Я не ангел Соврикова Ольга

Пролог

Я старая, мертвая стерва. Почему старая? А потому, что буквально на днях отпраздновала свое очередное день рождение. В который раз отметила свое пятидесятилетие. Ну, кому интересен хвостик в пятнадцать лет прилагающийся к этим пятидесяти? Уж точно не мне! Почему мертвая? Да потому, что дура! Шестьдесят пять лет прожила почти как умная, а потом «главный процессор» завис, затупил и… Замуж вышла. За молодого! В общем, вышло точно так, как русские говорят — «Дали ему год, а он отсидел двенадцать месяцев и вышел досрочно!». Так и я… Протупила двенадцать месяцев и поумнела досрочно. Вспомнила, что жутко мстительная и с очень плохой памятью. Причем тут память? Так отомщу и забуду. Опять отомщу и опять забуду. Да только мстю свою я так и не успела осуществить. Недооценила любимого. Хотя почему не успела? Успела. Вот только результатом насладится, посмеяться и позлорадствовать — нет. Так и умерла, счастливой, красивой, богатой стервой.

Почему все-таки стерва? Так потому что богатая. А кем еще может быть шестидесятипяти летняя тетка, создавшая свой собственный, успешный бизнес с нуля и сумевшая удержать его в своих руках в девяностые. К тому же еще красивая, одинокая, ни мужей, ни детей, ни близких родственников. Никого. Ну, почти никого. Бесы попутали. Расслабилась. Бизнес налажен. Расширяться я больше не планировала. Собиралась начать жить для себя, ездить по миру, отдыхать. Я всегда очень придирчиво относилась к своей внешности, а потому выглядела соответствующе, великолепно. Именно поэтому мое пятидесятилетие так затянулось. Когда у тебя есть деньги и хорошая наследственность, выглядеть хорошо вовсе и не сложно.

Как он меня подловил? Как ни старалась, ни вспоминала, так и не смогла до конца понять. Никогда не была доверчивой дурочкой. А тут… Как перемкнуло! А его можно охарактеризовать одним словом — профессионал и не просто, а вышей пробы. Красив, умен, артистичен и очень осторожен: в словах, поступках, действиях. Короче, Щтирлиц отдыхает.

Ах, как он ухаживал? Какие слова говорил? Какие подарки дарил, необычные. Полевые цветы, букеты из осенних листьев, пек пирожные и круассаны. Готовил! Делал массаж. Водил в рестораны, оперу, казино. И всегда расплачивался сам. Всегда сам! О! Теперь я знаю, что все, что потратил на меня, он уже получил назад и рассчитывает теперь получить еще больше. Намного больше! И, несомненно, уверен в том, что получит. Я же на него завещание через десять месяцев совместной жизни оформила. Вот он после этого и расслабился. Совсем немного.

Но мне хватило! И я очнулась от дурмана под названием любовь. Начала свою игру. Все подготовила. Была уверена, что все учла. Все проконтролировала! Вот только актриса из меня вышла видимо не очень хорошая. Чем-то я его напугала. Он рванулся из моих тщательно расставленных силков и в итоге я умерла. В день своего рождения. Как истинная женщина, а в простонародье — дура.

Вот только плохо меня знает не только милый мой ненаглядный, но и этот кто-то, в небесной канцелярии, кто решил, что мне пришла пора умереть! Я не все доги еще отдала на этом свете, не со всех долги взыскала! Придется им, там, наверху, ну или внизу, меня подождать! Дела у меня есть еще, здесь, на земле, незаконченные.

Впрочем, дальше немного о себе, о нем и о мести….

Глава 1

Я, Бестужева Евгения Александровна. Ничего так фамилия, правда? Всю жизнь ею гордилась. Историю рода Бестужевых знала назубок. Хоть так и не нашла подтверждения родства нашей семьи с этим дворянским родом, но продолжала в душе верить в то, что имею полное право считать их своими предками. В пять лет от роду я осталась сиротой и была отдана на воспитание прабабушке Антонии. Суровая леди. Суровое воспитание маленькой меня. Да в нашем дворе даже голуби гадить боялись! Нет… Ну, правда! Они в наш двор и не залетали никогда. Это был маленький закрытый дворик в старой Москве. В нашем доме имелось два подъезда и двенадцать квартир. Никаких старых и новых русских, никаких машин. Через узкую арку, ведущую в наш двор, они просто не смогли бы протиснуться. Порядок и во дворе и в доме всегда был просто идеальным. Даже пьяница, дядя Миша, скользил в дни своих «падений» по двору словно тень. А вдруг мадам Антония, увидев такое непотребство, соизволит разгневаться? Нет… Бабуля никогда не кричала и даже голос никогда ни на кого не повышала, но с ее мнением считались все, даже живущие в нашем дворе мальчишки.

Время словно замерло в маленьком дворике.

Она была настоящей леди, и я тоже, благодаря ее воспитанию, а еще вечной виноватой. Советских детей бесило во мне все, даже то, как я ходила. Мне было очень нелегко, но я не хотела огорчать единственного родного мне человека и старалась быть леди назло всем. Пока она была жива, мне это удавалась. Бабушка была бесконечно терпелива и добра со мной. Учила манерам, языкам, музыке, рисованию. От нее я узнала много такого, о чем мои сверстники и не подозревали, а уж в историю аристократических родов России я была просто влюблена. Но ничто не длится вечно. Бабулечка умерла, когда мне только-только исполнилось восемнадцать. К тому времени я уже профессионально играла на фортепиано, неплохо рисовала, разговаривала на французском и английском языке, училась на первом курсе исторического факультета.

Институт пришлось бросить и отправиться на курсы парикмахеров. Затем был заштатный салон, изматывающая работа с очень плохой зарплатой и неумолимо бегущее время. К концу моей личной пятилетки я поняла, что жила все эти годы не на свою зарплату. Ее мне хватало только на оплату коммунальных услуг и скромное питание, с остальным меня выручали накопления моей бабушки. Как оказалось, все эти годы я потихонечку продавала все то немногое, что имело ценность. У меня были мои собственные клиенты, мастерство, признание коллег. Но не было денег и будущего. Чем бы дело кончилось, в конце концов, неизвестно, но грянули девяностые, и я решилась на авантюру. Продала квартиру, купила в центре Москвы маленький салон и начала свое дело. Новые инструменты, новое оборудование, ремонт и наработанная клиентура. Дело пошло. И никто из тех, кто знал меня в те годы, не подозревал, что сплю я на короткой кушетке в маленькой каморке, спрятанной за неприметной дверкой зала для посетителей, и готовлю там же на маленькой плитке, что все оставшиеся у меня вещи хранятся в гараже у подруги. И все же несмотря ни на что, я каждое утро встречала посетителей во всем блеске своей красоты, с улыбкой и хорошим настроением. Высокая, ростом метр восемьдесят пять, с тяжелой гривой ухоженных волнистых волос, безупречным маникюром и макияжем, серыми глазами и четко очерченными губами я нравилась мужчинам, но вот только времени на них у меня не было совершенно. Сначала работала и очень старалась не прогореть, а потом выжить.

В очень трудное для меня время, появился он. Его люди изначально должны были видимо вежливо «попросить» меня подарить им мой набирающий популярность салон, но я заартачилась, оказалась упрямой, неразговорчивой и меня, опять же «добровольно», отвезли на встречу с ним, Матвеем. Он был старше меня на двадцать пять лет. Его биография наверняка была задокументирована нашей доблестной милицией в нескольких томах и хранилась в их архивах как реликвия. Суровый, жестокий и очень умный, он решил, что я должна принадлежать ему и не оставил мне выбора.

Да, у меня не было в жизни любви, но был мужчина, который заботился обо мне не только при жизни, но и после смерти. Я никогда не брала у него денег на развитие бизнеса и даже несколько раз пыталась спрятаться от него, но меня всегда находили, и мне пришлось примириться с его присутствием в своей жизни. Он научил меня быть не просто леди, а леди- стервой, той, которая может не только принять решение, но и выполнить его, не оглядываясь на мнение других людей. Он уделял мне очень много времени и, мне кажется, я знаю почему. Ему безумно нравилось лепить из меня леди-совершенство. А какое совершенство устроит матерого вора в законе?

Он играл мною, «ломал и складывал» вновь так, как считал нужным. А я…. Я плакала кровавыми слезами, но в конце концов стала хитрой, осторожной, жесткой, научилась виртуозно владеть заточкой, водить любой транспорт, лишь бы у него были колеса, без промаха стрелять из всего, что могла поднять, выпутываться из веревок, вскрывать наручники и замки. А еще… Еще я научилась мстить и убивать. Кто-то поморщится, кто-то осудит, но я не о чем не жалею. Я дожила до шестидесяти пяти и, все-таки, стала не просто леди, а Леди-стервой.

Двадцать лет Матвей стоял за моей спиной. И за эти двадцать лет я сумела не только создать сеть элитных салонов «Леди», но и остаться их единоличной хозяйкой. К моменту моего фееричного замужества имела в собственности элитную квартиру в центре города, шикарный особняк в пригороде столицы, дом во Франции, виллу в Италии, личную лошадь, пять скоростных машин и тридцать салонов красоты, обслуживающих клиентов по самому высочайшему разряду.

Ну, что же… И на старуху бывает проруха. Вышла замуж. Муж принял мою фамилию. И обрушилось на меня счастье.

Умерла я в аккурат на свой двойной юбилей, два года супружеской жизни и шестидесяти пятилетие.

