Утопия-авеню Митчелл Дэвид

У него странное выражение лица. Лукавство? Удовольствие?

Джаспер пытается сообразить, в чем дело. «Бывший пациент…»

– Я?

Доктор с наслаждением делает глоток пива.

– Ну а кто же еще?!

– У вас должно быть много бывших пациентов.

– Но только один, чье имя огромными буквами написано на афишах у концертного зала «Парадизо». И только он выступил в передаче «Фенклуп».

– В Рийксдорпе вы говорили, что телевидение превращает человеческий мозг в кашу.

– Ради тебя я сделал исключение и посмотрел передачу у соседа. Разумеется, она совершенно идиотическая, но вы все играли превосходно. Точно так, как на грамзаписи.

Джаспер надкусывает мягкую фасолину.

– По телевизору мы выступаем под фонограмму.

– Правда? Ну и ну! Какая жалость, что Хенк Тёлинг не брал у вас интервью под фонограмму. Хочешь добавки? Я рад видеть, что ты ешь с аппетитом.

В кабинете, заставленном книжными шкафами, доктор Галаваци подает зеленый чай и раскуривает трубку. Ароматы чая и табака напоминают Джасперу рийксдорпскую лечебницу. Голос доктора звучит умиротворяюще.

– Джаспер, ты просто решил меня навестить, или у тебя есть и другая причина визита?

– А вы совсем отошли от дел?

– Мы, психиатры, никогда не выходим на пенсию. Мы просто испаряемся в облачке теорий. – Он отпивает чай. – Как только я увидел тебя на крыльце, то сразу понял, что ты пришел по делу. – Он делает еще глоток чаю. – Я прав или нет?

По улице проезжает торопливый велосипедист, лихорадочно звенит звоночком.

«Скажи».

– По-моему, я снова его слышу.

Доктор задумчиво покряхтывает, гортанно взрыкивает:

– Кого? Тук-Тука? Монгола? Или кого-то другого?

– Вы хорошо помните мою историю болезни.

Дым трубочного табака пахнет цикорием, торфом и перцем.

– Честно сказать, твоя история болезни укрепила мою репутацию. После того как мою статью о пациенте ДЗ опубликовали в журнале «Психиатрический вестник», то отовсюду – из Ванкувера, из Бразилии, из Нью-Йорка, из Йоханнесбурга – посыпались сообщения о сходных случаях: пациенты с диагнозом «шизофрения» утверждали, что некое бесплотное существо помогает им избавиться от психоза. В прошлом году, в мае, мы провели конференцию в Бостоне, где обсуждались АСЦ – автономные сущности-целители. Прошу меня простить, если такой энтузиазм слегка отдает вампиризмом. Так что да, я очень хорошо помню твою историю болезни.

– Если бы психиатры не были чуть-чуть вампирами, то психиатрии не существовало бы, а я бы давно умер.

Доктор этого не отрицает.

– Я готов помочь тебе, чем смогу.

«Это стоит денег».

– Спасибо, но мой дедушка умер, а я стеснен в средствах, так что…

– О деньгах не может быть и речи. Я прошу лишь одного: разреши мне опубликовать результаты исследования.

– Договорились. – Джаспер вспоминает, что в таких случаях обмениваются рукопожатием.

Доктор Галаваци с улыбкой пожимает Джасперу руку и тянется к блокноту:

– Итак, у нас есть время?

– Саундчек мы начинаем в восемь.

На часах в кабинете – без пяти семь.

– В таком случае давай установим основные факты. Почему ты решил, что Тук-Тук вернулся?

– В последнее время я его слышу. Отдаленно, очень тихо. Он проснулся. По-моему, в первый раз я его услышал в Лондоне, примерно год назад. В ночном клубе.

Глухое покряхтывание.

– Ты принимал наркотики?

– Амфетамин. А еще я видел его во сне.

– Монаха в зеркале?

– Да.

Гортанный взрык.

– Странно было бы, если бы тебе не снилось то, что нанесло такую глубокую травму.

