я не встречал, как подсказывает память.
Вопрос буквально вертелся на языке, но задать его я не успел. Словно поняв мои мысли, Майя ответила сама. Опять – без тени каких-либо эмоций.
– Врачом был мой отец, – обыденно заявила она. – А я с восьми лет начала помогать ему, а с десяти уже ассистировала при операциях. Так сложились обстоятельства.
Я не нашелся что сказать в ответ и просто промолчал. А что тут скажешь? Интересная биография у девушки. Но посмотрим, чувствую, все самое интересное еще впереди.
Пользуясь моментом, я во время перевязки внимательно рассмотрел Майю и решил, что в ее роду без кавказцев или каких-нибудь жителей Балкан точно не обошлось. Иссиня-черные, слегка волнистые, пушистые волосы, римский нос с легкой горбинкой, выразительный подбородок, смуглая кожа прямо на это намекали. Классической красавицей девушку назвать было нельзя, но очень симпатичной – уж точно. А в ее громадных жгучих глазах я сразу утонул. Тысяча чертей и похотливые монашки, это не глаза, а бездонный омут какой-то.
Интерес не остался незамеченным, Майя казалась внешне бесстрастной, но при этом как бы невзначай так дернула за нитку шва, что я едва не взвыл от боли. Хотя рассматривать Майю не перестал, правда, теперь делал это украдкой. Не то чтобы испугался, просто из вежливости.
После перевязки мне подложили под спину свернутую шкуру и вручили маленькую деревянную мисочку с крепчайшим бульоном, слегка сдобренным крохотными кусочками мяса, рисом и черемшой. И совсем маленький кусочек черствой пшеничной лепешки. Майя объяснила микроскопическую порцию тем, что я долго голодал и могу пострадать от обильной пищи. Впрочем, я не собирался жаловаться и мигом подмел пайку. Наесться не наелся, конечно, но мучительные голодные спазмы в желудке прошли.
Сестры отужинали тем же, но за столиком, и не сказал бы, что порции у них были сильно больше. А после еды Мадина устроила сеанс активной жестикуляции с сестрой, добилась ее неохотного кивка, после чего подошла ко мне и присела рядом на табуретку.
Секунду помедлила и принялась что-то экспрессивно объяснять жестами.
– Мадина перестала говорить после смерти отца, – чуть помедлив, сообщила Майя. – А сейчас она хочет сказать, что ей очень понравилось, как вы рубили японцев.
Девочка активно закивала, прикоснулась к своему ножу и требовательно посмотрела на сестру. Та в ответ бросила несколько слов на гортанном отрывистом языке, но Мадина упрямо замотала головой.
Майя нахмурилась, но все-таки перевела:
– Мади говорит, что она тоже умеет, но не так ловко. И просит вас показать несколько приемов.
Я невольно улыбнулся; ну точно, дитя гор, хоть и девочка. Впрочем, мне не жалко.
– Обязательно научу. Можно посмотреть твой клинок? – И я показал на нож девочки.
Я уже давно на него косился, а тут решил воспользоваться случаем и рассмотреть необычное оружие поближе. Мадина охотно кивнула, отвязала его от пояса и подала мне. Я бережно взял нож и вытащил клинок из ножен.
Что тут у нас? Похож на японский кайкен, правда, и отличий хватает. Форма клинка почти такая же, но более изогнутая и сужается к острию, цуба полностью отсутствует, переход от клинка к рукоятке почти никак не обозначен. Но присутствует странная вогнутая выемка от середины рукоятки к оголовью. У кайкена ножны с рукояткой выглядят одним блоком, а линия стыка почти незаметна, а тут – совсем наоборот: ножны кожаные, изящно оплетены тиснеными ремешками, а сам нож входит в них ровно до середины рукоятки, почти как финский пукко. Работа прекрасная, на рукоятке из белой кости – геометрические рисунки, сам клинок выкован из отличного металла, на стали есть своеобразный узор, что свидетельствует о множественной проковке слоев. Какая-то неизвестная разновидность японских ножей? Надо же, никогда ничего подобного не видел, хотя о холодном оружии знаю почти все.
И тут же поразился сам себе. Кто знает? Я знаю? Судя по подсказкам памяти, я вообще не разбираюсь в клинках и никогда толком ими не интересовался. А тут – на тебе, прямо экспертом вдруг стал. Попытка найти в воспоминаниях хоть какое-то объяснение такому парадоксу опять вызвала головную боль, и я решил больше не копаться в прошлом. Знаю да и знаю, черт бы эти загадки побрал.
Ситуацию с ножом неожиданно прояснила Майя.
– Это менокомакири, женский нож айнов, – подсказала она. – Его Мадине подарила Ано, жена вождя племени.
По лицу Мадины пробежало недовольство и нетерпение, и я решил больше не вдаваться в историю японского холодного оружия.
– Смотри внимательно… – Я принялся показывать девочке, как правильно менять хват и наносить скрытые удары от пояса.
Занятие затянулось, Мадина была в полном восторге, да и я получил неожиданное удовольствие от общения с девочкой. Майя в забаве не участвовала, но особого негодования я не заметил.
Когда пришло время спать, сестры удалились в соседнюю комнату – за шкурой на стене обнаружилась дверь, – а меня оставили в горнице. Майя предупредила, что удобства во дворе, после щелкнул засов. Карабин она забрала с собой.
Ну… на полное доверие я и не рассчитывал. Да и надо ли оно мне? Спасибо, что приютили, а дальше… дальше посмотрим, сначала надо на ноги встать.
Глаза отчаянно слипались, но перед сном я решил подвести итоги дня и разобраться со своей вновь обретенной личностью.
