Просветленные не ходят на работу Гор Олег

Глава 6. Тени прошлого

Назойливый шепот Пустоты звучал у меня в ушах, но я не обращал на него внимания. Блистающие точки, усеивавшие поле зрения, мешали куда больше, поскольку из-за них я не мог четко видеть, но и их я научился воспринимать спокойно, без раздражения.

Да и накатывало на меня теперь сравнительно редко, и проходило быстро.

Настроение было отличным, поскольку я заканчивал последний рисунок бхавачакры.

Три символа внутреннего круга, шесть — среднего, двенадцать — внешнего.

Проведя финальную черту, я еще раз оглядел рисунок, чтобы убедиться, что ничего нигде не стерлось. Громадное колесо покачнулось, вроде бы даже выступило из земли и завращалось, как тогда в видении.

Змея ненависти, свинья невежества и курица алчности помчались друг за другом. Закрутились, громоздясь друг на друга, миры богов, людей, голодных духов и животных, заскользили составляющие единое целое звенья цепи взаимозависимого происхождения, что приковывает нас к обыденному существованию.

Тяжелый, придавливающий к земле поток — нехватка мудрости и погруженное в сумерки сознание, органы чувств и их сцепление с объектами реальности, наслаждение иллюзиями, рождение и смерть, привязанности и страсти.

И держащее все в пасти чудовище, словно явившееся из японского мультика.

Я встряхнулся, отгоняя наваждение, и поднялся на ноги.

Работа, длившаяся почти два месяца, закончена, труд, который пришлось дважды начинать снова, подошел к концу. Если брат Пон сказал правду, то это значит, что в жизни моей должны произойти радикальные перемены.

Монаха я нашел в храме, где он, напевая, метелкой отряхивал пыль со статуи Будды.

— Ты считаешь, что закончил? — спросил брат Пон, выслушав меня.

— А разве нет? — я напрягся, ощущая подвох.

— А раскрашивать кто будет? Амитабха и Ратнасамбхава?

Я досадливо шлепнул себя ладонью по лбу: точно, как я мог забыть!

— Пойдем, я выдам тебе «краски», — сказал брат Пон, сочувственно хлопнув меня по плечу. — Да не расстраивайся ты так, я же сразу сказал — рисунок будет готов тогда, когда ты сам окажешься готов.

Я вздохнул и зашагал за ним следом.

Вскоре мы были у бхавачакры уже вдвоем, и монах вынимал из большого ящика плотно завязанные мешочки. В каждом был порошок, нечто вроде мелкого песка разных цветов — ярко-алого, солнечно-желтого, цвета волн у берегов Ко Чанга, мрачно-черного и ослепительно-белого.

— Расходуй экономно, — велел брат Пон после того, как мы убедились, что все «краски» на месте. — Запас у нас не столь велик, а пополнить его будет трудно… Вот так.

Он аккуратно зачерпнул красного порошка и медленно-медленно начал сыпать его в ту бороздку, что обозначала ухо чудовища.

— А что случится, когда я на самом деле все закончу? — спросил я.

— Ничего, — монах глянул на меня ехидно. — Трубы не заиграют, ангелы не прилетят.

— Но как же?! Ведь вы обещали изменение…

— Да, и я не обманул. Только это изменение медленное, оно происходит и сейчас, кстати. Понимаешь?

Я разочарованно помотал головой:

— Нет.

— Чудеса возможны, но ни одно из них не бывает мгновенным, — сказал брат Пон. — Человек может измениться так, что сам потом будет диву даваться, но не в один миг. Чтобы добиться этого, он должен прикладывать усилия, пусть крохотные, почти незаметные, в течение долгого времени. Вот смотри, ведь многие из твоих друзей и знакомых пытались начать новую жизнь… только у них ничего не получалось. Так?

— Само собой, — я усмехнулся.

Взять хотя бы соседа Рашида, что примерно раз в год бросал курить, или тетю Лиду, мамину сестру, постоянно пытавшуюся сесть на диету и срывавшуюся на второй неделе.