– Понимаете это как если бы… если бы человек-невидимка поселился в вашем доме, то вы все равно ощутили бы его присутствие. Я ощущаю присутствие Тук-Тука… вот здесь. – Джаспер касается виска. – То же самое было в Или. И в Рийксдорпе до того, как появился Монгол. Он тогда сказал, что у меня есть пять лет. Сейчас пять лет истекли.

Шариковая ручка доктора Галаваци летает по бумаге. Джаспер вспоминает Эми Боксер. С прошлого ноября она частый гость в Диновой спальне на Четвинд-Мьюз.

– Ты принимал галлюциногенные препараты?

– Нет, я помню ваше предупреждение.

– А квелюдрин? Или другие нейролептики?

– Нет-нет. Я даже к врачам не обращался. Британские доктора отправляют в психиатрические лечебницы гораздо больше пациентов, чем принято считать.

Доктор Галаваци посасывает трубку.

– Что происходило в твоем сне про Тук-Тука?

– Я как будто смотрел фильм. Исторический, про Средневековье. Тук-Тук был монахом или аббатом. И его отравил какой-то градоправитель… – Джаспер достает из сумки записную книжку. – Вот, на первой странице все написано. Здесь и другие сны тоже есть, которые я счел важными. Везде указаны даты.

Психиатр берет записную книжку. С довольным видом, как предполагает Джаспер.

– А можно я возьму ее на время, перепишу некоторые подробности?

– Да.

Он раскрывает записную книжку на первой странице.

– Очень полезная привычка.

– Мой друг Формаджо часто говорит: «То, что не записано, – сплетни и домыслы».

– Он прав. Вы с ним видитесь?

– Да. Он изучает мозг в Оксфорде.

– Передай ему от меня привет. Он очень смышленый парень. Как я понимаю, от Монгола ты ничего не слышал с тех пор, как Тут-Тук… гм… снова проснулся?

– Совершенно верно. Монгол давным-давно пропал.

– В Рийксдорпе ты говорил, что он странствует. Как босоногий лекарь.

– Да.

– И ты до сих пор веришь в его существование?

Маятник часов разрезает минуту напополам.

– Да, – отвечает Джаспер. – К сожалению.

– Почему «к сожалению»?

– Если ваша теория верна и Монгол – ментальный надсмотрщик, созданный мною для того, чтобы сдерживать мой психоз, то есть надежда, что я смогу сделать это снова. Но если прав я и Монгол действительно существует, но забрел в Рийксдорп случайно, то меня не ждет ничего хорошего.

На улице женский голос выкрикивает: «Смотри, куда едешь!»

– Наверное, Джаспер, ты чувствуешь себя как ночной дозорный: знаешь, что надвигается опасность, но не знаешь, когда именно и с какой стороны.

– Неплохое сравнение.

– Спасибо. – Доктор Галаваци отпивает чай. – Я почитаю твои записи, сопоставлю факты, а потом мы с тобой побеседуем подольше. Сейчас я выпишу тебе рецепт на квелюдрин, чтобы ты успел сходить в аптеку до отъезда в Англию. Если все-таки случится обострение, таблетки тебе помогут.

«Поблагодари».

– Спасибо.

Поразмыслив, доктор Галаваци продолжает:

– И еще одно. В Бостоне я познакомился с психологом из Колумбийского университета в Нью-Йорке. Он странный, и методы у него неортодоксальные, но я его очень уважаю. Его в общем интересует АСЦ, а в частности – пациент ДЗ. Можно я сообщу ему о нашем разговоре?

– Да. А как его зовут?

– Доктор Юй Леон Маринус. Он китаец. С виду. Но там все гораздо сложнее. Обычно его называют просто Маринус.