Итак, моя краткая биография звучит примерно таким образом. Любич Александр Христианович, тридцати одного года от роду, происхожу из старинного, но давно обедневшего дворянского рода. Все, чего добился, – добился своими руками и головой. После окончания Павловского военного училища отправился служить в Восточносибирский стрелковый полк начальником охотничьей команды. Сыграло умение хорошо стрелять, я был лучшим стрелком курса в училище, откуда не без протекции перевелся в отдельный корпус пограничной стражи.
Начал поручиком, субалтерном, отмечен наградами и множественными поощрениями по службе – погонял хунхузов всласть, быстро дослужился до чина штабс-ротмистра и командира линейного отряда. Далее благополучно поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, но перед самым окончанием был отчислен за женитьбу без разрешения, что категорически запрещалось слушателям. Жену без памяти любил, но через год после свадьбы застрелил вместе со своим другом, застав за интересным занятием. За что был осужден на двадцать пять лет каторги. Заслуги перед родиной не помогли, снисхождения не случилось, так как жена, да и друг – происходили из богатых влиятельных семей, и родственнички постарались, чтобы меня упекли по полной.
Что еще… Знаю французский и китайский языки, последний выучил самостоятельно, в Приамурье китайцев хоть пруд пруди. Спортсмен, серьезно занимался гимнастикой и боксом. Охотник и рыбак, обожаю огнестрельное оружие, хорошо стреляю. Служба в погранстраже привила многие полезные навыки.
Наказание отбывал в Александровске, попал туда чуть более года назад, с тюремной администрацией испортил отношения до такой степени, что не вылезал из карцера и назначался на самые тяжелые работы, мало того, меня даже не брали в ополчение до самого последнего момента как крайне неблагонадежного. С простыми каторжниками, наоборот, вполне ладил, ходил если не в «иванах», то авторитетом пользовался. Но это если кратко – жизнь была очень насыщенной и нелегкой, а сам я – человеком сложным и противоречивым.
А теперь – самое интересное. Свои воспоминания я воспринял как величайшее откровение, и себя в них не узнавал совершенно, хотя теперь все помнил чуть ли не с самого младенчества. Мало того, копаясь в биографии, некоторые свои поступки категорически не понял. Это же надо – бросить академию из-за женщины, пусть даже богатой и красивой. А потом, пришив сладкую парочку без свидетелей, абсолютно чисто, пойти и сдаться в полицию. Идиот, да и только. Хоть режь, не мог я так поступить!
Но и это далеко не все. Никаких следов увлечения старофранцузским и древнерусским в мей биографии нет, а тут – на тебе, свободно на них говорю. Присказки вроде «три тысячи чертей», «кровь и преисподняя» я тоже никогда не употреблял.
Как уже говорил, согласно четким воспоминаниям холодным оружием никогда не увлекался, разбираюсь в нем совершенно посредственно, во всяком случае, айкути от танто никогда не отличу. Адское пекло! Да я даже не подозревал о таких названиях до того, как пришел в себя в этой избушке.
Дальше – лучше: ну не мастер я фехтования, шашку в руках держал, но только в рамках училищной программы, по типу «справа закройся, прямым коли». Не больше. А тут уже успел нашинковать чуть ли не взвод косоглазых. То, что это не мое умение, подтверждает тело – до сих пор едва руками шевелю. Да, истощен и ослаблен после ранения, но мышечную память никто не отменял. А ее у меня нет! Точно знаю. Тело отвечает на команды мозга, но выработанных четких рефлексов нет и в помине.
Но и это не все. У меня вызывает искреннее удивление тот факт, что я сейчас нахожусь на Сахалине в тысяча девятьсот пятом году. Да и сама эпоха – тоже. Вообще идиотизм, когда ходил в уборную, начал искать, где отвязывается гульфик (знать бы еще, что это такое), хотя достаточно было просто расстегнуть пуговицу на поясе. И еще машинально перекрестился на… на латинский манер. Православный с рождения так никогда бы не сделал. Да что за бред?
И самое пакостное, когда начинаю искать причины таких парадоксов, в башке вспыхивает сплошной ад, словно там танцует канкан целая орда паршивых айнов. А вот «свои» воспоминания как раз никакого беспокойства не вызывают.
Вот будет хохма, если посмотрю в зеркало и не узнаю свою рожу. Стоп, а почему бы и нет?
– Зеркало, зеркало… – Я повертел головой, с трудом слез с топчана и, пошатываясь, побрел к столу, где стояло небольшое дамское зеркальце в изящной оправе.
Слегка поколебался, заглянул в него и обреченно выдохнул:
– Господи…
В зеркале отражалась абсолютно не моя физиономия. Голубоглазый блондин? Да чтоб тебя! Хоть на плакат времен Третьего рейха о превосходстве нордической расы! Может, я просто свихнулся и брежу?
Глава 3
Перед сном ломал себе голову над тем, что такое Третий рейх и нордическая раса, но так ничего и не вспомнил. Вроде как уже во сне нащупал подсказку, но, тысяча чертей и тысяча блудливых монашек, поутру все напрочь забыл. Правда, проснулся отдохнувшим, рана почти не болела, голова – тоже, но тело по-прежнему бастовало, пожалуй, даже сильнее, чем вчера.
Во сколько проснулся, не знаю, но на дворе было уже светло. Комната пустовала, на табуретке рядом с топчаном стояла жестяная кружка с остывшим травяным отваром, а на блюдечке, прикрытом чистой тканью, лежал черствый кусочек лепешки, густо намазанный медом.
Пока спустил ноги с топчана, вспомнил все ругательства, что знал. Первым делом слопал завтрак, парой глотков влил в себя отвар и принялся пытаться расхаживаться. Один Господь знает, каких мук мне это стоило, но примерно через полчаса я смог почти без стонов доковылять до двери во двор. В лицо ударило яркое солнышко, я проморгался, переступил через порог и принялся вертеть башкой по сторонам, так как вчера в горячке боя ничего толком не успел рассмотреть.