— А все потому, что они норовили изменить себя сразу, в один присест, рывком. Нужно было действовать иначе… Ну, предположим, некто хочет вставать чуть раньше и делать зарядку… хорошее дело?

Брат Пон дождался моего кивка и продолжил:

— Вот только если он будет насильно просыпаться по будильнику каждый день, заставлять себя, с отвращением думая о том, что мог бы еще поспать… что будет?

— То же, что и всегда. Неудача.

— Именно! Но если, скажем, делать зарядку сначала один раз в неделю, потом два… Через полгода довести до трех, а через год-другой, если позволит судьба, перейти на ежедневный режим. Приучить себя, измениться постепенно, крошечными шажками. Насколько выше шансы в этом случае?

— Это понятно, — я махнул рукой. — Но тут, я думал, другое… посвящение, все дела.

— Посвящение — лишь символ, имя для того, что можно назвать «осознанием собственного изменения». Вот оно может происходить мгновенно, словно удар грома. Бабах, и ты понимаешь, что стал другим… Есть шанс, что так и будет. А пока работай.

И брат Пон ушел, оставив меня в одиночестве.

Я зачерпнул черного порошка, намереваясь «оживить» с его помощью свинью невежества, и тут сообразил, что добраться до внутреннего круга, не попортив внешние, будет трудновато. Поставил ногу так, чтобы примять только линию меж двух сегментов, наклонился и едва не шлепнулся мордой вперед.

Удержался, но напряжение отозвалось ноющей болью в спине.

Вытянув дрожащие руки, я принялся сыпать порошок в канавку, и понял, что выходит ерунда — часть летит мимо, и получается не ровная линия, а нечто вроде извилистого пунктира.

Вот напасть! И как с этим бороться?

Опуститься на колено, но смазать при этом сражающихся друг с другом полубогов? Зайти с другой стороны, там вроде бы есть достаточно места, чтобы встать во внутренний круг?

Понимая, что злюсь, я принялся считать вдохи, призвал на помощь мантру «это не я, это не мое»…

Забудь о только что случившемся разговоре, оставившем в душе горькое послевкусие. Выкини из головы мечтания о том, что случится, когда ты закончишь работу над бхавачакрой.

Поймай этот момент за хвост и сосредоточься исключительно на том, что ты должен сделать сейчас!

Я пару раз медленно вздохнул и приступил к воплощению этого плана в жизнь.

Чужие голоса я услышал, когда до вата оставалось метров тридцать.

Подойдя же к своей хижине, обнаружил, что по территории Тхам Пу бродят несколько полицейских: бежевая форма, надменные физиономии под фуражками, типичные тайские стражи порядка, вот только что им нужно тут, в нашем глухом углу провинции Нонгкхай?

Дверь жилища брата Пона была распахнута, а матрас, одеяло и прочие вещи выброшены наружу. Монах и двое его «коллег» помоложе стояли кучкой под присмотром самого толстого из незваных гостей.

Беспокойство вынудило меня замедлить шаг.

Что тут происходит? Не влип ли я в какую нехорошую историю?

Да, мои документы и виза в порядке, если, конечно, брат Пон не забыл, куда их спрятал. Вот только если ты фаранг и имеешь дело с тайскими официальными лицами, это не всегда помогает.

Как я объясню, что я тут делаю?

Подметаю в храме, учусь медитации и вырезаю из дерева фигурки бодхисаттв?

Один из полицейских заметил меня, испустил хищный вопль и бросился в мою сторону. Не успел я испугаться как следует, как меня схватили за плечо и потащили туда, где стояли остальные.

— Не беспокойся, — сказал брат Пон с ободряющей улыбкой. — Это не за тобой. Проблема касается только меня. Сейчас я им объясню, чтобы тебя не трогали…

И он залопотал по-тайски, обращаясь к толстяку-офицеру.

Тот выслушал, раздувая ноздри, потом кивнул и отдал приказ, после которого меня оставили в покое. Но мою хибару обыскали в числе прочих, выскребя ее при этом, точно вареное яйцо, так что остались лишь голые стенки.