Длинное соло в «Пурпурном пламени» становится еще длиннее, потому что Джаспер обнаруживает в нем потайной ход. Высокие сводчатые потолки, сумрачные арки и окна напоминают о том, что концертный зал и клуб «Парадизо» занимают помещение бывшей нонконформистской церкви, куда приходили поклоняться Богу. «Здесь и сейчас поклоняются – не нам четверым, а музыке, – думает Джаспер. – Музыка освобождает душу от оков плоти. Музыка преображает множество в единство». Штабеля усилителей «Маршалл» сотрясают каждую косточку в теле. «Мы прикасаемся к божественному». «Стратокастер» воспевает экстаз и отчаяние. «Мы не боги, но через нас изливаются некие высшие силы». Сейчас Джаспер без всяких сожалений готов принять смерть. Он смотрит на Дина, который ощущает предчувствие конца. Джаспер делает впечатляющий бенд на двух верхних струнах, и голос Дина разгорается факелом. Вокал Дина теперь вдвое мощнее, чем в прошлом году. После выступления в «McGoo’s» за кулисы пришел Джек Брюс из Cream и дал Дину пару полезных советов о том, как петь и одновременно играть на басу. Помогли и профессиональные уроки вокала, так что теперь Дин может брать на пол-октавы выше и ниже своего обычного диапазона. Эльф, не желая оставаться в тени, исполняет феерическое соло на «хаммонде». Джаспер рассеянно гадает, пришел ли в «Парадизо» Гюс де Зут или кто-нибудь из единокровных братьев. Вряд ли. Захотели бы они с ним встретиться? «Кто знает… Нормальных людей трудно понять, но де Зуты вообще – натуральный кроссворд…»

За кулисами Джаспер теряет остальных в круговороте незнакомых лиц. Все его откуда-то знают. В толпе он видит Сэма Верве.

– Ну что, де Зут, из Амстердама ты уехал никем, а вернулся поп-звездой. Мои ученики тебя боготворят. И не верят рассказам про то, как мы с тобой когда-то играли прохожим на площади Дам. Посмотрим, что они скажут, когда я покажу им вот эту фотографию… Улыбочка!

Джаспера ослепляет вспышка, взрывается в мозгу.

– Триумф! Апофеоз! – выкрикивает Улыбка до ушей. – Выше всяких похвал! Слава!

– Кайф нужен? – предлагает Мистер Жабб в полосатом костюме. – Кокс, колеса, травка, винт? Грибочки? Чем бы душа ни тешилась… Найдется все.

Улыбка до ушей превращается в Громкий смех.

– Возвращайся! Ты нужен Амстердаму!

– Теперь де Зуты под завязку нахлебаются дерьма, – заявляет королева, дымя косячком на балконе. Откуда она взялась?

– Тейс Огтрот, еженедельник «Hitweek», – представляется тип с лицом гробовщика. – А правда, что ты два года провел в рийксдорпской психушке?

С балкона Джаспер замечает у барной стойки распорядителя «Парадизо», который беседует с Левоном и Эльф. «Как бы до них добраться?»

– Ну что, Джаспер, – говорит Рубаха-парень, – вашему менеджеру хватит силенок поднять вас повыше?

Джаспер выходит на лестницу, которая ведет не туда.

– Его единственным другом была гитара… – вещает консерваторский профессор. – А на выпускном экзамене он сыграл композицию под названием «Кто вы?». Она источала…

– Дурь, кристалл, иней, грязь… – нашептывает Мистер Жабб в ухо. – Чистое удовольствие, гарантирую. Кисляк пробовал?

– Или захлебнутся в дерьме? – продолжает королева Юлиана. – Скелет из семейного шкафа выставлен на всеобщее обозрение! Да еще и в программе «Фенклуп»! Очаровательно!

– Мы с тобой занимались любовью… В астрале, – заявляет женщина; ее грим напоминает пятна Роршаха. – Да, это я. Я тебя сразу узнала.

В туалете Джаспер моет руки, говорит мисс Роршах:

– Это был Эрик Клэптон.

– Теперь, когда ты стал знаменитостью, – вкрадчиво начинает Улыбка до ушей, – от льстецов отбою не будет…

– Тейс Огтрот, еженедельник «Hitweek», – не унимается Гробовщик. – Ты сочинил «Темную комнату» на той же кислотной вечеринке, на которой Джон Леннон сочинил «Lucy in the Sky with Diamonds». Правда или нет?

– …к тебе начнут приставать, выпрашивать деньги… – продолжает Улыбка до ушей. – Так что учись говорить «Rot op!»[106].