Как очень скоро выяснилось, подворье выглядело вполне прилично для затерянной в непролазной лесной глуши охотничьей избушки. Огородик, загончик с парой черных лохматых коз, несколько сарайчиков и даже небольшая конюшня. Да и сам домик, крытый деревянной дранкой, оказался вполне добротным пятистенком, сложенным из мощных бревен, с основанием из дикого камня. Правда, сравнительно небольшим.
А вот аборигенов во дворе и даже вне его оказалось уж как-то сильно много. Причем не только волосатиков в кимоно, но и плосколицых узкоглазых товарищей в летних кухлянках, видимо, гиляков. Все они кучковались раздельно, сидели группками на земле и мирно чего-то ждали.
Едва я переступил порог, как туземцы повскакивали на ноги (на земле остались только несколько, почему-то лежащих на волокушах) и принялись с разной степенью экспрессивности и на разный манер мне кланяться. Но все как один – очень почтительно.
Не сразу сообразив, в честь чего чествование, я отбоярился важным сухим кивком, вышедшим очень естественно, словно я давно привык к тому, что предо мной шапки ломают, примостился на лавочку у стены домика и поискал взглядом следы вчерашней баталии. Но никаких следов резни уже не наблюдалось; ни трупов, ни крови – какие-то старательные уборщики присыпали дворик земелькой и даже утоптали ее.
От японцев остались только прислоненные рядком к избе винтовки и аккуратно сложенное в кучку снаряжение, вплоть до ботинок, фуражек и обмоток. И даже наименее пострадавшие элементы формы, в основном кителя, хотя все равно они были сильно заляпаны кровью. Н-да… действительно, кристально честные парни. Но окровавленное тряпье зачем с трупов сдирать? Впрочем, какая разница?
Я вытащил из ножен шашку, которую прихватил из избушки, и принялся внимательно ее рассматривать. Надо же… Очень скоро стало ясно, что мне достался настоящий раритет. Типичная кавказская шашка, легонькая, но длинная, кабы не под метр. Клинок очень слабо изогнутый, почти прямой, под обухом – три узких дола. Металл сероватый, с четко выраженным мелким рисунком, возможно, даже настоящий булат. Рукоятка медная, сплошь покрытая серебром, с удивительно мастерской тонкой гравировкой в виде переплетений листьев и цветов. Ножны деревянные, обтянутые змеиной кожей и с серебряным стандартным прибором: устьем, двумя обоймицами и наконечником. Но устье и наконечник длинные, с такой же чеканкой, как на рукояти.
Думал, что найду клеймо «гурда», которое на Кавказе лепили кому не лень и куда не лень, но нашел только печать мастера в виде головы волка и краткую арабскую вязь под ней. Ну… неизвестных мастеров и шедевров в их исполнении хоть пруд пруди, а узнаваемыми в истории остаются лишь раскрученные массовые бренды.
Кожа на ножнах местами потрескалась, серебро потемнело, а на клинке наблюдались легкие зазубрины, но все равно сохранность великолепная, особенно если учесть, что клинок, скорее всего, конца восемнадцатого или начала девятнадцатого века. Однозначно повезло – достойное приобретение.
«Вот откуда я все это знаю?» – в который раз озадачился я.
И в который раз не нашел ответа. Мелькнула мысль, что я совсем другой человек, каким-то загадочным образом вселившийся в тело штабс-ротмистра, потерявший свою настоящую память, а взамен получивший память Любича. Но эту версию я сразу прогнал как крайне идиотскую. Загадка природы…
Отложил шашку и взял одну из трофейных винтовок. Что тут у нас? Вся маркировка нанесена иероглифами, но модель не осталась загадкой – в академии мы тщательно изучали едва ли не все стрелковое вооружение вероятных противников. К тому же такие иногда попадали мне в руки с хунхузами в Приамурье.
Итак, винтовка конструкции полковника Нарияки Арисака, модель – «Тип-30», то есть образца тридцатого года эпохи Мейдзи. Калибр – шесть с половиной на пятьдесят миллиметров, неотъемный пятипатронный магазин и штык той же модели, что и винтовка. Исполнение качественное, все детали тщательно обработаны и подогнаны друг к другу. Честно говоря, так себе ствол, затвор даже пришлось прикрывать кожухом из-за склонности к загрязнению. Но точная, прикладистая и легкая, этого не отнимешь.
Впрочем, дареному коню в зубы не смотрят – теперь кроме шашки у меня есть винтарь и куча патронов к нему. Осталось только какие-нибудь портки найти, и вообще будет славно.
Пока возился с винтовкой, прояснилось паломничество туземцев. Из пристройки вывели под руки одного из волосатиков с повязкой на глазах, после чего появилась Мадина в белом халате и жестом позвала следующего пациента.
Что тут непонятного – Майя и Мадина лечат местных. Да сестричек аборигены вообще за такое на руках носить должны и охранять самым тщательным образом. Хотя, скорее всего, дело так и обстоит. А заимка, видимо, является нейтральной территорией, потому что все эти племена, насколько мне известно, не особо уживаютс друг с другом. Впрочем, все к лучшему. Вряд ли айны с гиляками осмелятся вступить в открытое противостояние с японцами, но сестер, в случае чего, надежно укроют.
Ну а я куда? Тут я задумался. Действительно, а что я буду делать дальше, когда встану на ноги?
Еще в Рыковском, где я сидел в плену у косоглазых, стало известно, что генерал-губернатор Сахалина Ляпунов, чтоб ему пусто стало, сдался в плен. Да, скорее всего, разрозненные отряды ополченцев все еще бродят по Сахалину, но организованное сопротивление практически сошло на нет – японцы вроде как заняли все крупные населенные пункты. В Александровском и Рыковском они точно есть. На юге, по слухам, вообще все заняли.