Разве что к статуэткам просветленных стражи закона отнеслись с уважением.

Затем их предводитель сердито рявкнул на брата Пона, и незваные гости затопали прочь.

— Ну вот и все, — сказал старший монах. — Можно наводить порядок.

— Но что это было? Чего они хотели? — не выдержал я.

— Местные власти заподозрили, что я из-под полы торгую наркотиками, — сообщил брат Пон с невинным видом. — И решили проверить, так ли это.

— Но как такое возможно?

Задавая этот вопрос, я имел в виду, почему в жизни брата Пона, наверняка разобравшегося со своими кармическими проблемами давным-давно, могут возникать такие вот ситуации?

И монах меня понял.

— Есть определенные долги, которые нужно заплатить, — произнес он мягко. — Причем вне зависимости от того, какого уровня осознания ты достиг…

— Но тогда какой смысл?

— Будь я обычным человеком, те преступления, к коим я некогда был причастен, привели бы меня к столкновению с законом в куда более суровой форме, к заключению в тюрьму, например, — должно быть, увидев выражение моего лица, брат Пон добавил: — Причастен в прошлой жизни, само собой.

— Но почему вы можете знать обстоятельства прежних воплощений, а я нет? — раздраженно заявил я. — В едь вам это не мешает, не помешает и мне, а ведь так интересно!

Монах вздохнул:

— Почти все ученики проходят мимо этого, но в твоем случае, я подозреваю, мне так просто не отделаться…

Я встрепенулся:

— А много их у вас было?

Брат Пон очень редко и неохотно говорил о своем прошлом, а на вопросы, его касавшиеся, отказывался отвечать.

— Некоторое количество, — отозвался он, хотя я ждал обычного «это не важно». — Хочешь, чтобы я назвал тебе имя каждого, год рождения, и сообщил, где он сейчас находится?

— Ну, нет… — я помотал головой. — Лучше расскажите о моих прошлых жизнях.

— Давай поговорим об этом позже. После ужина, например.

Ободренный этим обещанием, я отправился устранять последствия того погрома, что учинили полицейские.

На ужин был тот же рис, что и всегда, но я жевал, не ощущая вкуса.

— Ты уверен, что хочешь познакомиться с теми обстоятельствами, через которые твой поток восприятия проходил ранее? — осведомился брат Пон, когда я вернулся от реки, отдраив до блеска миски и кастрюли.

— Конечно!

— Учти, это по-настоящему жестокая встряска, — он смотрел на меня оценивающе. — Самая большая трансформация сознания — момент смерти и нового рождения, а тебе придется вспомнить, как ты проходил через подобное тысячи раз.

— Я готов, — сказал я, хотя под ложечкой засосало.

— Тогда пойдем. Нам понадобится помощь братьев.

Я думал, что мы отправимся на «мою» полянку в джунглях, где находилась бхавачакра.

Но нет, монах повел меня в храм, туда, где ждали его молодые помощники.

За проведенное в Тхам Пу время я так и не понял, какого рода отношения связывают их с братом Поном — если они и были его учениками, то очень продвинутыми, поскольку никаких заданий вроде бы не выполняли, а помимо хозяйственных и обрядовых занимались таинственными, непостижимыми для меня делами.

— Сядь перед ликом Просветленного и успокой сознание, — велел монах.

Я попытался усмирить бешено колотившееся сердце, и мне даже это удалось. Тренировки последнего времени дали о себе знать, и вскоре я если и волновался, то совсем чуть-чуть.

Не так, как в свое время перед походом к зубному, когда просто с ума сходил от беспокойства.

— Очень хорошо, — сказал брат Пон и перешел на тайский.

Раздался мягкий звон — снаружи кто-то ударил в один из молитвенных колоколов. Брякнул второй, третий подал свой надтреснутый голос, и мне до ужаса захотелось открыть глаза, чтобы посмотреть, кто там бродит.