– Вопрос в том, – замечает Рубаха-парень, – стоит ли гениальному соло-гитаристу Джасперу де Зуту ограничивать себя рамками группы?

– Тебе уже впарили кайф? Кто? – настойчиво допытывается Мистер Жабб с гримасой на лице. «Злоба?» – Этот бельгийский отморозок с чубом как у Тинтина?

Профессор предлагает Джасперу косячок.

– Декан настаивает, чтобы ты выступил на Дне основателей…

К Джасперу подходит Дин:

– Охренеть… там, в сортире, такое… два мужика взасос целуются… фу-у-у-у…

– …о чем угодно, на твой вкус, – продолжает Профессор. – «Искусство, любовь и смерть», «Вести из Сохо», «Контркультура»… Соглашайся!

– Тейс Огтрот, еженедельник «Hitweek», – говорит Гробовщик. – Твой отец настаивает на лишении тебя дедовского наследства. Правда или нет?

– …пятьсот гульденов, чтобы заплатить за студию, – говорит Улыбка до ушей. – Лучше наличными.

Рука мисс Роршах поглаживает грудь Гриффа под рубашкой.

– В понедельник мы занимались любовью в астрале, а сегодня… – Она шепчет что-то Гриффу на ухо, а ее рука скользит все ниже и ниже.

– …а продюсерский гонорар получишь с будущих продаж, – говорит Улыбка до ушей. – Гарантирую крупный куш. Ты ничего не потеряешь.

Мартовская ночь угольно-серая, чернильно-фиолетовая, звездная. У Принсенграхт свежо и прохладно. Весна на пороге. Позвякивает велосипедный звонок. Джаспер уступает дорогу, велосипедист проезжает мимо, бросает негромкое «Taak»[107]. Из бара, сияющего янтарным светом, доносится полузабытая мелодия и запах жареных мясных крокетов. На углу Амстелвельда Джаспер останавливается, поднимает большой палец к небу, проверяет, остер ли лунный серп. «Хорошо снова стать амстердамцем». Англичане не доверяют двойственности. Приравнивают ее к предательству. В Голландии много межнациональных браков – с немцами, французами, бельгийцами или датчанами. Это никого не удивляет. Городские колокольни начинают полуночный перезвон. Гулко бухает железо, поет бронза, колокольные языки взмах за взмахом слизывают дома и церкви. Пропадает консерватория и каморка над пекарней на Рамстрате, где Джаспер жил три года. Затушевываются, стираются, исчезают убогие бордели, экспедиторские конторы и грязные забегаловки; роскошные отели, дорогие рестораны, концертные залы; клуб «Парадизо», Рейксмюсеум и студия звукозаписи «ARPO»; площадь Дам, закрытые сувенирные лавочки и дом Анны Франк; родильные дома и кладбища, Вонделпарк с его озером и пока еще безлистными липами, каштанами и березами; горожане – и те, которые сладко спят, и те, которых мучает бессонница; даже колокола на колокольнях, виновники этого немыслимого исчезновения, сами растворяются в ночи, и от древнего будущего Амстердама остаются только бескрайние топи, открытые всем ветрам, где находят приют угри и чайки, нищие в жалких лачугаx и утлых лодчонках и вечно голодные псы…

Графграверсграхт – курьез среди амстердамских каналов. Он тупиковый. Туристы забредают сюда лишь нечаянно, в поисках дороги к зоопарку. Коренные амстердамцы уверяли Джаспера, что такого канала нет и быть не может, ведь само его название, «канал могильщиков», – нелепая шутка.

А канал все-таки существует. Уличный указатель с его названием хорошо виден в лунных лучах. Респектабельные местные жители давно спят, но в самом конце, в треугольнике мансардного окна дома номер 81 на Графграверсграхт, светится синий клочок неба. Джаспер проходит вдоль канала, останавливается у двери, под сияющим окном. Нажимает верхнюю кнопку звонка в ритме детской песенки. «Boer wat zeg je van mijn kippen?» Пауза. «Boer wat zeg je van mijn haan?»[108]

Джаспер ждет.