Выходит, вариантов у меня немного. Можно добраться до мыса Погиби к самому узкому месту Татарского пролива и каким-то образом переправиться на материк. Но уже сентябрь, а туда пехом пилить черт знает сколько. К тому же придется обходить населенные пункты, чтобы не нарваться на узкоглазых. А сахалинская тайга – это не городской парк развлечений, тут не погуляешь. Природа здесь мерзейшая, особенно на севере. Я служил в Приамурском округе, где условия схожи с сахалинскими, так что знаю точно. В общем, отпадает, сгину однозначно. Сдаться – тоже верная смерть, да и не смогу я. При одной только мысли с души воротит.
Тогда что? Не сидеть же вечно на заимке? Может, попробовать прибиться к какому-нибудь отряду? Тоже верная смерть, но гуртом и подыхать веселей. К тому же можно попытаться накрутить перед смертью хвост детям Страны восходящего солнца. Что-что, а стрелять я умею, рубить, получается, теперь тоже. Опыт стычек с хунхузами по бывшей службе богатый. А еще что-то подсказывает, что у меня вообще богатейший военный опыт, вот только какой и откуда, по-прежнему остается загадкой.
Я вздохнул. Сначала приоденусь, а то в одних шоссах… Черт побери, какие еще шоссы? Я же хотел сказать: «подштанники»!
Удивляться уже надоело, так что я решил вообще забить на странности и полез рыться в трофеях – надо же обзаводиться каким-нибудь имуществом.
Глянул на меч офицера и сразу отложил его в сторону – обычный гун-то или мурата-то, по имени фабриканта-генерала, который начал это оружие штамповать. Сейчас в Японии, то есть в эпоху Мейдзи, усиленно изживают все самурайское и даже вместо самурайских мечей в армии ввели копии американских и европейских сабель. Дрянная подделка – металл паршивый, да и конструкция дурацкая. На фиг такое не надо.
Револьвер оставил себе – тоже дрянь, но короткоствол не помешает, к тому же к нему имеется дюжина патронов.
Затем открыл планшет офицерика. Совсем новый, из добротной кожи, очень удобный и вместительный. Карандаш, компас, командирский свисток, письма, фото миловидной японки с высокой вычурной прической и в кимоно, на фоне сакуры… порнографическая открытка… А это что?
На свет появился узкий деревянный футляр, из которого я извлек опасную бритву. Совсем примитивной конструкции – узкая ручка, оплетенная веревочкой из рисовой соломы, и абсолютно прямое лезвие с ребром жесткости в форме буквы «Г». Бритва из неплохого металла и заточенная на славу. Помазок из лошадиного волоса, кусочек ароматного мыла в деревянной коробочке и зеркальце в кожаной оправе прилагались.
При виде мыла сразу зачесалось давно не мытое тело. Я страдальчески вздохнул, пообещал себе сегодня же вымыться до скрипа и продолжил обыск.
По итогу, кроме десятка винтовок, почти восьми сотен патронов к ним и револьвера полезных вещей нашлось всего ничего. Три новеньких хлопчатобумажных полотенца в холщовых мешочках, пара комплектов фланелевых портянок, компактный фонарик, жидкая пачечка японских ассигнаций, горсть мелочи, несколько швейных наборов, неплохой нож-айкути, фляга с дрянным вонючим саке, несколько опасных бритв, но похуже качеством, чем первая, плащ-палатка, четыре чистых записных книжки, пара тетрадей, шесть карандашей и два русских золотых червонца. Остальное в употребление было малопригодно, а большей частью – совершенно бесполезно для меня. Несколько комплектов чистого белья оказались банально малы. Ни одна пара ботинок тоже не подошла, Господь наградил меня приличной лапой.
– Ну что же… – опять вздохнул я. – На безрыбье и сам, того, раком станешь. Так, а это что?
В командирском планшете нашлась карта, примерно равная масштабом нашей двухверстке. Очень подробная, на отличной бумаге, правда, все названия были написаны иероглифами. Но самое интересно заключалось в том, что на ней был отмечен маршрут к какой-то определенной точке.
– Так… – Я разгладил карту на колене. – Дурацкие закорючки… Но ладно… Вот это Рыковское, это – Тымово, а это, скорее всего, – Дербинское. Река – Армудань, а эта… ну да, вроде Пиленга. Или нет? Черт, географию Сахалина знаю только с дрянной отечественной карты, которую краем глаза видел у нашего отрядного. Стоп, со слов Майи выходит, что мы как раз находимся где-то в этом треугольнике. Ну да… Получается, что маршрут проложен к заимке? То есть косоглазые маршировали именно сюда? И зачем? У кого бы точней узнать…
Я повертел головой, было собрался расспросить аборигенов, но потом понял, что из них собеседники никудышные, и поковылял к пристройке, откуда доносились заливистые вопли, будто Майя кому-то по живому ампутировала ногу. Двое волосатых, как медведи, айнов было попытались преградить мне путь, но стоило только нахмуриться, как они живо отступили в сторону.
Чуть позже стало ясно, что ноги никому не резали – это Майя просто принимала роды. И живо турнула меня прочь, безапелляционно и бесцеремонно, хорошо хоть не обругала.
Я лишь пожал плечами и вернулся на лавочку. Появление на свет нового раба божьего – дело интимное, мужикам незачем при этом присутствовать, а все эти новомодные манеры торчать папашам рядом с родильным столом – от лукавого.