И все же я не считаю себя проигравшей. Ровно год назад заподозрила моего ненаглядного в нечестной игре. Звериное чутье, взращенное во мне Матвеем, наконец-то пробилось к моим затуманенным мозгам, и я натравила на мужа свою службу безопасности. Его пасли поминутно и долгое время ничего не находили, но к тому времени моя интуиция вопила как ненормальная, и я заставляла людей проверять его вновь и вновь. Моя упертость была вознаграждена. Мальчик мне попался талантливый, осторожный и очень терпеливый. Он словно искусный рыбак подсекал меня как чуткую пугливую рыбину и, если бы не уроки Матвея, у него бы все получилось. А так… Прошлое есть у всех. Вот оно, это прошлое, его и подвело.

Обиженная женщина — страшный зверь, а обиженная женщина в возрасте — апокалипсис в юбке. В его прошлом были и другие женщины и все они мертвы, но даже мертвые иногда могут многое о чем поведать. Заговорила для меня одна из его четверых, без сомнения, любимых жен. Не сама конечно, много интересного рассказали оставшиеся у неизвестного и неинтересного никому адвоката документы. Они были состоятельными женщинами. Все были влюблены в своего юного заботливого мужа. Платили за его образование, а он старался их не разочаровывать. Учился, обхаживал, ухаживал, был ласковым словно котенок. Вот только в браке больше двух-трех лет ни одна из них не прожила. Каждая из них оставила его единственным наследником своего имущества. Он прокололся только с первой женой. Молодой еще был. Гормоны в голову ударили. Загулял. Жена же, баба битая, недоверчивая, проследила за ним. Компромат успела собрать, но изменить ничего не успела. Умерла. А мальчик научился осторожности. Определил приоритеты и больше не ошибался.

Никаких гулянок и молодых свистулек. Все честно и благородно. И вдовцом он становился совершенно случайно. Несчастные случаи с каждым могут случиться. Моему Иванушке они ничем повредить не могли. Он так и остался для нашей доблестной полиции вне подозрений. Не повезло ему только в одном. Его пятой любимой в возрасте, была я. А я прекрасно помнила о своем завещании, в котором в случае своей смерти, все движимое и недвижимое имущество оставляю своему мужу. Обиженной мне очень хотелось его наказать. Потому как при моем отличном здоровье лично я собиралась прожить еще лет сорок, а мой красавчик приглядывал себе виллу на тропическом острове и проживать он там, как оказалось долго и счастливо, собирался вовсе и не со мной.

С кем? Так с той, с которой даже не встречался почти. Его Джульетта преданно ждала «героического» возвращения своего любимого дипломата из-за границы, изучая философию в университете. Никаких встреч. Только редкие контакты по интернету. Но след был и его нашли.

Нет… Я не стала переписывать завещание. Я начала продавать имущество. Сначала виллы, затем сеть салонов, квартиру, особняк. Квартира была продана быстро, но, как и особняк, оформлена в аренду на мое имя на пару месяцев следующих после оформления сделки. И самое главное, я снижала цену покупателям, если они соглашались не афишировать свою покупку до моего юбилея или в случае моей смерти, до моих похорон. Собираясь оставить любимого не только без наследства, но и без «честно» заработанного до меня, я, кажется, сделала все, чтобы он ни о чем не догадался раньше времени. И все же, или я не успела совсем чуть-чуть, или он поторопился…

Я перевела все свои накопления в швейцарский банк на счет для предъявителя ключа и зашифрованного пароля, оформить в нескольких Российских банках карточки на предъявителя. Купила в маленьком Уральском городке заброшенную усадьбу одного из потомков купеческого рода Демидовых. Оформила ее на имя крепкого еще старика, проживающего после нашего с ним знакомства уже не в доме престарелых, а в небольшом домике, что отстроен чуть в стороне от господского и использовался ранее видимо для проживания прислуги. Василий Фомич, генерал в отставке, колоритный мужик, суровый, неподкупный, а потому никому не нужный, ни властям, ни детям, продавшим все, что можно, и уехавшим за границу. Его, не захотевшего покидать Родину, сдали в дом престарелых, как устаревший утиль на помойку. А он — замечательный. Наняла ему в помощь четверых мужиков для охраны и ухода за территорией. Поселила их во флигеле, стоящем почти у самых въездных ворот, и велела им всем ждать приезда хозяйки, узнать которую они смогут по предъявленным документам на дом, из которых будет ясно, что Лиев Василий Фомич продал усвою усадьбу именно ей. Старшим, конечно же, остался генерал. А мужики и не протестовали. Выброшенные на обочину жизни одиночки, прошедшие горячие точки, они уже отчаялись найти достойную работу. А тут я. Повезло и мне, и им. Теперь у них есть жилье и зарплата, а у меня преданные люди. Реконструкцию дома и конюшни я провести успела, оборудовала его по последнему слову техники и вооружения, как законного, так незаконного, а вот ограждением огромной территории и прилежащим к нему монолитным забором начал заниматься мой генерал. Приготовила несколько пакетов документов на разные имена, купчую на дом без внесения в нее имени владельца, потому как еще не решила к тому времени как назовусь. Почему сама хозяйкой не назвалась? Так рассчитывала, как можно качественней сменить не только имя, но свой внешний облик.

Деньги в нашем мире решают много, а потому у меня все получилось. Я продумала каждый свой шаг, собираясь исчезнуть необъяснимым образом на утро после своего юбилея, оставив нетронутыми свои вещи и безделушки. Вот только мой Иван-царевич подсуетился на четыре дня раньше меня. Или это не он, а та девчонка, которая ухаживала за моей любимицей Нарциссой?

Моя красавица лошадка! Мне так тяжело было расстаться с ней! Я так переживала, что отправилась в тот день в элитный конный клуб уже под вечер, попрощаться. Меня нельзя было назвать профессиональным наездником, но малый тренировочный круг с препятствиями для начинающих мы с моей девочкой проходили с большим удовольствием и легкостью. В этот раз препятствия оказались для нас обоих непосильными. Я успела почувствовать, как перехватывает дыхание у моей лошадки, как отчаянно она пытается преодолеть совсем не высокий брус, но… Мы упали… Мир перевернулся и погас.

Глава 2

Осознать себя вновь мне помог нудный монотонный голос. Я не могла заставить его замолчать, и потому мне пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы понять, о чем он говорит. И я поняла. Не только поняла, но и увидела того, кто нудит рядом со мной! И не только его.

Самым большим потрясением в первый момент для меня стал не огромный список моих повреждений, которые в данный момент зачитывал толстый, лысый коротышка в белом халате и не стоящий со скорбным выражением лица у моей кровати муж, а то, что я смотрела при этом на себя саму со стороны… Меня в этой палате, а это несомненно именно больничная палата, сейчас две! Одна я лежу в кровати, замотанная бинтами, судя по всему, до ног, с лысой головой. А вот вторая я, вся такая великолепная, в костюме для верховой езды, стою позади обсуждающих мое состояние мужчин. Та, в кровати, очень бледна, краше в гроб кладут. И я сейчас в бестелесном облике выгляжу не намного ярче. Вся какая-то полинявшая, что ли…

Как мне удалось вскоре догадаться, вторую меня никто не видит. Выходит: я уже почти мертва? Жить после всего услышанного от доктора мне расхотелось. Я знаю точно, что любимый муж «позаботится» обо мне. Его тоже наверняка не прельщает перспектива ухаживать за старой инвалидкой. А кем я еще могу стать, если выживу? Пробита височная кость черепа, повреждены шейные позвонки, сломана в четырех местах правая рука, раздроблена кисть левой, переломы обеих ног и на закуску: перелом позвоночника — живой пока еще труп! Как я поняла, голову и шею я повредила, приложившись хорошенько об угол деревянного бруса, когда падала, а вот все остальное… Это на меня упала со всего маху моя лошадь. А потом она бедняжка еще и встать попыталась.

И вот теперь, после десятичасовой операции, я лежу в персональной палате, подключенная к аппарату искусственно дыхания. За моим состоянием следит умная аппаратура, а супруг и врач теперь стоят рядом и обсуждают мое состояние.

Спустя какое-то время доктор закончил «причитать» и начал заглядывать в глаза моему Иванушке, требуя от него решения. Держать ли меня и дальше на аппаратах? Или… Мой молодой муж сделал слезки и обещал подумать. На этом его посещение больницы в этот день закончилось, а я, к своему ужасу, обнаружила, что не могу покинуть стены этого скорбного заведения для того, чтобы последовать за ним и посмотреть, чем он будет заниматься. А еще мне бы, конечно, очень хотелось узнать — что же, все-таки, произошло с моей лошадью?

На следующий день мой дорогой явился ко мне в палату в сопровождении следователя, и я узнала, что девчонка, ухаживающая за моей лошадью, ввела моей Нарциссе препарат, парализующий дыхание. Где она его взяла? Оперативники узнать пока не смогли, но вот то, что накануне она внесла крупную сумму денег на оплату операции для своей младшей сестры, раскопали. Только мне это уже ничем не поможет, да и девчонку не вернет. Повесилась она в деннике моей кобылы. Пока скорая, полиция, ветслужба клуба оказывали мне помощь и разбирались в произошедшем, она и свела счеты с жизнью. Дура набитая! Будет жить ее сестра или нет никто не скажет. Поможет ли ей эта операция? А старшую дочь ее родители уже потеряли. Указала бы на моего благоверного, как на организатора, отсидела бы лет пять и жила бы дальше. Какие ее годы? А она? Я и говорю… Дура! Во мне даже обиды на нее нет. К концу своей жизни я поняла одно — «Добро должно быть с кулаками», иначе ему не суждено будет выжить. Не все можно оправдать, но простить можно, если не все, то многое, а за остальное нужно мстить.

В тридцать лет я убила первый раз. И, если бы мне довелось вернуться в тот момент жизни, убила бы еще раз. За всю жизнь у меня была лишь одна настоящая, верная подруга. Вот она и погибла вместе с мужем и сыном пяти лет от рук обычного начинающего воришки. Он перепутал адрес. Залез ночью в квартиру, в которой хозяева были дома и вместо того, чтобы покинуть ее, не потревожив спящих людей, он перерезал им горло, а вышедшего на шум из детской мальчика пырнул в живот. Бедный малыш умирал долго, в жуткий мучениях. По моей просьбе люди Матвея только нашли его, а месть воплощала я сама, зная, как везет ныне преступникам в гуманных судах.