«Может быть, она уснула, а свет не выключила».

Джаспер ждет.

«Сосчитаю до десяти и уйду…»

Наверху, на четвертом этаже, распахивается окно. На брусчатку со звоном падает ключ. Джаспер его поднимает. На ключе брелок – Супермен. Осторожно, как вор-домушник, Джаспер отпирает входную дверь и крадется по лестнице, мимо велосипедов, газовых баллонов и свернутых старых ковров. На последнем этаже открывается дверь…

Одинокая спираль электрокамина алеет полоской лавы. Багровое сияние, смешиваясь с небесно-синим светом лампы, превращается в пурпурное зарево. С пластинки на проигрывателе льется шелковый голос Хелен Меррелл, «You’d Be So Nice to Come Home to»[109]. Трикс стоит в дверях. Махровый банный халат, на кармашке вышито: «Il Duca Hotel, Milano». Тридцатилетняя, хрупкая, с примесью яванской крови, распаренная после ванны, волосы собраны в пучок.

– Боже мой, это мистер Утконос!

– Можно войти?

Трикс изгибает бровь:

– И я тебя рада видеть.

«Надо было поздороваться».

– Извини. Привет. Рад тебя видеть.

Трикс впускает его в квартиру, захлопывает дверь.

– А я уже хотела было забраться в постель и рыдать, пока не усну. Думала, что поклонницы разодрали моего несчастного рыжего лиса в клочья и обглодали все косточки.

Джаспер вешает пальто на оленьи рога.

– Ирония.

– Надо же, Лондон научил тебя уму-разуму.

Джаспер снимает ботинки.

– Сарказм?

– Ох, боюсь, такими темпами ты скоро станешь совсем нормальным!

– Этого опасаться не стоит.

Трикс наполняет два бокала ромом со льдом.

Часы на полке показывают пять.

На часах Джаспера – без трех минут полночь.

– Они давно стоят, – говорит Трикс. – От времени слишком много шума.

Они садятся на диван, каждый – на свой краешек, подтягивают ноги, смотрят друг на друга.

– Proost, мистер Утконос.

– Proost.

Ром обжигает горло.

– Как тебе «Парадизо»?

– Концерт прошел хорошо, а вечеринка была чересчур. Я незаметно сбежал.

– Ваш альбом продается, как свежая сельдь, – с руками рвут. В Миддельбурге де Зуты спешно созвали экстренный совет директоров. Твой отец, наверное, обратится к акционерам: «Скелет из семейного шкафа играет на гитаре по телевизору, в передаче „Фенклуп“. Какова наша официальная позиция по этому вопросу?» А ваш басист – просто загляденье.

– На самом деле он не такой высокий, как выглядит по телевизору.

– И все вы, похоже, очень дружны.

– Когда играешь с кем-то в одной группе, то хорошо всех узнаешь.

– Как родных и близких?

– Я в этом плохо разбираюсь. Наверное, да. Дин живет у меня. Он обо мне заботится. Напоминает, если я что-то забываю. Грифф бесстрашный. Его ничего не пугает. Он умеет жить. Эльф как сестра. Ну, я так себе представляю. Она хорошо понимает людей. Как ты. По-моему, все трое и Левон, наш менеджер, знают про мою эмоциональную дислексию. Но мы это не обсуждаем. Они меня прикрывают, если возникает такая необходимость.

– Это очень по-английски… – Трикс закуривает турецкую сигарету. – А на что это похоже – известность и слава?

– В «Парадизо» меня все время об этом спрашивали, а когда я отвечал: «На самом деле я не знаменитость», то становились… какими-то непонятными.

Поразмыслив, Трикс говорит:

– Наверное, они думают, что ты считаешь их недостойными того, чтобы делиться с ними своими ощущениями.

– Действительность совсем не такая, как выдумки.

– А когда это имело значение?

Джаспер допивает ром и глядит сквозь толстое донышко бокала на пламя свечей, на скошенные стены, занавеси, электрокамин, на индийскую богиню, выдувающую дым благовоний.