Тьфу ты, какие еще новомодные манеры? Рожать вместе с бабами? Это где? Это когда? Поняв, что из меня в очередной раз выскочил кусочек информации, глубоко скрытый в подсознании, я махнул рукой. Ну да ладно…
Баба в пристройке продолжала орать, а айны вдруг образовали делегацию во главе с пожилым патлатым кряжистым мужиком и в полном составе подступились ко мне. Но близко не подошли, остановились в нескольких метрах и принялись почтительно кланяться.
– Ты… – Я ткнул пальцем в главного. – Иди сюда. Ближе. Вот так, достаточно. Какого черта вам надо?
Старик еще раз с достоинством поклонился, после чего, сдержанно жестикулируя, разразился длинной речью, изредка разбавляя ее русскими словами. Очень многое так и осталось непонятным, но кое-что распознать все-таки удалось.
Айн горячо благодарил меня за спасение Мадины, обещал, что я всегда найду приют у него в племени, так как айны мне по гроб жизни обязаны, и так далее, и тому подобное. Майю при этом почему-то называл матерью-спасительницей, а японцев всяко-разно хаял и рассказывал, что когда-то очень давно айны этих сволочей гоняли пинками, как шелудивых псов.
Моя попытка намекнуть, что можно и сейчас легко показать оккупантам кузькину мать, наткнулась на полное непонимание. Айн отговорился в стиле: мол, раньше и девки мягче были, да и вообще, а сейчас все наоборот.
– Ну и черт с тобой… – В завершение разговора я ткнул пальцем в карту. – Разбираешься? Мы здесь?
Айн подтвердил, на этом наше общение закончилось.
Да уж… Как ни крути, а сестричкам надо как можно быстрее отсюда уходить, потому что свежая порция японцев не заставит себя ждать. Может, даже очень скоро. Впрочем, пара дней у них есть. И у меня – тоже.
От нечего делать взялся править шашку найденным в одном из японских ранцев отличным оселком, но до конца дело не довел, потому что появилась Мадина и позвала меня в дом. А там стала выкладывать на лавку одежду из самодельного сундука.
Я поблагодарил, а потом показал ей трофейную записную книжку с карандашом.
– Писать можешь?
Девочка гордо улыбнулась, закивала и быстро написала пару строчек торопливым, но вполне разборчивым почерком.
«Майя сказала, что нечего тебе подштанниками людей пугать. Это папина одежда. Он был бы не против. Ты хороший. Покажешь еще, как надо резать нехороших людей?»
– Обязательно покажу, – пообещал я. – Держи блокнот и карандаш. Будем теперь переписываться.
Но пообщаться не удалось. Мадина пояснила, что ей надо помогать сестре, и убежала. Я проводил ее взглядом и принялся разбирать обновки.
В наследство достались еще один комплект белья, практически новый, пара рубашек из тонкой льняной ткани, жилетка с множеством карманов, штаны из плотного полотна и охотничья куртка из молескина со снимающейся фланелевой подкладкой. Еще – широкополая шляпа с накомарником и прочее сопутствующее: портянки, носовые платки и даже мужской дорожный несессер в полном комплекте, но почему-то без бритвы. Обновки завершили высокие сапоги из мягкой качественной юфти, как раз мне по размеру.
Судя по вещам, отец сестер был состоятельным человеком, потому что вся одежда оказалась пошита из дорогих материалов и явно на заказ. Вот только каким ветром его занесло с семьей на Сахалин, все еще оставалось неизвестным.
Узнав у Мадины, где здесь ближайший ручей, я поплелся туда наводить марафет. Но как только зашел в лес, огласил окрестности отборными матюгами и сразу напялил на башку накомарник. Заимка стояла на открытом месте, где постоянно гулял ветерок, ну а в лесу создавалось такое впечатление, что на меня пошел в атаку гнус едва ли не со всего Сахалина. Даже сеточка на морде помогала плохо; клятая мошка настырно лезла в каждую щелку и мигом обожрала все открытые части тела.
Помывка сразу оказалась под вопросом, но, к счастью, ручей протекал в расщелине, где тоже гуляли сильные сквозняки, и гнус туда не лез. Без укусов не обошлось, но помыться все-таки удалось. Пока мылся, внимательно осмотрел тело, почему-то как в первый раз, и остался вполне доволен собой. Выше среднего роста, пропорционально сложен, мускулатура развита неплохо, правда, худющий, как гончая. Но ничего непоправимого: были бы кости, а мясо нарастет. На бедре – шрам от проникающего ранения, как услужливо подсказала память – от пули хунхуза, получил в стычке на границе. Больше никаких старых отметин не было. А про новые все известно.
А еще каким-то странным образом мне показалось, что я когда-то уже вот точно так же удивленно рассматривал себя во время помывки в ручье. Но без четких подсказок, просто показалось – и все.
Закончив с водными процедурами, тщательно побрился японской бритвой, оказавшейся неожиданно удобной. Физиономия сразу сильно помолодела, несмотря на реальный возраст, выглядел я максимум на двадцать пять, возможно, из-за худой рожи. Волосы на голове сильно отросли, но резать я их не стал, просто зачесал назад.
Посмотрел в водное зеркальце и скривился от вида своей морды. Вылитый германец, белокурая бестия. Только «рогатой» каски не хватает. Никогда не думал, что собственная физиономия будет так удивлять. Хоть убей, но почему-то мне кажется, что раньше я был жгучим брюнетом. Но ничего не поделаешь, придется привыкать. Про «рогатую» каску даже не стал ломать голову, один черт ничего не вспомню.
После помывки сразу полегчало, назад в избушку уже топал бодрей. К этому времени народец почти рассосался, остались только айны: восемь человек во главе с вождем, а точнее, старостой утари, так называется поселок айнов.
Чуть позже выяснилось, что мое место в доме занято, – на топчане лежала молоденькая девушка-айнка, а рядом с ней на табуретке стояла корзина, в которой попискивал круглолицый крупный младенец.