Реальная жизнь — не сказка, она заставляет бороться и выживать. Это понимают со временем даже самые глупые. Поняла это в свое время и я, а вот погубившая меня девчонка понять не успела. Очень жаль.

А, что же следователь? О! Оказывается, следствие уже успело прийти к выводу, что наняли самоубийцу конкуренты клуба, и потому убивала девчонка лошадь, а я убилась совершенно случайно. Меня ведь не должно было быть на конюшне в тот день! Ага… Ага… Вон как у Ванечки глазки заблестели! Доволен. Все! Завтра получит заключение следствия о закрытии дела и отключит меня болезную от аппаратов. Ну, что же? Умерла, значит умерла. Жаль не увижу, как муж начнет с наследством разбираться, а я на него еще и кредит на пару тройку миллионов повесила. Машину ему купила. Крутую. Дорогую. Жаль только «разбилась» она в хлам в день покупки, но продавцы же не виноваты? Платить хочешь, не хочешь, а придется ему! Вот такая я добрая и заботливая. Леди, короче, само совершенство!

Глава 3

Скучно! Всю больницу уже почти обошла, даже в морге была. Последний, самый верхний этаж остался. Жаль не обратила внимания на название отделения на нем расположенного, а то не пошла бы. Что я людей в коме не видела? Сама такая лежу! Только меня на аппаратах держат, а они почти все сами справляются. Тишина на этаже жуткая. Две медсестрички дежурят за кружкой чая в тесном кабинетике и все. Все остальные спят «мертвым» сном. Тусклое освещение позволяет мне разглядеть всех постояльцев этих апартаментов. В каждой палате по шесть коек. Палат десять. Все койки заняты. Сильно старых людей нет, но зато есть дети. Подросток лет четырнадцати, из-за первой любви пострадал наверное, и девчушка лет пяти-шести. Лежат. Молчат. Разговаривать и на вопросы отвечать «не хотят». Приборы только еле слышно попискивают. Не интересно.

Собираясь уходить, обратила внимание на таблички, закрепленные на кроватях. Пошла в обход палат еще раз и обнаружила интересную вещь… Я еще вчера заметила, что сквозь стены, двери, мебель, то есть все неживое, прохожу не задумываясь, а вот живое меня словно окидывает. Так вот… Не всех лежащих на кроватях моя наглая сущность причислила к живым! Как я это поняла? А очень просто! Провожу рукой… Если рука встречает препятствие живой, если проваливается сквозь — условно мертвый. Тело есть, души — нет. А это может значить только одно, от комы он точно не очнется.

После этого своего открытия я всех условно спящих проверила. В самой последней еще раз внимательно прочитала то, что написано на табличке, прикрепленной к кровати, на которой лежит маленькая девочка. Оказывается, в коме она лежит уже больше пяти месяцев и не одна, а вместе с отцом и матерью. Вот они рядом. И что самое страшное… Отец — жив, а мать и девочка условно мертвые.

И ведь я их для надежности несколько раз проверила. А вдруг ошиблась?

Никогда в жизни не пугалась так, как в тот момент, когда позади меня в палате со «спящими куклами» заговорил ребенок. Была бы живая, поседела бы в момент. Я как раз склонилась, разглядывая молоденькую женщину, лет двадцати, очень худенькую, с короткими, рыжими и очень густыми волосами, пухлыми губками и милым личиком, — а если точнее, то ту самую маму.

— Мама ушла. Ее уже нет.

Заорать я не заорала, а вот в строну шарахнулась ну очень стремительно. Да так, что в коридор вывалилась. Честно сказать, вернуться решилась не сразу. Но хорошенько подумав, пришла к выводу, что умереть второй раз и уже от испуга я вряд ли сумею, а узнать, кто же там такой разговорчивый, очень хочется. Узнала.

В самом темном углу палаты сидела маленькая девочка, а если точнее, то тусклая копия той малышки, что меня так заинтересовала.

Присев на корточки рядом с ней поинтересовалась:

— Давно ты тут сидишь?

— Давно, — прошелестел безэмоциональный голосок ребенка. — Как мамочка ушла, так и сижу. Я тут прячусь.

— Зачем?

— Мамочка ушла туда, где много света, а я папу жду. Мне без него плохо.

— Она тебя с собой не взяла?

— Нет. Она просто ушла. Мама всегда говорила, что я ей всю жизнь испортила. Карьеру погубила. А папа меня своей принцессой называет, я без него не пойду. Ей там без нас сейчас, наверное, лучше.

— Тебе здесь не страшно?

— Страшно, но я все равно никуда не уйду. Меня здесь никто не видит. Я хорошо спряталась. Могу теперь долго ждать. Папочка обязательно меня заберет. Вот выздоровеет и заберет.

Что я могла сказать этому ребенку? Чем помочь?

— Конечно заберет. Ты извини, мне идти пора. Если я смогу, то навещу тебя еще раз. Можно?

— Можно.

Больше она ничего не сказала, и я ушла. Ушла к себе в почти уже родную палату и впервые за эти последние безумные дни заплакала. И плакала я из-за нее. Еще в молодости узнав о том, что из-за болезни я никогда не смогу быть мамой, я переплакала это известие, пережила его, стала жить дальше. И вот сейчас мое прошлое перехлеснулось с настоящим, причиняя боль.

Новый день я встретила так же, как и она, пытаясь спрятаться в темном уголочке.

Глава 4

Он дал разрешение на отключение меня от аппаратуры, поддерживающей мою жизнь. Мое сердце остановилось, и я окончательно умерла. Вот только уйти туда, куда меня так настойчиво после этого «приглашали», не захотела. Слишком сильно хотелось увидеть итоги моей мести, слишком сильно переживала за одинокую малышку, сидящую в темном уголке затемненной палаты.

Умерев, я наконец-то смогла покинуть как само здание больницы, так и его территорию. Даже на похоронах своих побывала.

Парик мне не понравился. Сэкономил зараза. Мои шикарные черные волосы обрили, а дрянь какую-то на мою головушку напялили. А ногти? Они же в тот день обломались все! Так никто и не подумал нарастить их вновь!!! Лежала словно голая. А макияж? Тому, кто его на мое лицо накладывал, я бы лично руки оторвала. А украшения? Он даже крестик с меня снял! Но это ладно… Пусть радуется. В доме все равно никаких подлинных драгоценностей не осталось, сплошная бижутерия, а эксклюзивные наборы — якобы в чистке. Пусть поищет, что и где… А где? Продала! Цветы, правда, были красивые. Батюшка симпатичный. Гости вежливые. Некоторые даже по-настоящему скорбели. Поминки шикарные. В конце, правда, некоторые поминающие кричали «Горько!», но мне лично даже понравилось. Никогда не понимала обычая говорить хорошо на похоронах о гадких личностях и мерзавцах. Тварь она и после смерти тварь, а стерва она и после смерти стерва.

А милый-то, с трудом дождался окончания скорбных поминок и, вздохнув с облегчением, сел в свою личную машину отбыл в мой личный особняк. Ну, по крайней мере, он еще до недавнего времени был моим. Вот там он и отметил мою кончину по-настоящему. Думаете, гостей позвал? Фигу! В одного нажрался и высказал моему портрету все, что обо мне думал!

Узнала о себе много нового. Вот так живешь, живешь… И на тебе! Получите и распишитесь!

Два дня пил. Не верил, наверное, до конца, что избавился от меня, а потом поскакал к адвокату и с облегчением узнал, что завещание свое я не изменила и все мое теперь его. Обрадовался. То, что от всего уже ничего не осталось, это уже дело десятое…

Веселье началось в этот же день ближе к вечеру. В дом к моему милому пожаловал солидный дядечка с крутой охраной и попросил его освободить занимаемый им дом, предъявив договор купли продажи. При чем, забрать из особняка мой муж мог только личные вещи: одежду, машину, опять же только свою, драгоценности. Как он не качал права, как не возмущался, а на выходе его вещи были тщательно проверены. В квартире, куда он приехал уже ночью, его тоже встретили новые жильцы, имеющие на руках документы в которых черным по белому было написано, что данная жилая площадь продана вместе со всем, что в ней имеется.

Ночевали мы с ним в гостинице. Ну, как ночевали? Он по номеру метался, а я наблюдала за моим красавчиком и его разочарованием, но все же самое интересное он узнал на следующий день, метнувшись в главный офис моей не такой уж и маленькой компании. Узнал, что она вот уже несколько месяцев принадлежит другому человеку. А уж на то, чтобы разузнать о том, что домик во Франции и вилла в Италии тоже проданы, много времени ему не понадобилось. Что он сделал? Нанял адвоката и детектива для того, чтобы один расследовал все случившиеся и узнал, куда я дела деньги, полученные от продаж, которые он надеялся найти и унаследовать, а другой проверил правомочность заключенных мною сделок.

Все! Кредиторы его нашли еще через неделю и заставили отдать последнее. Он конечно и сам попытался найти мои исчезнувшие деньги. Сунулся в конный клуб. Ведь это было последние место, что я посетила, но его туда не пустили. Да, в клубе было помещение с персональными сейфовыми ячейками для клиентов. Оно неплохо охранялось, но войти туда можно было только имея на руках маленький ключик с серебряной гравировкой, а мой муж такого ключика на руках не имел. Сейфовые ячейки в клубе не были именными, а потому никто даже в самом клубе не смог бы ему сказать какая из них моя. Нет, сказать ему, что ключ у меня на руках был, они могли и даже разрешить потыкать им в поисках моей ячейки, тоже. Вот только не было его и в моих вещах, которые он получил от следователя. Не повезло ему.