– Мне очень не хватает твоих лекций по антропологии, Трикс.

– Но это же ты пересек Ла-Манш, уплыл искать свою судьбу и оставил меня, несчастную, горевать в одиночестве.

«Правда? Я уехал, а она горевала? Нет – она улыбается».

– Ирония.

Ее ступня легонько подталкивает его ногу:

– Возьми с полки пирожок.

Серп луны светит в окно мансарды, на кровать под самодельным балдахином. «Небесное тело бессмертно, – говорит Джаспер луне, – но оно никогда не заключит в свои объятья другое тело».

– Хорошо, что вы приехали на гастроли в конце марта, – говорит Трикс. – В апреле я переезжаю в Люксембург. Навсегда.

– Почему?

– Выхожу за люксембуржца. Ты – мое последнее увлечение.

«Надо сказать „поздравляю“».

– Поздравляю.

– С чем? С тем, что я выхожу замуж? Или с тем, что ты – мое последнее увлечение?

– С тем, что… – «Она шутит?» – что ты выходишь замуж.

– Давно пора. Я не молодею.

– Да, не молодеешь.

Трикс поеживается. Улыбается.

– Что? Что в этом смешного?

Трикс накручивает прядь Джасперовых волос на палец.

– Ни ревности, ни «да как ты могла?», ни лишних расспросов… Ты почти идеальный мужчина.

– Мало кто из женщин с этим согласится.

Трикс издает какой-то звук – наверное, скептический.

– Интересно, откуда ты научился этой штуке… с языком?

Джаспер вспоминает Мекку, ее комнату над фотоателье. «А в Америке все еще вчера».

– А как же твой магазин?

– Продала его Нику и Харму. Они обещали по-прежнему разыскивать редкие пластинки в Бразилии и предоставлять скидки бедным студентам консерватории.

– Амстердам без тебя будет совсем другим.

– Спасибо, но Амстердам этого даже не заметит. Город очень изменился. Помнишь, как мы с тобой по ночам мечтали о будущем? А как пытались испортить свадебную церемонию принцессы Беатрикс? – Трикс проводит пальцем по ключице Джаспера. – А бесплатные белые велосипеды? Теперь их никто не чинит. Все думают, мол, пусть другие этим занимаются. Или перекрашивают их в черный цвет и забирают себе. В общем, «прово» сворачивается. Теперь появились новые революционеры, которые не любят шуток. Вопят в рупоры, цитируют Че Гевару, будто росли с ним в одном дворе: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», «Не разбив яиц, омлета не приготовишь» – и все такое. Как будто позвоночник демонстранта, череп полицейского или окно старушки – то же самое, что яичная скорлупа. Нас, утопистов, потеснили те, кто предпочитает бутылки с зажигательной смесью. А я не желаю принимать в этом участия.

– А кто же будущий мсье Трикс ван Лак?

– Коннозаводчик. Постарше меня, не то чтобы Адонис, но у него хватает денег, чтобы стать моим женихом, хватает ума, чтобы по достоинству оценить умную женщину, и хватает житейского опыта, чтобы не обращать внимания на мое прошлое. – Трикс щелкает Джаспера по кончику носа. – Разумеется, его матушка не одобряет. Обозвала меня выскочкой. Я в ответ заявила, что она сама та еще попрыгунья, даром что с кислородным баллоном. Ничего, мы с ней сойдемся.

Рубиново тлеет кончик благовонной палочки. Сандаловое дерево.

– Ты каждый день будешь ездить верхом, – говорит Джаспер.

– Я каждый день буду ездить верхом, – соглашается Трикс.