– Тяжелые роды… – устало прокомментировала Майя. – Она останется здесь еще на неделю. А вас, Александр Христианович, извините, мы переселим в сенник. Топчан есть, удобно и свежо, отец любил ночевать там.
– Ради бога, мне будет удобно даже под открытым небом. Но… – Я сделал многозначительную паузу. – Я обнаружил один любопытный, хотя и неприятный момент. На карте японского офицера обозначено, что они шли именно сюда, к вам. Не знаете, чем вызван такой интерес?
Майя безразлично пожала плечами.
– Увы, не знаю, Александр Христианович. Ни отец, ни я никогда скрывали, что безвозмездно лечим местных жителей, чем частенько вызывали недовольство властей. Как раз они и выжили нас в глушь. Я не удивлюсь, если и японцы уже чем-то недовольны. Отчего-то люди, которые помогают аборигенам, вызывают у всех только крайнюю неприязнь.
– Это весьма прискорбно, – со слегка притворным возмущением отметил я. – Но в любом случае оставаться вам здесь больше нельзя. Может так случиться, что следующий японский отряд уже в пути.
– Исключено, – категорически отрезала Майя. – У Сами сильное кровотечение, дорога попросту убьет ее. Так что не раньше чем через неделю. Не переживайте, меня заранее предупредят. Я вам уже говорила.
Я попробовал настаивать, но она осталась непреклонна. Черт бы побрал женское упрямство! Видите ли, айнка может помереть, а то, что япошки припрутся сюда явно не просто поздороваться, ее абсолютно не волнует. Ну что тут скажешь! Мне самому уходить рано, да и сестер как-то не по-человечески бросать. Остается только надеяться, что туземцы действительно не прохлопают косоглазых.
Следующие три дня прошли мирно и спокойно. Айны никуда не ушли, так как роженица – а она оказалась внучкой старосты, – все еще оставалась очень слабой. Я потихоньку восстанавливался, даже начал гулять по лесу. Заодно пристрелял под себя одну из японских винтовок.
Отношение Майи ко мне ничуть не изменилось, она держалась все так же нейтрально-настороженно, а вот с Мадиной я крепко сдружился и даже немного научился ее языку жестов. Как раз от нее удалось узнать, каким образом сестры оказались на Сахалине. Оказывается, их отец приехал сюда к жене-каторжанке, а после ее смерти так здесь и остался. Впрочем, подробности все равно остались неизвестны – девочка не очень охотно общалась на эту тему, а я не настаивал.
А на исходе третьего дня, после того как Майя наконец сняла с моей раны швы, возле заимки появился взмыленный туземец и пояснил, что сюда идет крупный отряд японцев и они уже в нескольких часах пути от нас.
Как чувствовал, что прохлопают…
– Сколько их? – сгоряча гаркнул я на аборигена.
Тот испуганно дернулся и принялся растопыривать пальцы.
– Двадцать, еще один на лошади и проводник, но он гиляк, – перевела Майя. – Айны считают только двадцатками.
– Да хоть тридцатками! Почему так поздно предупредили?
Майя слегка смутилась.
– Гиляк провел японцев коротким путем, откуда не ожидали.
– Понятно. Собирайтесь.
– Но… – Она нахмурилась. – Сами еще…
– Если здесь появятся японцы, то умрут все, в том числе и Сами. Выбор небогатый. Сколько вам надо времени?
– Часа два. Мы уже начали собирать необходимое, но…
– Святые угодники… – Я хотел ругнуться, но сдержался.
Ну и что делать? На носу ночь, японцы остановятся ночевать, но и мы в темное время не можем отправляться в дорогу. Понятное дело, рано утром снимемся, но будем тащиться с черепашьей скоростью из-за больной, отчего преимущество во времени быстро растает и япошки нас догонят. Запутать следы тоже не получится, с косоглазыми проводник-гиляк, который читает тайгу, как я газету. Остается только…
Глава 4
– Остается только… – Я запнулся, отошел в сторону, присел на заросший мхом валун около конюшни и лишь тогда завершил фразу: – Атаковать первым…
Отчаянно захотелось залить в глотку чего-то крепкого, но ничего, кроме японского пойла, в наличии не имелось, поэтому пришлось поумерить желание – еще не хватало глотать эту вонючую дрянь.
Ладно, обойдусь, пока не найду арманьяка. Н-да… И откуда такие замашки? Ведь сроду не пивал, только слышал. Не иначе опять что-то из подсознания лезет. Ну и черт с ним, не о том голова болит.
Итак, как я уже говорил, выбор у меня невелик. Разумеется, бросать своих в беде, особенно женщин, – последнее дело. Но если отставить в сторону пафос и лирику, получается, что я сейчас привязан к сестрам, как младенец пуповиной – к матери. Деваться мне некуда; где искать партизан, я абсолютно не знаю, а отправляться в свободное плавание с минимумом снаряжения и незалеченной раной – это полный идиотизм. То есть только рядом с Майей и Мадиной у меня есть хоть какие-то шансы на выживание. А значит… значит, мне придется беречь их как зеницу ока.
А посему будем пытаться устроить косоглазым карачун. На первый взгляд, точно такое же самоубийство – переть одному на два десятка вооруженных солдат, но это только на первый взгляд.
Во-первых, хорошо устроенная засада может как-то уравнять шансы. Опыт стычек в тайге у меня вроде как есть, и даже неплохой. Хунхузы – отличные учителя, немало крови попортили как в прямом, так и в переносном смысле. А во-вторых, кроме меня есть еще и айны…
Я посмотрел на аборигенов. Все, кроме вождя, помогали собираться Майе и Мадине. Несколько человек увязывали вещи во вьюки и расторопно грузили их на двух лохматых низкорослых лошадок и на оленей. Еще двое быстро сооружали что-то вроде вьючных носилок, видимо, для роженицы.