Десять минут назад все обитатели храма были тут, рядом со мной, и я не слышал, чтобы кто-то выходил!

Но колокола продолжали звучать, и я вспомнил тот день, когда пересчитывал их, собственную ярость, отчаяние по поводу того, что проклятущие цифры все время путаются…

Хотя это дело прошлое.

Я усилием воли вернул себя в настоящее и осознал, что мерзну, несмотря на душный вечер — тепло словно утекало из моего тела, пол храма казался ледяным, непонятно откуда тянуло сквозняком, от которого по коже бегали целые табуны мурашек.

Колокола звенели негромко, но настойчиво, и в такт им нечто начало вибрировать и внутри меня. Я почти ощутил струны, что сверху крепили к своду черепа, а снизу — к копчику. Они задрожали, щекоча внутренние органы, пуская по мышцам крохотные спазмы и рождая нечто вроде мелодии, грубой, но различимой.

Дребезжали кости, суставы отзывались хрустом и щелканьем.

— Открываем, — сказал брат Пон, и я вздрогнул, так неожиданно оказалось услышать человеческий голос после всех этих странных звуков. — Ты только не дергайся… оп-па…

Он аккуратно, но уверенно взял меня за затылок.

И тут же я понял, что стою посреди поля, заросшего кукурузой, в руках у меня мотыга, босые ноги прикрывает цветастая юбка, а на шее бренчат нити длинных бус из цветных камешков… я женщина?

Страх исчез, мне захотелось кричать от восторга, ведь все получилось!

Многоголосое бормотание назойливо полезло в уши, и я обнаружил себя в кругу бородатых мужчин в одеяниях вроде простыней, активно что-то обсуждавших и даже махавших руками.

Дверь помещения, где они… нет, мы находились, охраняли двое воинов в блестящих панцирях и с копьями.

Древний Рим? Античная Греция?

Густые джунгли, по сравнению с которыми лес вокруг Тхам Пу выглядит ухоженным парком, и я, голый, сижу на земле, увлеченно сплетаю что-то из тонких прутиков, а из-под ближайшей хижины ко мне ползет змея, серая, блестящая, такая красивая, ее хочется схватить…

Далекий женский крик вернул меня к реальности.

Я не выдержал, открыл глаза.

Брата Пона видно не было, он, похоже, стоял позади, а вот двое его подручных созерцали меня с обычным бесстрастием, как и стоящий на каменной глыбе Будда. Гирлянды на его шее поблескивали в сумраке, и ароматические палочки мерцали, точно крохотные алые глаза.

А затем словно громадная волна подхватила меня и унесла.

Я видел тысячи жизней одновременно, через меня текли потоки воспоминаний, принадлежавших разным личностям, я болел, получал увечья и раны, умирал и терял близких… Вихри боли мужчин и женщин, обитателей разных стран и эпох, обрушивались на меня, сменяясь дуновениями экстаза, короткими и слабыми, если сравнивать с ураганом страдания.

Я любил и ненавидел, предавал и сам был не раз предан…

В какой-то момент я утерял ощущение себя, забыл, кто я и что происходит, барахтался в струях разнородных событий, переживая десятки их одновременно. Ощущал вкус воды, крови, разных кушаний, боль, наслаждение, холод и жару, родовые схватки и судороги утопающего.

Толчок в затылок, и я обнаруживаю себя в полутемном зале, напротив меня двое мужчин в бурых одеяниях и грубо высеченное из камня изваяние, сладкий запах щекочет ноздри…

Прошлое? Настоящее?

Из-за моей спины появляется третий мужчина, лицо его кажется смутно знакомым. Он что-то настойчиво спрашивает, но я не понимаю, поскольку говорит он на незнакомом мне языке.

От ужаса я едва могу дышать.

Что происходит? Где я?

— Возвращайся, — произносит мужчина, и я понимаю его и даже вспоминаю имя: брат Пон.