Джасперу, на грани нервного срыва, предстояла двенадцатичасовая морская переправа в сопровождении верного Формаджо; затею не одобрял доктор Белл, но горячо поддерживал директор школы Епископа Илийского, утверждая, что в свое время ему, тогда шестнадцатилетнему кадету, пошел на пользу свежий морской воздух. Джаспер, изнуренный непрекращающимися попытками Тук-Тука свести его с ума, был не в силах выразить собственного мнения. Дедушке Джаспера отправили телеграмму. Он должен был встретить внука в порту Хук-ван-Холланд. Много позже Джаспер сообразил, что больше всего директор опасался, как бы безумие не настигло его подопечного на территории школы. Предпочтительнее, чтобы это произошло подальше от Свофхем-Хаус, где-нибудь в другой стране. Доктор Белл вручил Формаджо какие-то таблетки, на случай если состояние Джаспера резко ухудшится. В Гарвич их отвезли на машине. На полпути состояние Джаспера резко ухудшилось. Тук-тук-туки теперь звучали беспрерывно. Таблетки купировали приступ, но не остановили атаку. Джаспер и Формаджо взошли на борт парома «Арнем». Море штормило. Друзья сидели в салоне второго класса. Формаджо отходил от Джаспера только для того, чтобы выбросить за борт очередной пакет рвотных масс. Какие-то солдаты, на пути в Западную Германию, сначала беззлобно подтрунивали над блюющим Формаджо, над бледным как смерть Джаспером и над их дурацкой школьной формой, но потом сжалились: «Вот, глотните, бедолаги». Армейская фляжка. Чай с джином, для укрепления здоровья. «Арнем» подошел к причалу под вечерним небом. Солдаты пожелали им удачи, и мир их проглотил. Grootvader Вим ждал в «ягуаре», на стоянке, где потом построили новое здание таможни. «Я не забуду вашей доброты, – сказал он Формаджо по-английски и пояснил Джасперу: – Мы поедем прямо в лечебницу, неподалеку от Вассенара. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Ты теперь в Голландии…»

Джаспер спускается по лестнице из квартиры Трикс, направляясь к Графграверсграхту. К десятому или двенадцатому лестничному пролету он начинает понимать, что его тело все еще в кровати, на четвертом этаже, но во сне он приближается к подземному туннелю. Там ждет старуха. Она подносит палец к губам – ш-ш-ш! – показывает на отверстие в стене. Джаспер заглядывает в него. За стеной – склеп, или каземат, или и то и другое. Тук-Тук, в церемониальном облачении, сидит на китовой челюсти: в одной руке у него нож, в другой – берцовая кость. Кость испещрена зарубками. «Как Робинзон Крузо, – думает Джаспер. – Ведет счет дням на необитаемом острове». Их взгляды встречаются. Внезапно срабатывает какой-то механизм, и Джаспер с Тук-Туком меняются местами. Теперь Джаспер – узник в самом глубоком подземелье Тук-Тукова разума, откуда не спастись и не сбежать. Даже в смерти оттуда не выбраться. Глаз за стеной – Тук-Туков глаз – исчезает. Джаспер остается в одиночестве, и теперь ему целую вечность придется водить ножом по кости, как смычком по скрипичным струнам…

…и в голове Джаспера раздается пронзительный визг металла. Он просыпается в постели Трикс под скрежет трамвайных колес за окном. Сердце колотится. Он понемногу приходит в себя, с облегчением осознает, что больше не заключен в подземный склеп. Трамвай проехал, и теперь слышно только тихое дыхание Трикс, шуршание дождя по амстердамским крышам, вздохи парового отопления в доме 81 на Графграверсграхт и шорох уходящей ночи. Трудно отличить одно от другого.

«Мы верим, что любимые не причинят нам боли…»

Колокола Остеркеркa бегло вызванивают пять печальных нот. Джаспер набрасывает коричневый махровый халат Трикс и плетется в ванную. Мази, баночки с кремами, бутылочки лосьонов. Избегая смотреть в зеркало, Джаспер ополаскивает лицо. Он ощущает то, что хочется назвать «болью перемен», но не знает, есть такое чувство или нет. Он заходит на кухню, съедает апельсин. Ставит чайник на плиту и снимает его с огня, прежде чем вода закипает, чтобы свисток не разбудил хозяйку квартиры. Садится с кружкой чая за стол Трикс. Серебряный конь смотрит на Джаспера опаловым глазом. В прошедших часах похоронены строки. Джаспер осторожно начинает раскопки.

Откати камень

Страницы: «« « ... 2223242526272829 » ... »»