У меня в тот день, конечно, был такой ключ. Именно в клубной ячейке лежали несколько карточек на предъявителя и мои новые документы, но дело в том, что с некоторых пор я не носила его с собой. Он был спрятан в деннике моей лошади. Надежно спрятан. Найти его случайно, да и намеренно, не сможет никто. А детектив? Что детектив? Ничего он не нашел. Нет, узнать о том, как и где я совершала сделки, он смог, а вот проследить дальнейшие мои перемещения, о которых я не собиралась никому сообщать, нет. Матвей мог бы гордится мной. Я замела следы как матерый уголовник. Вот только теперь все это мне не к чему.

Очень скоро мне надоело мотаться вслед за своим бывшим мужем и слушать его стенания и ругательства. Денег у него теперь не было, от слова совсем. Вещей почти не осталось. Все, что можно — он продал, как и машину с трехкомнатной квартирой, о которой я даже и не подозревала, погашая кредит, потому как доказать, что он его не брал, не смог! Драгоценности мои он тоже не нашел. Не было в банках счетов на мое имя, не было и ячеек, которые он мог бы наследовать. Зарос. Оброс. Одежонка так себе. Не привык милый мой жить на копейки, а потому захомутал по-быстрому невзрачную тетку, торгующую на рынке, и пристроился на ее диване. Вот только миллионы мои пропавшие ему покоя не дают, и чтобы забыть их и меня, красу ненаглядную, и то, как он лоханулся, приналег красавчик Ваня на пивко и не только. Так что, думаю, убивца для него искать не стоит. Сам справится.

Да и не нужна мне его смерть. Старый продавленный диван и потная тетка в придачу намного более худшее наказание для него, чем смерть. Для того, чтобы подцепить богатую даму, ему нужно выглядеть богато и независимо. Одна беда, денег у него на классный прикид нет, а работать он разучился.

Глава 5

И все-таки я вернулась в ту больницу, где умерла, в ту палату, где осталась маленькая девочка по имени Василиса. Только тишины в этой палате больше не было. Ор стоял такой, что меня горемычную чуть не сдуло, когда я туда «вошла». Орали две особы похожие друг на друга, как родные сестры. Обе высокие, полные, громкоголосые, с крупными чертами лица. Только одна в белом халате с розовыми волосами, а другая в платье с волосами, выбеленными перекисью. Их бы на арену цирка, подковы гнуть, а они в палате, где больные люди лежат, разборки устроили. Я бы на месте этих полумертвых особей, что лежат на кроватях, повскакивала уже и по домам разбежалась, а они ничего… Лежат себе.

Девочку я нашла в том же уголочке, где и раньше. Присела рядышком и, дождавшись пока она на меня внимание обратит, и спросила:

— А это кто? И почему орут?

Ответ ошеломил.

— А это бабушка Лиза пришла к папе, а тетя доктор заставляет ее нас всех в другую больницу переводить или домой забирать. Говорит, не могут они за нами дальше смотреть. Или платить нужно, или забирать. Бабушка хочет только папу забрать, а нас с мамой советует в богадельню сдать. Говорит чужие мы, приблуды детдомовские. Вот и ругаются.

Ребенок замолчал, и я услышала, как ее бабуля спрашивает уже почти спокойно, может ли она забрать сына? И получает ответ, что если бы его жена была здорова, то тогда только с ее согласия, а так, хоть сейчас. Наоравшаяся и добившаяся нужного ей ответа, бабка, видимо не подумав хорошенько, ринулась оформлять документы. Докторша поспешила вслед за ней и в палате наступила тишина. Но вот была она не долгой. Малышка, сидевшая рядом со мной, захлюпала носиком, и слезы ручейками потекли из ее глаз.

— Мама больше не вернется, — разобрала я ее всхлипывания. — А мне нельзя просыпаться, пока папа спит. Бабушка всегда говорила, что такое отродье, как я, должно жить там, откуда выползла моя мамаша. Если я проснусь, она меня чужим теткам отдаст, а если нет, то папу заберет, а я насовсем здесь останусь.

Мне повезло, я услышала ее: «А мне нельзя…», и, боясь надеяться, спросила:

— А ты знаешь, как можно проснуться?

— Знаю, — ответил мне бесхитростный, доверчивый ребенок и продолжил. — Я знаю как. Тут раньше дяденька лежал, тоже сначала спал. Потом телевизор у его кровати как запищал, все забегали, забегали. Начали кричать. А он вдруг такой, как я у кровати встал и начал за всеми смотреть, а потом как все опять заработало и все ушли, он лег на кровать и сам в себя провалился. Все опять запищало. Назад все прибежали, а он уже проснулся. Его потом сразу куда-то прям на кровати увезли.

Мысли с бешеной скоростью завертелись у меня в голове. А вдруг ангелы пошутят, пока боженька спит?

— Василиса…

— Меня папа Васенькой зовет, мама Васькой, а баба девчонкой и отродьем, когда папа не слышит, — перебила меня она, но надежда уже захватила меня в свои цепкие объятья и я настойчиво продолжила:

— Солнышко, а давай и мы с тобой так попробуем. Если у нас получится, мы с тобой папку бабушке не отдадим, и сами от нее потом уйдем. Не будем больше с ней жить.

Судя по вопросу, раздавшемуся сразу вслед за моим предложением, я сумела ее заинтересовать.

— А ты в кого проваливаться будешь?

— Ну, раз мама твоя ушла, то в нее, наверное.

— А если получится, ты будешь моей мамой?

— Буду.

— И никому меня не отдашь? — обнадежено шмыгнуло дитя носом.

— Никому, моя хорошая.

— И папу заберем?

— Обязательно заберем.

— Давай. Но только сначала ты.

— Нет, давай вместе. Порадуем бабушку, — малышка засмеялась и подала мне руки.

Ну, что? У нас получилось. Мы провалились. Приборы пищали, персонал бегал, бабка заламывала руки. А мы смотрели друг на друга и очень старались улыбнуться. Наследующий день из шипения Елизаветы Васильевны я узнала, что виновата по определению всегда и во всем: в том, что был гололед, в том, что машину занесло на повороте, и мы перевернулись. В том, что у меня был всего один перелом, а у моего мужа, ее сына, три, а главное в том, что посмела выжить.

На десятый день после того, как мы очнулись, меня и ребенка выписали из больницы, а вот Кирилл остался. Я матери не дала разрешение забирать его. Было у меня очень стойкое подозрение в том, что если она его заберет, то мы с ребенком больше его не увидим, а это в наши с ней планы никак не входило.

Что мы делали с ней целых десять дней до выписки? Мы знакомились. Вернее, я узнавала от малышки все, что она помнила. И чем больше узнавала, тем сильнее мне нравился этот ребенок. В тот день, когда мы переступили порог больницы и вышли на ее двор, я поняла, что никогда и никому не отдам Василису, маленькое, зеленоглазое, рыжее солнышко, богом данную мне доченьку.

Глава 6

Все было не то и не так. Во-первых — я привыкла смотреть на людей с высоты своих ста восьмидесяти пяти, плюс каблуки, а теперь? Теперь табуретка выше меня! Метр в прыжке, и это если в вытянутой руке кепку держать. Дюймовочка, мать твою, как есть Дюймовочка. Маленькая, худенькая, слабая, как котенок и ребенок рядом такой же. Во-вторых — одеться нам пришлось черт знает во что! В больницу, теперь уже моя семья, попала зимой, а вышли мы из нее летом! Представьте — теплые брюки, футболки, зимняя обувь и зимние куртки, шапки и кофты в руках. Представили? Но и это еще не все! Добавьте ко всему этому наш изможденный вид. Все! Картина — «Сами мы не местные» или «Жертвы маньяка», во всей красе. Хорошо, что я в куртке деньги на дорогу нашла, за подкладку завалились, но в маршрутку нас все-таки попытались не пустить. Решили, что мы бомжи. А, что? Правильно решили! Бомжами мы чуть и не стали.

Как оказалось, прописаны мы в квартире Елизаветы Васильевны и проживали до аварии там же. И кабы не ее соседка по этажу, то ночевали бы мы в этот день во дворе на лавочке.

Ну, а если подробней, то…. Добрались мы до «родного» дома уже ближе к вечеру. Встретила нас бабушка Лиза диким криком и сумкой с нашими вещами. Милая свекровушка все видимо хорошо продумала, и пускать нас на порог своего жилища была не намерена. В подъезд-то мы вошли вслед за соседями, а вот стоило нам только позвонить в квартиру, как мы сразу узнали все, что она решила нам сказать:

— Явились! Приблуды драные. Нет теперь моего сыночка! Угробили вы его, окаянные! Некому вас теперь содержать и потому в дом свой я вас не пущу. Ты, Ленка, все фотки делала. В модели собиралась? Сколько раз я тебе говорила, что такие, как ты, никому не нужны?!! Не берут в модели таких мелких, страшных, как рыжие тараканы, девиц! Тебя даже в поломойки не возьмут! Ты же ведро с водой не поднимешь! А тряпку выжимать так и не умеешь! Голодранка безрукая, бесполезная! Вон, нагуляла ребенка и моему сыну на шею повесила.

Она орала, а мы сидели на ступеньках. Отдыхали и ждали, когда ей надоест кричать. Самое поразительное было в том, что малышка, сидящая рядом со мной, на словоблудие старухи внимания не обращала совсем. Привыкла к таким концертам, что ли?

А бабка все никак не унималась, и мне это начинало надоедать. Вот только концерт в подъезде устраивать очень не хотелось и, слава богу, не пришлось. Из квартиры напротив, показалась не менее колоритная, чем наша бабушка, дама и в момент заткнула нашу горлопанку. А я из ее монолога узнала много интересного.

— Что, Васильевна… Опять девчонок грязью поливаешь? Молчаливые они у тебя. Плачут и молчат. А ты и рада, курва старая! Куда ты их вышвыриваешь? Хочешь, я в опеку позвоню? Расскажу, как ты малого дитя на улицу выкидываешь? Ведь живут они в твоей квартире не потому, что ты такая добрая, а потому что право имеют. Ты же эту Ленку, как родную облизывала, пока она положенную ей государством квартиру не продала и тебе деньги не отдала. Ты же с пятого на второй этаж не просто так переехала? Весь дом знает, что свою двушку на трешку ты поменяла с доплатой! Что? Разве не так? И оформила ты ее наверняка только на себя? Ленка! Ты на нее в суд подай! А я свидетелем пойду. Еще посмотрим, кто кого выселять будет!

Дослушать все, что думает всезнающая соседка, я не смогла. Бабушка Лиза затащила нас в коридор своей квартиры и захлопнула дверь. Орать больше не стала, а вот шипеть, за милую душу.

В маленькую комнату, в которой ничего не напоминало о том, что здесь раньше жила молодая женщина и ребенок, мы попали не сразу, но все же попали. Бросив на пол сумку и попросив Василису посидеть тихонечко на кровати, подождать пока я с бабушкой поговорю, а потом позову ее, я из последних сил потащилась на кухню, где «гостеприимная» хозяйка гремела посудой.

Неслышно ступая босыми ногами по линолеуму, проскользнула за ее спиной к кухонному столу и выбрала себе «помощника» для заключения мирного договора повесомее. А что может быть более весомым аргументом, нежели хорошо наточенный нож? И я говорю… Ни-че-го!

Елизавета Васильевна поудобнее устроилась на стуле, а я поудобнее перехватила нож. Крепко схваченные моей рукой ее волосы и демонстративное поглаживание ножом жирной шейки заставило женщину оцепенеть. Я же приступила к ведению переговоров. А, что делать? Разные весовые категории нужно было уровнять, и я уровняла!

— Поговорим?

— Ты…. Ты… Не смеешь… Посажу…

— Ой… Да, ладно. Кто вам поверит? Ваша же соседка расскажет всем уже сегодня, как вы нас с дочерью на улицу выгоняли. А мы ведь после комы как две былинки на ветру. На нас даже вентилятор направлять нельзя, сдует к чертовой матери….

— Отпусти, дрянь! Я сыну расскажу!

— А и он, не поверит, — я прижала нож сильнее, намеренно порезав ее слегка. Капельки крови потекли вниз по шее, и моя очень любимая свекровь буквально подавилась своими следующими словами. За то я перешла на шипение. — Я совсем недавно побывала на том свете и теперь могу с легкостью отправить туда любого и даже дорогу подсказать. Изменилась я, измениться все вокруг меня и потому, пока мы живем с вами в одном доме, вы, моя дорогая родственница, больше не будете открывать рот без надобности. Кричать на меня и мою дочь, вы тоже не будете. С этого дня все денежные расходы на вас. Начнете нарываться на скандал, я из вашей необъятной задницы ремней нарежу! Попробуете на ребенке отыграться… Упадете с лестницы и скоропостижно скончаетесь. Квартира мне ваша не нужна, но долю мою в ней деньгами вы мне отдадите. Все, что вы на нас потратите в счет этой суммы пойдет. Месяца два — три мы поживем вместе с вами и уйдем. Ясно? И опять же… Одна ошибка и вы, мадам, умрете, не оставив завещания. Понятно? Отвечайте!

— П-по-о-ня-ла-а-а…

— Молодец, баба Лиза. Вещи наши где? Игрушки?

— Что-то про-о-да-ла… Остальное выкинула…

— О, как! Молодец! Сейчас принесете мне карточку, на которой у вас денежки на черный день копятся. Уйдете в свою спальню, и чтобы до утра я вас больше не видела. Пошла, уважаемая Елизавета Васильевна! — я разжала кулак, выпуская из захвата ее волосы. Опустила в низ руку с ножом и сделала шаг в строну, освобождая ей место для маневра.

Не смотря на приличный вес бабули, с места ее как ветром сдуло. На меня при этом она даже не взглянула. Ну и ладно. Не больно-то и хотелось. Не зря мне Матвей в свое время говорил — «Горластые, нарывучие любители унизить и поиздеваться, зачастую сильны только горлом. Ты боишься, они на коне, но стоит только показать решимость, постоять за себя, и они уйдут в тень, стараясь не отсвечивать».

К тому времени, когда я искупала и переодела Василису в те немногие сохранившиеся вещи, найденные мною в собранной любящей бабушкой сумке, и привела ее на кухню. Карточка, оформленная на Елизавету Васильевну Крафт, лежа на столе. Сама же кухня порадовала нас полным холодильником вкусняшек, а квартира тишиной. Спали мы в эту ночь крепко и удивительно спокойно. Наследующий день притаившаяся в своей спальне наша бабуля добровольно назвала нам код от своей кубышки, и мы приступили к шопингу, сидя на диване. А что? Комп, как оказалось, есть. Деньги тоже! Посыльные, доставляющие нам покупки и ожидающие пока мы примерим и выберем нужное, иной раз даже сталкивались в тот день в дверях нашей квартиры. Но нас это мало волновало. Мы с Васяткой радовались обновкам потому как купили себе все самое необходимое: нижнее белье, платья, брюки, футболки, по паре кофт, обувь, постельное и, конечно, бантики, заколки и косметику. И самое главное! Мы купили игрушки! Медведя, три куклы, пазлы, игрушечную коляску с кроваткой и две толстые книги со сказками. Заснул мой ребенок в этот вечер почти счастливым. Почему почти? Потому, что перед сном малышка рассказала мне, как сильно она скучает по папочке и попросила помолиться за него вместе с ней. Глядя на нее, я впервые за последние годы молилась неистово, от души, а на утро поняла — «Жить хорошо, а хорошо жить еще лучше».

Первые десять дней мы отъедались, набирались сил, «дрессировали» бабушку, устанавливали в доме свои правила и уже к концу месяца научились сосуществовать, не мешая друг другу. В первую неделю я с ужасом проскакивала мимо зеркала, боясь в него даже взгляд бросить. На себя родимую мне просто смотреть страшно было. Мало того, что маленькая, как дохлая мышь, ну или как свекровушка говорит, таракан рыжий, с тусклыми, неровно обрезанными волосами, обломанными ногтями, не щипанными бровями, так еще и кожа по всему телу шелушащаяся. Жуть же! А Васятка? Василисушка? Былиночка моя неухоженная! Мы с ней больше на анатомическое пособие похожи были, ну или на свежеподнятых зомби. Парикмахера и маникюршу на дом вызывать пришлось. А сколько я времени и денег потратила пока волосы и кожу в порядок привела? Вот как раз к концу месяца мы с ребенком и вес поднабрали, и себя облагородили. Да и между собой окончательно поладили. Сказка на ночь на русском, и песенка на французском, совместное приготовление вкусняшек, плюс изучение французского языка, девичьи секреты и косметические процедуры, занятия этикетом для юных леди и разучивание русского алфавита, все это помогло нам понять и принять друг друга. Теперь я для нее окончательно стала мамочкой, которой у нее, судя по всему, и не было никогда, а она для меня любимым солнышком и Васяткой.

Про нашего папу мы тоже не забывали и как только окрепли, начали навещать его так часто, как могли. Усаживались рядышком с его кроватью, и Василиса начинала рассказывать ему обо всем, что мы делаем, о том, что она выучила, а еще о том, как сильно мы его любим и как нам плохо без него. Ну, мне, например, плохо без него не было, но я внимательно слушала щебет ребенка и в нужных местах обязательно поддакивала. Потому, как никуда мне в этой жизни от него не деться. Он мой муж. Как там дальше пойдет предсказать вряд ли кто возьмется, а пока муж. Даже сейчас, худой, осунувшийся, бледный буквально до синевы, он все равно был безумно привлекательным. Черные густые волосы, брови и ресницы как у девчонки, прямой тонкий нос, четко очерченные губы и ямочка на подбородке. Ну, красавец же?!! И как он Ленку эту не послал подальше с ее беременностью? Что он в ней нашел? Вот чем больше думаю о нем, тем больше мне хочется познакомиться с ним по-настоящему. Действительно он такой весь из себя благородный или это его доченька только так видит? Только вот у людей в сказках красавицы спящие, а у меня красавец. Лежит, зараза такая, дрыхнет и не просыпается. Детеныш вон, извелась вся уже! И не сделаешь ничего… Мамочка его все же начала платить за дополнительный уход за сыном. Потому как забрать его домой я ей не разрешила. Угробим парня… Вот если бы он в себя пришел, чтобы хоть кушать сам смог, тогда да… Тогда дело другое, а так… Страшно.

Да и некуда мне его забирать пока. С мамочкой его жить я точно не хочу, а это значит… Значит, придется мне рискнуть и оставить девчушку мою с бабулей вдвоем. Очень уже мне нужно попасть в элитный конный клуб, да и Иван-царевича проведать бы не мешало. Узнать… Что? Где? Почему?

Глава 7

Да, переоценила я свои силы. В первый же день после долгих вынужденных путешествий еле-еле ноги домой приволокла. И сказку в этот раз не я дочке читала, она мне рассказывала, и уснули мы в одной кровати. Утром сама себя за шкирку из-под теплого одеяла вытаскивала с огромным трудом. По кухне передвигалась как старуха древняя и это в двадцать четыре?! И чувствовала себя в этот момент не Дюймовочкой, а старым бегемотом, который совершенно непонятным образом не сшибает еще мебель на своем пути. Но завтрак приготовила, ребенка накормила, заданий на день надавала, бабушке ц.у. озвучила и опять в поход отправилась. Сегодня я чувствую себя более уверено, потому как вчерашнее общение бабушки с внучкой прошло без обид, криков и слез, а значит и сегодня, бог даст, все обойдется. И все-таки вчерашний день я прожила не зря. Не зря мучилась. К своему облегчению, бывшего я нашла на «том же месте, в тот же час», на том же диване. Нашла правда не сразу. Ну, никак не хотели соседи мадам мелкой предпринимательницы, его новой жены, подтвердить мне его проживание на ее территории. Почему? А потому, что вот уже пару недель он из дома вообще не выходил. Пришлось проводить «социальный» опрос населения на тему — «Платное школьное образование».

Ну, а что? Сколько людей — столько мнений, и только у Иванушки мнения нет вообще, как оказалось. Диван есть, пиво есть, жена почти есть, мнения нет. Я, конечно, довольна тем, что мне этого царевича долго искать не пришлось, но то, что он с этого дивана так никуда и не сдвинулся, честно говоря, поразило. Красавец, любитель тренажеров и бассейнов, хорошей одежды и парфюмерии, знаток яств и вин, умеющий ко всему прочему отлично готовить и… Что? Разве он не мог найти себе работу бармена? Официанта? Консультанта в супермаркете? Менеджера по продажам? Тренера в тренажерном зале? А он? Ушел в штопор и забыл вернуться? А «молодая» жинка? Боясь потерять красавчика, помогает ему лежать на диване, создавая комфорт? А дальше? Когда начнет спиваться. Спохватится, начнет лечить, а потом? Выгонит? Да-а-а… Неисповедимы дела твои, Господи…

По правде говоря, зрелище предо мною предстало неприглядное. С бабой его мы так душевно чайку попили. А вот с ним… С ним даже не поздоровались. Оно почивало! Т-с-с-с…

Да и ладно. Не очень-то и хотелось. У него теперь своя жизнь. У меня же помимо него еще дел немерено. На работу вот с огромным трудом устроилась. Кем? Помощником тренера в конный элитный клуб. Да, да… Именно туда. Еле-еле уговорила управляющего всем этим хозяйством поверить мне и проверить мои навыки. Чуть не прокололась. Теорию на отлично ведь знаю, а вот с практикой у этой меня… Но ничего, пронесло. Наврала, что очень давно в седло не садилась (ага, но совсем никогда в этом теле-то) и все из-за аварии на дороге. Поверил, проверил, взял на испытательный срок. Уже сегодня на работу выхожу. Буду помогать тренеру обучать богатеньких детишек на лошадках кататься. Выдали мне вчера форму, пропуск и отпустили с пожеланием не опаздывать. Лошадок-то до начала занятий вываживать нужно, чтоб размялись. Работать придется с большим прилежанием, потому как мне нужно получить постоянную работу иначе в нужное мне помещение не попасть. Да и зарплата в этом клубе более чем приличная. Баба Лиза наша вздохнет с облегчением, как узнает, что я на работу устроилась, а то она бедная от каждого звонка в дверь вздрагивает, сразу думает, что это очередной посыльный из интернет-магазина пожаловал. Исхудала, бедная, даже от переживаний, не иначе! Да, стоит порадовать старушку. Стоит. Ой, стоит! Пока гадости исподтишка делать не стала!

Аванс выданный мне на моей новой работе полностью ушел в ломбард. Я долго думала, пытаясь найти повод попасть в хранилище с сейфовыми ячейками клуба как можно скорее и самое главное легальный повод, такой который не привлечет ко мне внимания. Придумала. Для этого мне и понадобился ломбард. Истратила я свои денежки на покупку тоненькой золотой цепочки с невзрачным кулоном, небольшого опять же золотого перстенька и плетеного браслета выполненного из метала очень похожего на золото.

Уже на следующий день я начала притворять возникшую у меня в голове идею в жизнь. А если точнее, то принялась в обязательном порядке надевать купленные «сокровища» на себя, когда шла на работу.

Моя задумка сработала в начале второго месяца моей работы с «милейшими» детками. В этот день мне пришлось усмирять лошадь, взбрыкнувшую после частого использования одним из них стека. Что делал тренер? Тренер успокаивал богатенького мальчика, получившего «жуткие» моральные травмы не совместимые с его толстой жопой. И ведь даже об землю не успел приложиться, гаденыш! А ударился бедняжка обо что? Так об мои мослы вестимо! На меня же свалился. Я его по манежу катала. Я и ловила. Хорошо хоть не сломал мне ничего, толстопуз горластый. Именно в этой заварушке и потерялся браслет. На самом деле потерялся.

День вообще-то получился очень суматошным с очень неоднозначными результатами. Родители мелкого вредителя орали почему-то только на меня. Выговор влепили мне. Оштрафовали меня. Тренер после всего благодарил тоже меня. Он же, посочувствовал мне по поводу моей потери. А как же? Дорогая памятная вещица, «бабушкина», потерялась! И в конце, как вишенка на торте — разрешение использовать одну из сейфовых ячеек для того, чтобы как все постоянные работники убирать в нее мои ценности на время рабочего дня. А ячейки эти и для посетителей, и для работников в одном зале стоят. В зале, в котором нет видеокамер! Правда из работников ими мало кто пользуется, но и это не беда, примелькаюсь.

К моему большому облегчению, больше до конца месяца никто с лошадей не падал и истерик не устраивал, а мой испытательный срок закончился. Меня наконец-то оформили, как постоянного работника, и в связи с этим удвоилась величина моей заплаты. А еще… Я стала своей, «незаметной», ко мне привыкли. Я со всеми перезнакомилась. С особым усердием начала «дружить» с работниками именно той конюшни, в которой раньше стояла моя лошадка, той, где в тайнике до сих пор, надеюсь, находится так нужный мне ключ.

Повезло. Его так никто и не обнаружил. Неприметный со стороны общего коридора узкий раскол на опорной стойке у входа в стойло сохранил мою секретную захоронку в целости и сохранности. И я точно знаю, что на видеокамере, контролирующей эти помещения, будет видно, как я всего лишь оперлась спиной об этот столбик во время разговора с парнишкой, убирающим в пустующих стойлах, а вот как я доставала ключ, нет.

Обе занятые мной ячейки я освободила от их содержимого в тот же день, как достала спрятанный ключ и порадовалась наличию у меня такого чувства, как паранойя. Потому как, вот же они… У меня в руках… Карты на предъявителя и документы на уральский дом с потайным сейфом, в котором припрятан ключ к швейцарскому счету. Три месяца у меня ушло на то, чтобы добраться до своего капитала. Три месяца я приглядывала за богатенькими детишками и воевала со свекровью, так как спокойной и доброй бабушкой она оставалась ох как не долго. Ее хватило лишь на месяц, а еще два Василиску приходилось оставлять под присмотром соседки. Да, мне приходилось ей платить, но зато я точно знала, что мое солнышко никто не обидит, пока меня нет. И вот у меня получилось! Теперь я смогу позволить себе многое и еще чуть-чуть.

Уже завтра начну хождение по риэлторским конторам, займусь поисками подходящей квартиры для нас. Вот только найти ее, подходящую, будет ой как не просто. Мне обязательно нужна, как минимум, трехкомнатная квартира, на первом этаже, с широкими дверными проемами, удобной ванной и подъезд, из которого можно без проблем выкатить инвалидное кресло. Ёще мне очень не хотелось жить близко центру, пригород Москвы, подошел бы. И бабушка у черта на куличках останется, и шума меньше. Почему мне так важны удобства для инвалидов? Так просто все. Кирилл наконец-то вышел из комы, но радовалась этому только моя доченька, потому как узнавал он только ее, только ей улыбался, только в ее присутствии его глаза становились живыми, но только глаза. Он дышал сам и это все. Ни руки, ни ноги, его не слушались. Даже пошевелиться сам не мог. Что говорили медики? А ничего определенного не говорили. Куча анализов платных, бесплатных и никаких прогнозов и обещаний. «Добрый» доктор даже посоветовал мне доверить уход за молодым человеком его матери, а самой начинать жить полной жизнью, ибо молодость скоротечна. Свекровь же, которая раньше рвалась забрать сыночку домой, внезапно передумала. Посмотрела на растение по имени Кирилл и передумала. Не вытянет она его, видите ли. У нее сил не хватит. Его же ворочать нужно по нескольку раз в день, мыть, кормить, подмывать, менять памперсы, делать уколы и массаж. И не просто легкий массаж, а самый, что ни на есть настоящий. Поплакала она возле него и озвучила лечащему врачу свое решение. Она отказывается оплачивать платные услуги, оказываемые ее сыну по причине острого дефицита финансов и согласна оставить своего любимого сына на попечении невестки. И это при том, что мнение ее и пожелание я выслушала только для того, чтобы в последствии ее сыночек не сказал мне, что я не позволила его маме ухаживать за ним. Причем карточку свою, с как минимум половиной оставшихся на ней денег, она давно уже получила обратно, не вернув мне до конца долг за квартиру. Такие вот дела у нас. Зато Василиса моя сияет ярче солнышка.

Глава 8

На улице зима, а мы переезжаем. Елизавета Васильевна счастлива, но наша радость больше. Люди говорят «Не в деньгах счастье!». Согласна, а еще я согласна с теми, кто им отвечает — «Но без них счастье может и не выжить!».

Сотрудники риэлторского агентства, подстегнутые премией, обещанной за скорость, расстарались и нашли нам не только квартиру, но и людей, сделавших в ней ремонт в кратчайшие сроки. Ну и что, что квартира эта находится очень далеко от центра Москвы и раньше это была огромная коммуналка. Зато больших комнат в ней целых пять, дверные проемы широкие, потолки три с половиной метра высотой, окна после ремонта теперь новые, ванна шикарная, кухня — мечта, и восхитительная детская комната для моей принцессы. После переезда мы целых две недели наводили в доме окончательную красоту. Вешали шторы, покупали посуду, кресло для Кирилла и специальную кровать для него же. Очень уж мне хотелось облегчить себе самой уход за ним, потому как я отчетливо осознаю, что нам предстоит. А еще собиралась нанять всех, кого нужно. Наивная! Оказалось, что дочка боится чужих людей, а если это еще и врачи… Пришлось учиться, учиться и опять учиться. Чему? Правильному уходу за лежачим больным.

И вот, наш папа дома. Ребенок мой на седьмом небе от счастья, а я прохожу седьмой круг ада, не иначе. Да-а-а! Я думала, что работа помощником тренера в конном клубе слишком сурова для моего тщедушного тела! Ха! Да я в клуб отдыхать бегала и деньги за это получала. Это сейчас я пашу, как проклятая. У меня все болит! Болят даже те мышцы, о наличии которых в организме я до недавнего времени не подозревала. Мне кажется, у меня даже уши болят.

Всегда любила высоких, крупных мужчин. И на Кирилла смотрела с симпатией и удовольствием пока не попыталась его перевернуть и окончательно не поняла, что я — сегодня и я — вчера, это совершенно разные женщины. Нельзя сравнивать Дюймовочку и гренадершу. Что для одной легкая прогулка, для другой смерть. В первый же день искусала себе губы, стараясь не материться и изо всех сил, сдерживала отчаянные слезы, чтобы не напугать вертевшуюся возле нас Василису, потому как целый день у меня ушел только на то, чтобы его помыть, побрить, постричь ногти на руках и ногах, накормить, опять подмыть, сделать массаж. Зато ночью я наплакалась и поматерилась всласть. Уложила спать своего уставшего маленького рыжика и дала волю своим чувствам. Нет, я ни в чем не обвиняла его, не считала виноватым. Я просто поняла, что теперь никогда не смогу оставить этого парня на произвол судьбы. Василиса стала мне настоящей, любимой дочерью и я знаю точно, что этот маленький, мужественный, терпеливый человечек не простит меня, вздумай я бросить его такого. Наверное, эти двое идут только в комплекте. Насильно их не разделить. Мне придется приспособиться, но как же это оказывается не просто. Одно радует, в свое время я сумела выжить под суровым гнетом Матвея, значить смогу справиться с новой задачей и в этой жизни.

Первая неделя прошла будто бы мимо меня. Я не стала намного сильнее за эти семь дней, у меня по-прежнему все болит так, будто бы меня из-под катка достали, но наконец-то появилось свободное время. Теперь я умею делать несколько дел одновременно. Например: готовить кушать и учить с дочкой буквы, кормить Кирилла и рассказывать сказки, стихи и даже петь песни на французском. Еще через неделю я отказалась от платных услуг приходящего медика окончательно и начала делать уколы мужу самостоятельно. А еще обратила внимание на то, что он начал прислушиваться к нам обоим и даже иногда улыбаться, когда мы смеялись. Вот только на улицу я боялась его вывозить. Молодая медичка, приходившая к нам первые десять дней, очень настаивала на прогулках. Но ее настойчивые рекомендации казались мне подозрительными. Слишком долго он болеет, а зима… Она такая зима. Эта мымра наверняка рассчитывала заработать на нас побольше, а тут такой облом в моем лице случился. Вот она на прощание и послала нас далеко, аж на улицу, погулять. Зараза.

Рыдать по ночам от безнадеги и боли в мышцах я перестала только к концу зимы. Она была для меня такой длинной, такой тяжелой, но я… Нет, мы — выстояли. Чудо мое, Василиса! Славный человечек! Она научилась очень многому и помогала мне буквально во всем. Мы вместе мыли посуду и полы, пылесосили, прибирали квартиру и, конечно же, ухаживали за нашим папой. Находили время не только для прогулок в ближайший парк, но и на посещения открывшегося рядом детского развлекательного центра. Больше всего в этом дворце удовольствий нас с ней привлекал скалодром. К весне у нас даже начало что-то получаться и падать с него мы стали намного реже, а подниматься чуть выше. А самое главное это то, что моя девочка наконец-то стала спокойно спать по ночам, поверила в себя, в свои силы и в меня. Теперь я без опаски оставляла их в квартире одних. Она могла в любой момент как приподнять, так и опустить, используя пульт изголовье кровати, напоить его, позвонить мне на телефон со своего, сделать себе бутерброды и даже разогреть их в микроволновке. Маленькая, хрупкая, она старательно училась и тренировалась. Не раз, и не два старательно убеждая меня в том, что совсем скоро вырастет и тогда сможет помогать мне и папе по-настоящему.

Первое апреля одарило нас необычной находкой. На нашей родной помойке мы с Васяткой нашли пианино. Настоящие, немецкое пианино стояло на краю огромной лужи не далеко от мусорных баков. Обшарпанное, заляпанное краской, сильно расстроенное, но с целыми струнами и клавишами, одним словом — раритет. Кем нужно было быть, чтобы такую вещь не только довести до такого плачевного состояния, но еще и выкинуть?

Что сделали мы? Ну, конечно же притащили его домой. Если честно, то нашли мужиков, заплатили им и уже на следующий день приступили к реанимации настрадавшегося от излишнего «внимания» людей инструмента. Мыли, сушили, зачищали, грунтовали и покрывали лаком мы его очень долго и тщательно, а потом с большим нетерпением ждали приглашенного настройщика. Им оказался высокий, сухопарый, абсолютно седой старик, который не только настроил наш инструмент, но и прочитал нам лекцию о том, какое чудо попало к нам в дом и как именно мы должны ухаживать за ним. С огромной благодарностью и нетерпением мы проводили дедушку восвояси и опробовали наше новое приобретение.

Ну, что могли бы сказать наши соседи по поводу нашей игры, если бы стены нашей квартиры были такими же тонкими, как в современных домах, я вслух произносить не хочу, но то, что моя игра мало чем отличалась от бренчания Василисы, это факт. Слух есть, умение было, навыков у этого тела — нет. Все получилось, как в сказке — «На колу мочало, начинай сначала». Благо хоть учитель мне теперь не нужен. Осталось только ноты в интернет-магазине заказать и время для тренировок найти, тем более дочечка тоже изъявила желание учиться музыке.

Сегодня самый лучший день. Мы сможем открыть окна и я, наконец-то, их помою. На улице конец апреля. Деревья покрылись молоденькой листвой. Орут как оглашенные воробьи. Солнышко радует, как никогда, а тусклые окна портят всю картину. Они у меня большие, высокие. Непорядок!

Окно в комнате, где лежит мой молчаливый красавец-муж, я оставила на последок. Супруг находится на многофункциональной кровати с приподнятым изголовьем лицом к окну, а дочка комфортно разместилась подле него с книжкой. К тому моменту, когда я приступила к чистке рамы, на мои плечи навалилась усталость.

— Учитывая, что ваш маленький ослик по имени Ленка уже весь в мыле в прямом и переносном смысле слова, мы не только будем ужинать позже обычного тем, что было приготовлено вчера, но и без массажа сегодня тоже придется обойтись. Зато завтра мы пойдем гулять все вместе, если, конечно, сумеем усадить нашего папочку в шикарное кресло на колесах, — рассуждала я вслух, залезая на подоконник.

То ли по причине усталости, а может потому, что я очень сомневалась в том, что смогу сама его обратно на кровать затащить, и была недостаточно внимательной, произошло то, что произошло. А если точнее, то перевернула я ведерко с водой, поскользнулась, и, нелепо взмахнув руками, выпала в открытое окно.

Летела я не далеко и не долго. Первый этаж это вам не второй и не третий. Ведь чем отличается полет с большой высоты от малой? С большой — сначала крик, «А-а-а!», а потом шмяк, а с малой наоборот, сначала шмяк, а потом крик. В моем случае и шмяк, и крик раздались изнутри квартиры, потому как лично я приземлилась удачно, и орать мне было незачем. Занятия на скалодроме даром не прошли, а потому я не только удачно упала, но и со скоростью спринтера этим же путем, через окошко, попала назад в квартиру. Картина, представшая моим глазам, еще вчера показалась бы мне нереальной. На полу возле кровати тылом к верху, носом в пол, возлежал мой красавчик муж, а рядом с ним сидела орущая изо всех сил Василиса. Первым делом я, естественно, кинулась к сильно напуганной и бьющейся в истерике малышке. Буквально рухнув рядом с ней на колени, я обхватила ее голову руками и, прижав к себе, начала успокаивать свою девочку, попутно стараясь рассмотреть, чем там занят слабо шевелящейся индивидум в памперсе, и откуда на полу возле его головы столько крови.

— Не плачь мое солнышко. Не плачь моя хорошая. Что? Папа упал? Кровь? Так, что? Ты два дня назад на скалодроме со стеной носом встретилась у тебя тоже кровь шла… И ничего. А папа… Посмотри… У него даже руки и ноги зашевелились. Если бы я знала, что его с кровати уронить нужно, для того, чтобы он хоть немного расшевелился, каждый день бы его с нее скидывала. Не веришь? Зря не веришь. Ну вот, смешно уже тебе. Я сегодня из окна выпала, он из кровати, запомним этот день, отметим его в календаре и будем отмечать, как день авиации семьи Крафт. А сейчас давай, беги за полотенцами, будем умывать нашего неваляшку и красоту наводить.

Все оказалось не так страшно, как я подумала, а еще страшнее. Нет, ребенок успокоился довольно быстро и, тихонько всхлипывая, побежал за полотенцами. И папочка, как оказалось, всего лишь носом с полом поцеловался, отсюда и кровь. Сломать его он не сломал, но в крови испачкал все, что смог и шишку на лбу набил. Вид у него при этом был презабавный. Вот только смеялась я не долго, а если точнее, то только пока вытирала кровь, переворачивала на спину, умывала, радовалась тому, что пусть и слабо, но у Кирилла шевелились руки и ноги. А вот потом… Потом я плакала, потому как раз за разом все мои попытки поднять его назад на кровать оканчивались полным провалом. Сил моих на этот подвиг не хватало. За день навкалывалась так, что еле свои ноги таскала, и на помощь позвать было некого. Напротив нас в огромной квартире проживала бабулечка, божий одуванчик. Дедуля постарше сторожил одну из квартир наверху, а во второй, там же, наверху, шел вяло текущий ремонт. А если точнее, то чаще всего там никого не было.

Как не старалась, поднять Кирилла на кровать я так не смогла. Ни сама, ни с его помощью, он на самом деле мог теперь двигать руками и ногами, ни с помощью подручных средств. Пришлось устраивать ему лежбище прямо на полу. Все таки сбросить матрас с подушкой на пол и перекатить на него здорового мужика намного легче, чем пытаться его же затащить на эту кровать. Перестала хлюпать носом Василиса. Закончились одновременно вместе со слезами мои силы и этот нелегкий день. Ребенок уснул, едва коснувшись подушки. Мне же такое счастье светило еще не скоро. «Полового» жителя нужно было еще накормить, обиходить на ночь, лекарства дать, укол сделать.

Пока кормила, колола, подмывала, новый памперс цепляла, он пыхтел как ежик и молчал, а как закончила, заговорил. И как я сразу не додумалась, что раз ожил, то и заговорить по идее должен. Устала, наверное. А он… Как он меня напугал! Когда рядом со мной раздался хриплый глухой голос, меня чуть не парализовало. Он же, зараза, не только заговорил, но еще и грязью меня поливать начал:

— Ты, я гляжу, как всегда, и в огне не тонешь, и в воде не горишь. Из окошка аки ласточка вылетела и, как драная не убиваемая кошка, назад заскочила. А с Василькой как щебечешь… Прям как родная. То знать ее не хотела. Отшвыривала девчонку от себя, памперсы с нее двумя пальчиками снимала, кривилась, а теперь меня подмываешь и даже блевать не бегаешь. Неужели моя маменька расщедрилась и тебе большие деньги платить начала, или ты за меня пенсию инвалидную большую получаешь? Я же тебе даже здоровый был не нужен. Так зачем ты со мной с больным возишься, время теряешь? А как же молодость, возможности карьерного роста, подиум, твои так и не откопанные из земли таланты? Языки? Музыка? Спорт? Личная жизнь? Как же твой Махмуд? Или как там его правильно? Может ты его, и не только его, по ночам в соседней комнате принимаешь, подрабатываешь на дому? Может это он тебе такую шикарную квартиру снимает?

Зря он эту речь свою толкнул. Зря… Я уже давно не совсем леди. И руки у меня уже давно не слабые. Это после больницы я была «сильна», как куренок. Теперь, после того как его поворочала, массаж регулярно поделала, плюс скалодром и пианино, слабой меня назвать точно было нельзя. Вы когда-нибудь здоровались за руку с хрупкой девочкой пианисткой, которая по восемь часов в день по клавишам тугого старого инструмента «лупит»? Нет? А вы попробуйте. Их, таких маленьких и хрупких, на арену цирка можно выпускать. Они там, шутя, своими тонкими пальчиками гвозди гнуть будут, и цветочки из них делать.

Вот и заработал мой ненаглядный себе синяк потому, как врезала я ему по морде от всего сердца, от всей души. Откуда и силы то взялись. Губы ему разбила, нос раскровила, опять, и как бы еще под глазом к утру фингал не возник. Зато заткнула качественно и рот, и нос. Нос, правда, ватой затыкала.

Зараза калечная… Разговорился. Поглядите на него. Еще разок, что ли, стукнуть? Мне вон как после первого раза полегчало. Но разъяснительную работу с муженьком провести все-таки стоит. Семейная жизнь, видимо, у него с женой та еще была, но я не она, а потому:

— Слушай меня внимательно, убогонький, — негромко заговорила я. — Ты, наверное, головой хорошо приложился об пол, и вместо мозгов у тебя в голове каша образовалась. Так я тебе сейчас все очень понятно расскажу и разъясню. Не знаю, что ты понял за то время, что после комы прошло, но для стукнутых головой и по голове начну сначала.

Во-первых: в коме мы с дочкой полежали пять месяцев, ты — шесть. Мамочка твоя сначала пыталась тебя домой забрать, а потом в дом инвалидов пристроить. Это после того, как выяснилось, что ты даже голову сам повернуть не можешь. Меня с Васяткой она на улицу выгнать пыталась. Все наши вещи к тому времени продала. От игрушек и от тех избавилась. Если бы мы, как и ты двигаться не смогли, отправила бы нас всех твоя мамочка в богадельню.

Во-вторых: ничего, что было до аварии, я не помню. Ребенок помнит, я нет. Я и с ней познакомилась заново, и тебя, словно в первый раз только увидела в больнице. Как мы жили раньше, и кто такой этот Махмуд я знать не знаю. Понятно тебе? Пенсию по инвалидности тебе маменька оформила, но даже с пенсией брать тебя к себе домой она не захотела. Видели мы ее последний раз с дочкой еще в больнице. Живем мы сейчас очень далеко и от нее, и от нашей прежней жизни, в пригороде Москвы. Вожусь я с тобой как с писаной торбой только по тому, что Василиска очень к тебе привязана и считает тебя своим любимым папочкой. Папа ты ей на самом деле или нет, я тоже не знаю. Пока она сама от тебя не откажется, придется тебе, милый мой, терпеть меня рядом с собой, потому как дочь я тебе не отдам, и развода ты по этой же причине не получишь. Докажешь дочери, что ей без тебя будет лучше, согласится она жить отдельно от тебя и я тебя тоже держать не буду. Её заберу. Тебя забуду.

Договорив, я вытащила у него из носа вату и, поднявшись с пола, на котором сидела, прежде чем уйти, добавила:

— Как же мне хочется тебя пнуть сейчас.

Спала я в этот день крепко и спокойно.

Глава 9

Проснулась я от веселого щебета моей «птички». Она звонко щебетала, сидя на одеяле возле Кирилла, его голос звучал по-прежнему глухо, но уже не так хрипло. И, конечно же, я прислушалась к их разговору, тем более, что говорили они обо мне.

— Ты знаешь, папочка… Я теперь учусь разговаривать на чужом языке. Уже могу песенку спеть и спросить, как тебя зовут. Меня мама учит.

— Лучше бы она тебя на русском языке читать научила.

— Так я уже умею. Правда, правда… Очень медленно, по слогам, но умею. Буквы еще не все помню, но у меня все получается. Еще я скоро научусь играть на пианино. Мы с мамочкой его на помойке нашли. Долго мыли, чистили, красили, а теперь уже играем.

— Мама не умет играть на пианино.

— Уже почти умеет. Она вместе со мной учится. Мы посмотрели в ноуте, где можно купить ноты. Попросили, и нам дяденька привез их. Они совсем новые, и у нас скоро начнет все получаться. Ты не волнуйся папочка, если ты захочешь, мама тебя научит и на пианино играть, и на чужом языке разговаривать, а как только ты совсем поправишься, мы тебя с собой на скалодром возьмем. Там знаешь, как интересно? Я уже высоко умею залезать, почти до потолка. А некоторые ребята даже по потолку могут ходить. А почему ты на полу лежишь? У тебя же ноги заработали. Ты сегодня уже встанешь?

— Я не могу пока сам встать, малыш. Но я обязательно попробую. Если мама согласится мне помочь.

— Мама согласится. Она же тебя любит-любит. Ты знаешь, как она по ночам плакала, когда у нее руки болели и спина, а она все равно вставала утром и заново начинала тебе помогать.

— Вась, а бабуля к нам сюда ходит?

— Нет. Не ходит.

— Она может и не знает, где мы сейчас живем?

— Может и не знает. У меня, пап, теперь куклы красивые есть и телефон свой, но бабушка не звонит. Не хочет, наверное. Она от нас еще не отдохнула. Мы как с больницы с мамой вышли, у нее жили. Ну и надоели ей. Вот она еще и не соскучилась.

— Это тебе мама так сказала?

— Нет. Это бабушка сказала.

— Как она сказала?

— «Ну, хоть отдохну от вас, тараканы приблудные». Пап, а мы с мамой, что, правда, на тараканов похожи?

— Что ты, маленькая! Как может солнышко быть похожим на таракана? Солнышко оно на то и солнышко, чтобы радовать всех. Ты моя доченька, а значит, вырастешь и станешь не просто симпатичной девушкой, а настоящей красавицей. Василька, меня никто не искал? В больницу никто не приходил?

— А кто?

— Ну, девушка… Такая высокая, с черными длинными волосами. Светланой зовут.

— Такая только один раз приходила, когда мы еще крепко спали все. Ей тетки сказали, что надежды нет, и она ушла.

— Плакала?

— Нет. Она спросила, «Точно нет?», и все.

— А откуда ты знаешь, что она приходила, если мы спали все?

— Так я, наверное, не крепко спала и потому видела все.

Опасаясь, что разговор дойдет до наших с ней «не крепко спала», я поспешила прервать их занимательную беседу. Ребенок был отправлен умываться и одеваться, а сама я приступила к осмотру дел рук своих.

Ну, что? Лежал мой супруг ровнехонько, фингалом светил ярко, распухшим носом сопел почти грозно. Затыкаться видимо не собирался.

— Чем тебе ребенок помешал? Боишься за свои секреты?

— Да… Вдруг она расскажет тебе, где у меня запасные памперсы лежат.

— Язва. Какая была, такая и осталось. Тебя ничто не изменит.