— Да-да, — хриплю я, пытаясь избавиться от ярких образов, что извергаются из памяти настоящими гейзерами: кровавая битва, поле завалено трупами, и я жру еще теплую печень врага; бесконечная снежная равнина, и я бреду через нее на лыжах, понимая, что обречен, и слышу хруст наста под лапами догоняющих меня хищников.

Нет-нет, это не мое, это не я!

А кто я?

От страха я заскулил, обхватил голову руками, затем попытался вскочить, как можно быстрее удрать из этого ужасного места, но сильные руки надавили мне на плечи, удержали.

— Возвращайся, — прошептал брат Пон мне в ухо. — Вспомни себя.

Но я помнил слишком многих себя и не мог решить, какое из них настоящее и есть ли вообще настоящее.

Что-то лопнуло внутри черепа, и я погрузился во тьму.

Открыв глаза, я понял, что лежу на мягком, укрыт одеялом, а через щели в стене проникает дневной свет.

— Очнулся, — сказал брат Пон, сидевший у меня в ногах. — Имя свое помнишь?

Мне стало так страшно, что залязгали зубы.

Я напрягся, отгоняя воспоминания, которые не могли быть моими, и назвался.

— Уже хорошо, — заметил монах со смешливым огоньком в глазах. — Пин-код?

Я открыл рот, собираясь озвучить код от своей банковской карточки, но вовремя опомнился и посмотрел на него с упреком.

— Извини, не смог удержаться, — брат Пон со смешком развел руками. — Ну что? Заглянул в прошлые жизни?

Это он откровенно преуменьшил — не то что заглянул, нырнул с головой, прочувствовал их как свои собственные, и ноша эта оказалась слишком тяжелой для моего рассудка. В сознании остались лишь смутные обрывки, словно от яркого сна, но я был этому даже рад.

— Доволен? — продолжал допытываться монах.

— Я чуть с ума не сошел, — признался я.

— Вот то-то и оно. Я же говорил, что знание это излишнее и даже опасное. Эмоционального груза одной жизни порой достаточно, чтобы пригнуть нас к земле, а если их тысячи?

Я молчал, поскольку возразить было нечего.

— Пойдем, начнем приводить тебя в себя, — сказал брат Пон, поднимаясь. — Одеваться не нужно.

Откинув в сторону одеяло, я понял, что обнажен.

Выбравшись из лачуги, замер, пытаясь сообразить, как перенесся в это странное место из родного селения, где муж и дети, и не видение ли это, насланное злыми духами. Когда же опустил голову, увидел, что обладаю телесными признаками, свойственными лишь мужчинам.

Струя воды ударила мне в лицо, и наваждение сгинуло.

— Теперь некоторое время они будут тебя навещать, — брат Пон поставил опустевшее ведро и взялся за следующее. — Тени прошлого, вампиры памяти, жаждущие крови твоего существования… Но ты же сам этого хотел, так что не стоит жаловаться.

Второе ведро оказалось вылито мне на голову, и я почувствовал себя намного лучше.

— Сегодня ничего не будешь делать, — сообщил брат Пон. — Лежи, собирай себя. Старайся только все время помнить, кто ты такой и где находишься.

Кое-как обтерев себя полотенцем, я вернулся в хижину и улегся, дрожа от слабости. Почти тут же накатил сон, но не спасительное черное забвение, а череда ярких видений, почти реалистичных эпизодов.

Выныривая из них, точно из воды, я всякий раз видел рядом кого-то из монахов.

За день меня еще дважды навещали «тени», и хотя оба визита были краткосрочными, они напугали меня почти до мокрых штанов. Вечером меня повторно облили водой, после чего я сумел самостоятельно добраться до туалета, на что потратил остатки сил.

На свое ложе рухнул, тяжело дыша и будучи не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой.

— Вот так, а ты думал? — сказал брат Пон, решивший составить мне компанию после заката. — Как в кино сходил — посмотрел, чуть попереживал и забыл? Нет, так не выйдет. Жизнь — это осознание, это память, это тяжесть, которая увеличивается с годами, если ты не просветленный, конечно.