А вождь, стоя перед сидевшим на корточках незадачливым дозорным, что-то гневно выговаривал ему вполголоса и периодически, через равные промежутки времени, лупил по башке короткой, но увесистой палкой.
«Н-да… – невесело подумал я. – Как-то не верится, что волосатики помогут мне со своими давними «друзьями». Они и сами до смерти боятся японцев, вон как шустрят. Впрочем, за спрос не бьют в нос. Попробую подойти к вопросу творчески, так сказать, с психологическим вывертом. Ну а нет, значит, нет, деваться все равно некуда…»
Встал и подошел к вождю. Тот сразу перестал лупцевать бедолагу и изобразил повышенное, почтительное внимание. Но я его проигнорировал и сунул японскую карту под нос дозорному.
– Где сейчас японцы и как они будут сюда идти? Какого черта таращишься? Где, спрашиваю?
До того так и не дошло, место и примерный маршрут указал сам староста.
– Понятно. А вы куда направляетесь? Господи милостивый, и ты туда же! Куда, спрашиваю, лохматое ты чудовище?
К счастью, сценка привлекла Майю, и она сама показала мне место на карте.
– Сначала – к реке Пиленга, здесь рядом, потом сплавимся по ней в Большую Тымь и пойдем дальше на север, к одному из ее притоков. Мы там раньше жили, к тому же рядом – одно из утари айнов. Японцам будет проблематично туда добраться.
– Хорошо… – Я сухо кивнул и показал незаточенной стороной карандаша место на карте. – Вот здесь будете ждать меня до завтрашнего вечера. Если не появлюсь, уходите дальше. Не переживайте, скорее всего, японцам к этому времени станет не до вас.
– Как это понимать, Александр Христианович? – Майя нахмурилась. – Вы куда собрались? И главное – зачем?
– Останусь здесь, – спокойно ответил я. – Попробую задержать японцев.
– Но зачем? – вспыхнула Майя. – Это глупость! У нас есть время уйти.
– Нет у вас времени, – жестко оборвал я. – Бросите женщину с младенцем – уйдете, с ней – нет.
– Догонят – будем отбиваться, – попробовала возразить Майя.
– Тогда будет уже поздно. Подумайте о сестре, ей рановато подставляться под пули.
– Но… – попробовала возразить Майя.
– Разговор окончен, – резко оборвал я ее. – Живее, собирайтесь.
Все это время айн внимательно нас слушал, переводя взгляд с Майи на меня и обратно, а потом вполголоса что-то спросил у девушки. Она бросила ему в ответ короткую фразу, после чего развернулась и пошла к дому.
– Вот так-то, волосатик. – Я хлопнул старосту по плечу, как можно паскудней улыбнулся ему и направился к сеннику, где сложил свое снаряжение.
Думал, что айн побежит за мной с горячим предложением вписаться против косоглазых, на это и был расчет, но… он остался на месте.
Ну что тут скажешь. Паршивый из меня психолог. Не получилось, ну и не надо. Эх, мне бы сейчас хоть десятка два арбалетчиков или лучников. Ни один косоглазый не ушел бы!
Абсурдность желания заставила вслух ответить себе самому:
– Совсем сбрендил! Ты еще татаро-монголов или конных рыцарей с копьями закажи, идиот.
После чего, еще раз чертыхнувшись, принялся обдумывать план. На ночь глядя идти япошкам навстречу – полный идиотизм: заплутаю, как пить дать, или проскочу мимо. Остается только принять их здесь, а потом, на отходе, отстреливать по одному. В Заамурье подобным образом один из матерых хунхузов почти весь разъезд стражников повалил. И ушел бы с концами, если бы не попал под случайную пулю. Ладно, посмотрим.
Пока думал, чтобы не терять время и занять себя, взял одну из солдатских японских портупей и принялся вкладывать обоймы в подсумки. Впереди – два по тридцать патронов, сзади один, но больше размером, в нем три отделения по двадцать. Но в него я положил всего четыре обоймы. Сотни выстрелов должно с головой хватить. Больше тяжеловато будет таскать на себе, еще эти надо успеть отстрелять. А если что, в дело пойдут револьвер и шашка. Так сказать, для последнего и решительного. Ну а как по-другому? На том и стоим. Тьфу ты, как пафосно. Ну да ладно, пафосно – это не стыдно. Совсем паршиво, когда перед самим собой стыдно. Это вообще последнее дело.
Неожиданно позади послышались тихие шаги. Я обернулся и увидел Майю, она уже стояла в дверях сенника.
– Вы не измените свое решение, Александр Христианович? – тихо поинтересовалась она.
– Рад бы, да не могу. – Я виновато улыбнулся. – Но вы не переживайте, я знаю, что делаю. Все получится.
– Точно так же улыбался мой отец, – вдруг призналась Майя. – Вы очень похожи на него. Не внешне, только улыбкой и глазами, а еще – своим вежливым упрямством. – Она замолчала, словно решаясь на что-то, а затем мягко сказала: – Пожалуйста, идемте со мной, у меня есть кое-что для вас…
Я молча встал и пошел за ней.
Майя привела меня в каморку, в которой ночевала с Мадиной. В маленькой, по-спартански обставленной комнатушке стояли две самодельные кровати, аккуратно застеленные потертыми шерстяными одеялами. Над правой на гвоздиках, вбитых в стену, висели винтовка «Монтекристо» и небольшой лук с колчаном, а рядом с тощей подушкой лежал плюшевый одноглазый медведь. Над левой – Майин винчестер и изящный бюксфлинт явно штучной работы.
А вот по центру было устроено что-то вроде импровизированного алтаря. На полке лежали разные предметы обихода и всякие безделушки, стояла ваза со свежими цветами. А над ней висела черно-белая фотография в рамке, на которой были запечатлены мужчина и женщина. Широкоплечий бородач в длиннополом сюртуке сидел на венском стуле, а удивительно похожая на Майю молодая величавая красавица в кавказском национальном женском наряде стояла рядом, положив руку на плечо мужчине.
– Это отец с мамой… – тихо прокомментировала Майя.
– Мама…
– Отец русский, а мама осетинка, – упредила она вопрос.
– Редкий союз… – непонятно зачем я хотел добавить: «В это время», – но удержался.
Майя кивнула:
– Редкий, да. Отец почти насильно увез маму в Санкт-Петербург, чем спас ей жизнь. К тому времени весь ее род истребили из-за кровной вражды, маму тоже ничего хорошего не ждало. В Петербурге они поженились, появилась я, а потом… – Майя запнулась. – А потом мама случайно встретила одного из своих кровников и, не задумываясь, убила прямо на улице – она всегда носила с собой оружие. Был суд, отец нанял самых лучших адвокатов, но ничего не помогло – убитый был князем и находился в прекрасных отношениях с царской семьей. Маме дали пятнадцать лет каторги и этапировали на Сахалин. Отец забрал меня и приехал сюда, так как, по закону, маму должны были выпустить на вольное поселение по приезде родственников. Все так и случилось, затем уже здесь родилась Мадина. Но мама к тому времени была больна чахоткой и вскоре умерла. Папа пережил ее всего на два года – и мы остались одни. Но выжили: я была уже взрослая, к тому же отец лечил туземцев, и они стали опекать нас. Вот и вся история…
– Сочувствую вам, – с трудом выдавил я из себя.
История сестер неожиданно сильно тронула меня. Теперь понятно, почему из старшей даже улыбки не выжмешь. Черт… представляю, как они натерпелись.
– Благодарю вас, Александр Христианович, – через небольшую паузу ответила Майя. – Но мы здесь не для изъявления сочувствия.
Она сняла с шеи ключ и открыла крышку большого, окованного металлическими полосами сундука, стоявшего рядом с алтарем.
– Папа очень любил оружие. – Голос Майи снова дрогнул. – При этом был заядлым путешественником и охотником. Мы решили…
Я вдруг обнаружил, что в каморке появилась Мадина.
– Мы решили… – повторила она, – что все это теперь может пригодиться вам.
– Но… – Я попробовал возразить. Честно говоря, такой подарок, особенно в условиях Сахалина, был по-настоящему царским.
– Папа согласился бы с нами, – безапелляционно отрезала Майя. – У нас остается много всего, отец обеспечил нас всем необходимым, а эти вещи теперь ваши.
Мадина закивала, соглашаясь с сестрой, и, обращаясь ко мне, приложила руку к сердцу.
– Благодарю вас…
– Не стоит благодарностей, Александр Христианович. Вы разбирайтесь, а нам надо собираться. Патроны – в отдельном ящике, вот здесь. – Майя взяла за руку Мадину и вышла из комнаты.
Я немного постоял, попробовал вытащить сундук из комнаты, не смог – он оказался очень тяжелым, – и вышел позвать на помощь кого-нибудь из айнов.
И неожиданно наткнулся на очень живописную сценку. Староста с гневной рожей что-то выговаривал своим соплеменникам, а они таращились по сторонам и, похоже, даже не собирались внимать своему вождю. Как только я вышел из избы, они разом потеряли его из виду и дружно шагнули ко мне. Вождь обреченно покачал головой, зачем-то сильно дернул себя за бородищу и тоже подошел.
Из последующего объяснения я понял, что… вся эта косматая братия собралась воевать со мной против японцев. Н-да… Получается, не зря я устраивал психологические этюды. Ну что же, отказываться не собираюсь.
Като, так звали старосту, потеряв надежду удержать соплеменников, стал апеллировать к тому, что хоть кто-то должен будет сопровождать караван. Произошло бурное обсуждение, никто не хотел оставаться, но потом присоединилась Майя, и айны живо присмирели. По итогу я отобрал пять человек: мужа роженицы, ее трех братьев и дядю, а также того самого дозорного, который прохлопал косоглазых. Затем выстроил бородачей по ранжиру и произвел смотр личного состава.
Все они были вооружены; кроме длинных ножей за поясом у каждого имелась в наличии винтовка, правда, потрясающе архаичной конструкции. У двоих – капсульные фузеи, у третьего – древняя однозарядка Снайдера, у четвертого – японский карамультук системы Мурата. И лишь побитый караульный щеголял новенькой берданкой.
Я вздохнул и вручил каждому по «Арисаке» и патронташу с патронами. Айны едва не ошалели от такой щедрости. Староста тут же вытребовал винтарь и себе, впрочем, я не обделил ни его, ни остальных. Впереди, если жив останусь, просветительская работа среди всего племени на почве вербовки на борьбу с японскими оккупантами, так что не жалко, все на пользу пойдет.
А вот с подробным инструктажем не задалось, личный состав понимал русский язык только с пятого на десятое.
– Тьфу ты… – сплюнул я, совсем отчаявшись. – Ладно, здесь еще Майя может помочь, а в поле? Как с вами общаться, лохматики? Чего ты на меня пялишься, как баран на новые ворота? Парле ву франсе? Ду ю спик инглиш?
А вот тут уж вовсе неожиданно для меня Тайто, тот самый караульный, обнаружил приличное знание английского языка. Едва понятного, жутко корявого, но вполне достаточного для общения.
– Откуда? – задал я резонный вопрос.
В ответ выяснилось, что несколько раз в год на остров приходят американцы для контрабандной торговли с айнами и прочими туземцами, а Тайто подвизается толмачом.
Читать бесплатно другие книги:
