Компас сердца. История о том, как обычный мальчик стал великим хирургом, разгадав тайны мозга и секреты сердца Доти Джеймс

– Знаешь, что такое рассказчик?

– Естественно. Это, например, вы, когда помогаете мне провернуть трюк с расслаблением.

Рут дважды хлопнула в ладоши и хихикнула.

– А как ты расслабляешься дома?

Я на секунду задумался:

– Точно так же, как и здесь.

– Но меня ведь нет рядом, чтобы подсказывать тебе. Кто тогда это делает?

– Вы, но только у меня в голове.

– Но меня в твоей голове нет. Так кто же говорит вместо меня?

По мне, так это именно ее голос, звучавший в моей голове, говорил, что надо сосредоточиться и расслабить каждую мышцу тела.

– Ваш голос.

– Но на самом деле это не я. Кто же это?

Я произнес наугад то, что, как мне казалось, она хотела услышать:

– Это я?

– Да, это ты говоришь сам с собой. А голос звучит как мой, потому что тебе этого хочется. Рассказчик, обитающий в твоей голове, – прекрасный пародист. Он может подражать голосу любого человека.

– Ясно.

– У каждого из нас в голове есть голос, который разговаривает с нами без остановки. С момента пробуждения утром и пока мы не заснем ночью. Он всегда здесь. Задумайся над этим. Он чем-то похож на диджеев с радио, которые объявляют следующую песню. Только он озвучивает плей-лист постоянно, не умолкая ни на секунду в течение дня.

Я задумался. Радио я слушал довольно часто и теперь представил, как популярный диджей рассказывает всю мою жизнь.

– Итак, этот диджей днями напролет рассказывает обо всем подряд. Ты настолько к нему привык, что, наверное, и не замечаешь радио, которое на полную громкость играет в твоей голове, никогда не выключаясь.

Она говорит правду? Я не был в этом уверен. Никогда ничего подобного не замечал. Я всегда о чем-то думал, но никогда прежде не думал о том, как именно я думаю.

– Твой внутренний диджей дает положительную или отрицательную оценку каждой секунде твоей жизни, и мозг реагирует на то, что говорит этот голос. Как будто тот на самом деле тебя знает. – Последнюю фразу Рут произнесла с особой интонацией, словно меня должно было поразить или оскорбить то, что я думаю о себе. Я пребывал в полном замешательстве. – Проблема в том, что эта реакция далеко не всегда оказывается оптимальной для тебя.

– Ну так это же я у себя в голове. Разве я себя не знаю?

– Нет. Ты и голос у тебя в голове не одно и то же. Ты – настоящий ты – это тот человек, который слушает диджея.

Мне стало любопытно, сколько, по мнению Рут, людей живет внутри меня. Может, она и слышит голоса у себя в голове, но в моей определенно нет никого, кроме меня, – и уж тем более там нет диджея, который зачитывает прогноз погоды или объявляет следующую песню.

Я всегда о чем-то думал, но никогда прежде не задумывался о том, как именно я это делаю.

– Я хочу, чтобы ты кое-что уяснил. Нельзя доверять голосу, звучащему в твоей голове, – тому, что постоянно с тобой разговаривает. Он чаще ошибается, чем бывает прав. К счастью, ты можешь научиться убавлять громкость этого «радио», а потом и вовсе отключать его. Тогда ты и поймешь, о чем я говорю.

– Думаю, можно попробовать, – решился я.

– А что думает об этом твой диджей? Что он говорит в эту самую секунду?

Я прислушался к своим мыслям.

– Он говорит, что я понятия не имею, о чем идет речь, и что из этого ничего не выйдет.

А еще диджей говорил, что вся эта затея глупая, но я не стал сообщать об этом Рут. Она улыбнулась.

– Хорошо. Видишь, ты только что подумал о своих мыслях. Это первая часть трюка.

Я кивнул, словно понял, что она хочет сказать.

– Мы с тобой потренируемся думать о собственных мыслях. Теперь закрой глаза и удели несколько минут тому, чтобы расслабить тело.

Я закрыл глаза и повторил все этапы упражнения – наверное, раз в сотый. Начав с пальцев ног и двигаясь к макушке, я постепенно расслабил все мышцы. Мне было приятно, словно я лежал в ванне, которая медленно наполнялась теплой водой.

– Теперь сосредоточься на своем дыхании, – произнесла Рут. – Вдох-выдох. Думай только о дыхании. Ни о чем другом, кроме него.

Я вдохнул носом и медленно выдохнул. Потом еще раз. После нескольких вдохов и выдохов у меня зачесалось лицо, и, подняв руку, чтобы его почесать, я нащупал на коже бугорок. Как же я надеялся, что это не прыщ! Мне нравилась одна девочка, чья семья недавно переехала в квартиру над нами. Ее звали Крис. У нее были темные длинные волосы, которые доходили ей почти до пояса. Я заговорил с ней в первый же день и после переживал, как бы она не подумала, что я придурок. Она выглядела милой и улыбалась, пока мы разговаривали. Захочет ли она дружить со мной? Я тут же вспомнил о своем кривом зубе и прикрыл его верхней губой. Нет, не захочет. О чем я только думал? Прыщи и кривой зуб, фу. Я вспомнил, как она посмотрела на меня, а потом отвернулась и ушла прочь. Я недостаточно хорош для нее.

– Не отвлекайся, думай только о дыхании. Если диджей снова примется болтать, перестань его слушать и сосредоточься на дыхании.

Мой разум разошелся, а я и не заметил этого. Я старательно начал думать о своем дыхании, но вдруг вспомнил, как дружил с одноклассником из благополучного района города. Его отец владел строительной фирмой, семья жила в огромном доме, а оба родителя ездили на одинаковых «Кадиллаках». В прошлом году он пригласил меня в гости, и во время ужина его мама спросила, где я живу и кем работает мой папа. Мне захотелось сползти под стол и провалиться под землю. У моего отца не было работы, и его не раз арестовывали за пьянство и нарушение общественного порядка. Я не мог рассказать об этом, да и она вряд ли рассчитывала услышать в ответ что-то подобное.

Ну вот, опять я это сделал – подумал о чем-то помимо дыхания! Задача оказалась тяжелой, и у меня ничего не получалось. Казалось, моей сосредоточенности хватает всего на пять вдохов-выдохов, а потом я принимаюсь думать о чем угодно другом. Я решил было считать вдохи и выдохи, но до меня тут же дошло, что так я тоже буду думать не только о самом дыхании. Нет, абсолютно невыполнимое задание. Неужели кто-то способен с ним справиться? Рут так умеет? Сколько вдохов-выдохов она может сделать, ни о чем не думая? Может, спросить ее? Рут тоже понадобилось много времени, чтобы этому научиться, или это я такой нерадивый ученик? И потом, какой в этом смысл?..

Я изо всех сил старался угомонить свои мысли, однако моему разуму никак не удавалось успокоиться и смирно сидеть вместе с телом. А поймет Рут, если я притворюсь, что у меня получилось?

– Открой глаза.

Я посмотрел на Рут. Ничего не вышло.

– Слишком сложно, – сказал я. – У меня не получится.

– У тебя может получиться все, что угодно, Джим.

– Но не это.

– Тебе просто нужна тренировка. Попробуй попридержать мысли на секунду. Затем – на несколько секунд. И так далее.

– У меня и правда ничего не выходит.

Несколько мгновений Рут смотрела на меня, ничего не говоря.

– Все поначалу говорят то же самое. Ты можешь добиться успеха в чем пожелаешь. Просто пока ты еще не знаешь об этом.

Внезапно я почувствовал всю ту боль, которую испытывал, когда мне казалось, что я недостаточно хорош, или что я чужак, или что я не могу себе что-то позволить. Я тут же ощутил жжение в глазах. Во время занятий с Рут меня иногда захлестывали подобные эмоции, и в такие мгновения мне хотелось одного – опустить голову и заплакать.

– Когда твой разум отвлекается от дыхания, это не плохо и не хорошо. Он просто делает то, что делает. Тебе нужно лишь обратить на это внимание, а затем направить его обратно к дыханию. Помочь разуму снова сосредоточиться на нем. Вот и все. Ты должен показать ему, кто тут главный. Все, о чем я тебя прошу, – обращай внимание каждый раз, когда начинаешь думать о чем-то. Чуть позже ты заметишь, что твой мозг больше не носится как угорелый.

– Я потренируюсь.

– Превосходно. Большего от тебя и не требуется. Тренироваться, тренироваться и еще раз тренироваться.

– А с вами было так же? – спросил я.

– Точно так же, – ответила она; мне сразу полегчало.

– Сначала нужно расслабить тело?

– Сначала расслабься, а затем успокой разум и усмири мысли. В конечном итоге все приемы, которые я тебе показываю, сольются вместе, и ты научишься одновременно расслабляться и успокаивать разум. Но пока делай все по очереди.

В тот день я твердо решил, что любой ценой научусь затыкать надоедливого диджея. Когда я пришел домой, было тихо: отец еще не вернулся, а мама лежала в кровати у себя в комнате. Я сел, сконцентрировался на том, чтобы выключить «радио», и принялся медленно дышать. Однако окружающая тишина словно добавляла громкости голосу, который я слышал. Я знал, что у отца запой и что в любую секунду он может вломиться в дом либо пьяный в стельку, либо с жуткого похмелья. Эта сцена будто стояла на повторе в моем жизненном плей-листе: она проигрывалась снова и снова, всегда одна и та же. Отец переступал порог, родители бурно ссорились, он винил маму во всех своих прошлых проблемах, а затем давал обещания на будущее, которые никогда не сдерживал. Снова и снова, одно и то же.

Когда мои родные замечали, что я сижу на стуле с закрытыми глазами, чаще всего они ничего не говорили по этому поводу. Никто не спрашивал, чем это я таким занимаюсь. Никто не спрашивал, о чем я думаю. И уж точно никто не спрашивал, что я чувствую. Я усердно отрабатывал магические приемы, которым учила меня Рут, но чем дольше отца не было, тем сильнее я переживал и тем упорнее в моем мозгу вертелась мысль о том, что произойдет, когда он наконец решит показаться дома. С чего начнется их спор? А вдруг мама опять примет слишком много таблеток? Я пытался не думать об этом, но тщетно. Кого придется вызывать на сей раз – полицию или «Скорую»? С кем придется разговаривать? Как я объясню тем, кто приедет, почему брат прячется под одеялом в нашей комнате? Заберут ли отца? Я старался думать исключительно о дыхании, но один мысленный сценарий бедствия сменялся другим – и каждый начинался с того, что отец перешагивает через порог. Нечто подобное бывает, когда знаешь, что приближается торнадо, но от страха застываешь на месте, не в силах убежать и спрятаться. Иногда я видел сны об этом. Настоящие кошмары. В них я открывал рот, чтобы окликнуть кого-то и предупредить, но не мог произнести ни звука.

Рут, видимо, понимала, как мне непросто, потому что несколько дней спустя решила попробовать новый подход.

– Есть другой способ, позволяющий остановить назойливые мысли.

Она принесла в подсобку свечу, зажгла ее и поставила на письменный стол, после чего попросила меня подвинуть стул, чтобы тот оказался прямо напротив свечи.

– Сосредоточься на свече. Точнее, на ее пламени.

В каком-то смысле мне было проще утихомирить разум с открытыми глазами. Переживания и тревоги наваливались на меня как раз тогда, когда я закрывал глаза и становилось темно. В темноте не на что отвлечься, и все мои страхи так и норовят вылезти наружу и поизводить меня. Когда нас выселят в очередной раз? Почему отец пьет? Маме когда-нибудь станет лучше? Когда у нас появятся деньги? Почему у меня не получается помочь своей семье? Что со мной не так? Глядя на пламя свечи, я думал, что в нем можно затеряться. Иногда я сосредотачивался на голубом свечении у основания огонька, а затем на оранжевом в середине, похожем на жевательные конфеты в форме кукурузных зерен, столь популярные на Хэллоуин. Иногда я фокусировался на белом кончике пламени. Мне казалось, что я почти могу проникнуть внутрь его. Было гораздо легче отключить диджея, когда я смотрел на пламя, которое лишь слегка колыхалось при каждом моем вздохе. Оно также напоминало мне о том, как однажды друзья моих родителей пригласили нас погостить в их домике в горах. Там был камин, и я частенько сидел перед ним. Тогда у отца была работа. И он довольно долго не напивался. Мои родители считались более добропорядочными, а мамино здоровье шло на поправку. Я сидел напротив пламени, рассматривал его языки и забывал обо всем. Я ощущал тепло. Мне было хорошо. Я чувствовал себя счастливым.

Я провел немало часов вместе с Рут, наблюдая за огоньком. И по сей день пламя свечи помогает мне успокоиться. Возвращаясь после того занятия, я подумал, что у нас дома нет свечей. Потом я вспомнил, как несколькими неделями ранее ходил с другом в католическую церковь, потому что у него заболела бабушка. Он бросил десятицентовую монету в коробку, стоявшую внутри, зажег свечу и прочитал молитву. Мне это показалось весьма необычным. По дороге домой я заглянул в церковь, взял две свечи и несколько спичек и бросил в коробку пятнадцать центов – столько было у меня в кармане. С тех пор каждую ночь я упорно смотрел на пламя, стараясь увеличить промежутки между мыслями.

Бессмысленно жалеть о своем прошлом и бесполезно переживать из-за будущего, ведь ни то ни другое совершенно нам неподвластно.

Став хирургом, я нередко слышал от пациентов, как их боль обостряется по ночам. Не то чтобы она действительно усиливалась – просто в это время не на что отвлечься. Разум затихает, и боль, которая никуда не исчезала в течение дня, воспринимается ярче. По той же самой причине наши глаза иногда распахиваются посреди ночи, и прямо в темноте на нас обрушиваются тревога о будущем и сожаления о прошлом. Рут научила меня контролировать разум, благодаря чему я перестал снова и снова испытывать приступы вины и стыда за давно минувшие события, а также страх из-за того, что может произойти в будущем, а ведь подобные мысли прежде часто звучали на моей внутренней радиостанции. Более того, Рут научила меня реагировать на плохие мысли не так эмоционально, как раньше. Она дала мне понять, сколь бессмысленно желать себе другого прошлого и сколь бесполезно переживать из-за будущего, ведь ни то ни другое мне совершенно не подвластно.

В общей сложности мы потратили три недели на то, чтобы я освоил три способа, позволяющих осознать свои мысли и успокоить разум: фокусировку на дыхании, созерцание пламени свечи и распевание мантр.

* * *

– Ты знаешь, что такое мантра, Джим?

Я покачал головой.

– Это своего рода песня или звук, который ты издаешь, чтобы сосредоточиться. Подобно трюкам со свечой и с дыханием, мантра тоже помогает обмануть разум.

Я взглянул на Рут и внезапно заметил на ней ожерелье со свистком и колокольчиком. Речь идет о них? В тот же миг она наклонилась ко мне, и колокольчик слегка звякнул. Я едва сдержал смех. Она посмотрела на него и засмеялась.

– Нет, я не это имела в виду.

– Так о каком звуке вы говорили?

Меня охватило предчувствие, что сейчас произойдет что-то весьма странное.

– Ну, когда как. Иногда люди произносят слово, имеющее для них большое значение, или фразу, наделенную магическим смыслом. Но это может быть что угодно. Слова не играют особой роли, главное – звучание.

– Так что же мне говорить? – спросил я.

– Решать тебе. Что бы ты ни выбрал, ты будешь повторять это снова и снова.

– Вслух?

– Нет, про себя.

Я не ошибся: все действительно очень странно. Я не знал, какие такие важные слова мне предстояло придумать. Единственными словами, которые я когда-либо мысленно повторял снова и снова, были ругательства, но, несомненно, Рут имела в виду вовсе не их.

– Итак, что же это будет? – Рут терпеливо ждала, пока я придумаю волшебные слова, но мне абсолютно ничего не шло в голову.

– Не знаю.

Я понимал, что слова играют важную роль в магии. «Абракадабра». «Сезам, откройся». Эти слова должны были подойти.

– Какое первое слово – или слова – тебе приходит на ум?

«Крис», – произнес я про себя. Это имя девочки из квартиры над нами. Я поискал в закромах разума более подходящее слово, но не смог ничего придумать. Внезапно у меня в голове вспыхнул образ дверной ручки. «Ручка». «Крис», «ручка». Я до сих пор не знаю, почему выбрал подобное сочетание слов и какой смысл вкладывал в них в тот момент.

Рут посмотрела на меня.

– Ну что, придумал?

– Да, – сказал я и тут же смутился. Я выбрал не те слова. Они будут звучать глупо, и с ними, наверное, ничего не выйдет.

– Теперь произнеси мантру про себя, только медленно, растягивая каждое слово.

«Кри-и-и-и-и-с… Ру-у-у-у-учка-а-а-а…» – сказал я мысленно.

Я повторил эти слова несколько раз подряд.

– Теперь попробуй мысленно спеть эти слова. Повторяй их раз за разом в течение пятнадцати минут.

Рут посмотрела на меня и, уверен, по моему ответному взгляду поняла: я думаю, что она выжила из ума.

– Сосредоточься на звучании каждого слова. Не думай ни о чем другом.

Рут оказалась права. Сложно думать о чем-то другом, когда распеваешь мантру. Я бесконечно повторял два «волшебных» слова, но мои мысли не задерживались ни на образе Крис, ни на дверной ручке. Даже если Крис забыла о моем существовании, или ее оттолкнул мой кривой зуб, или она заметила, что у меня прыщ, – все это было неважно. Важно было лишь то, что так я не слышал своего диджея. Он замолчал.

* * *

Я распевал мантру дома. Иногда часами напролет. Она удивительным образом успокаивала меня, и только сейчас я понимаю почему. Повторение. Стремление. Самый надежный способ изменить мозг. Научившись сочетать дыхательные упражнения с созерцанием пламени или неторопливым повторением мантры, я заметил, как все начало меняться.

Отец в конце концов вернулся домой. На этот раз его терзало похмелье и он во всем раскаивался. Мама вышла из спальни, и понеслось. Обычные пререкания, для разнообразия приправленные извещением о выселении, которое нам недавно доставили. Несколько часов я просидел в своей комнате, делая дыхательные упражнения и бормоча мантру себе под нос. А потом – сам не знаю почему – я зашел к родителям и сказал, что люблю их. Я осознал, что смотрю на них совершенно по-новому. Вернувшись к себе, я не почувствовал ни злости, ни печали. Я смирился с ситуацией. Пару минут спустя я заметил, что ничего не слышу – ни внутри головы, ни за ее пределами. В доме воцарилась тишина. Я заглянул в гостиную и увидел, что родители тихонечко сидят.

– Все будет хорошо, – сказал отец.

– Мы тоже тебя любим, – добавила мама.

В тот миг я не знал наверняка, действительно ли все будет хорошо. Но я знал, что они любят меня настолько, насколько могут. Да, это не совсем та любовь, которой я так долго от них добивался. Тем не менее тогда этого показалось достаточно.

* * *

Когда я впервые увидел человеческий мозг, тот плавал в стеклянной банке с формальдегидом. Серый и весь в бороздках – он скорее походил на огромный грецкий орех или полуторакилограммовый бифштекс, чем на суперкомпьютер, отвечающий за жизнедеятельность человека. Я смотрел на сморщенную массу, недоумевая, как эта студенистая смесь серого и белого вещества может быть источником человеческих мыслей, речи и памяти. Я выучил, какие участки мозга отвечают за речь, за вкус, за мелкую и крупную моторику, однако ни один преподаватель не смог подсказать – ни в учебниках, ни во время операций, – какую часть мозга надо разрезать, чтобы из него хлынула любовь. Нейрохирургия не располагает способом, который показал бы источник материнского стремления растить и защищать своего ребенка. В мозгу нет такого кусочка, который можно было бы взять на биопсию, чтобы отыскать скрытую в нем загадочную силу, побуждающую отца устроиться на две работы ради того, чтобы его дети, когда вырастут, добились в жизни большего, чем он сам. Не обнаружилось там и осязаемого центра, под влиянием которого один человек спешит на помощь другому или же незнакомцы объединяются в тяжелые времена.

Какой участок мозга заставил Рут поделиться со мной временем, вниманием и любовью?

Реально ли отделить разум от мозга? Как их различить? Я могу оперировать на мозге, но не могу оперировать разум, однако операция на мозге способна раз и навсегда изменить разум человека.

Ни один из подобных участков я не отыскал в мозге, плававшем в формальдегиде, и не разглядел в микроскоп во время операций. В студенческую пору я провел множество ночей, используя собственный мозг, чтобы думать о мозге, а затем (опять же с помощью разума) размышляя над тем, сколь иронично это занятие. Можно ли отделить разум от мозга? Как их различить? Я могу оперировать на мозге, но не могу оперировать разум, однако операция на мозге способна раз и навсегда изменить разум человека. Извечная проблема причинно-следственной связи – сродни старому, как мир, вопросу о том, что было раньше: курица или яйцо. В один прекрасный день я спросил об этом Рут.

– Джим, – ответила она, – когда ты голоден, то не все ли равно, что было раньше: курица или яйцо?

Временами я бывал очень голоден и с удовольствием слопал бы и курицу, и яйцо.

Рут умела разложить любой вопрос по полочкам и взглянуть на него под разными углами. День за днем она учила меня по-новому осмысливать мои же чувства и мысли. И эти вот мысли о мыслях, то есть способность мозга наблюдать за собственной работой со стороны, – одна из его величайших загадок.

До отъезда Рут осталось всего две недели. Я только-только осознал идею о том, что могу созерцать собственные мысли, а значит, они существуют отдельно от меня, как Рут поразила мое воображение очередным трюком.

– Джим, ты когда-нибудь видел, как фокусник распиливает ассистентку пополам?

Я кивнул:

– Конечно.

– Что ж, мы с тобой проделаем нечто похожее, но только с твоим сердцем. Мы разрежем его. Разделим прямо пополам.

Я, само собой, не понял, о чем идет речь, однако уже привык к неожиданным идеям Рут. Так что мне оставалось лишь поудобнее усесться, пристегнуться и насладиться поездкой.

Второй прием Рут

Обуздание разума

1. После того как тело полностью расслабится (см. «Первый прием Рут»), пора переходить к обузданию разума.

2. Сперва сосредоточьтесь на дыхании. Вас непременно будут отвлекать самые разные мысли, и это нормально. Каждый раз, когда заметите, что ваше внимание переключилось на что-нибудь другое, усилием воли вновь фокусируйтесь на дыхании. Некоторым, например, вернуть концентрацию внимания помогают мысли о том, как воздух наполняет легкие и выходит из них.

3. К другим методам, благодаря которым разум перестает бесцельно блуждать, относятся чтение мантры (это слово или фраза, которые повторяются снова и снова) и концентрация внимания на пламени свечи или каком-либо другом предмете. Учитель может дать мантру своему ученику, который больше никому не должен говорить о ней, однако в качестве мантры вы можете выбрать любое понравившееся слово. Попытайтесь понять, какой метод – распевание мантры или концентрация на пламени – подходит вам больше. Все люди разные.

4. Чтобы освоить этот трюк, придется потратить немало времени и усилий. Не унывайте, если поначалу что-то не будет получаться. Может пройти несколько недель, если не месяцев, прежде чем вы прочувствуете, насколько велики преимущества спокойного разума. Вы перестанете бурно реагировать на негативные или просто назойливые мысли. Состояние покоя, которого вы уже достигли с помощью расслабления тела, усилится, поскольку вы больше не будете отвлекаться на внутренний диалог и он перестанет вызывать у вас эмоциональную реакцию, которая отражается на всем вашем организме.

5. Выполняйте это упражнение 20–30 минут ежедневно.

В награду за обуздание разума нам дается ясность мысли.

На сайте intothemagicshop.com можно найти аудиоверсию этого упражнения.[11]

4

Превозмогая боль

Из дома я вышел раньше обычного, потому что ожидался один из самых жарких дней в истории Ланкастера: столбик термометра должен был подняться выше сорока. Небо было затянуто легкими облаками – скорее серыми, чем белыми. Нельзя сказать, чтобы на улице было солнечно или облачно: куда ни глянешь – все либо серое, либо бурое. Крутя педали, я чувствовал, как от земли поднимается жар, настолько горячий, что, казалось, он мог опалить волосы у меня на ногах. Приходилось держать руль то одной, то другой рукой: так сильно обжигал их раскаленный металл. Я попробовал ехать без рук и уже почти приноровился, как вдруг услышал крики со стороны поля, расположенного рядом с англиканской церковью.

Я узнал парня. Он учился на два класса старше и вместе со своим закадычным дружком частенько издевался надо мной и братом, несколько раз избивал нас и даже отвешивал пощечины. В послеобеденные часы, между тремя и пятью, они вдвоем терроризировали ланкастерскую детвору на протяжении всего учебного года. Летом у них, видимо, был более гибкий график: на часах еще не было и десяти утра, а один из них уже бил какого-то паренька, тогда как другой что-то орал и смеялся. Я не видел, над кем они измываются, потому что парень лежал на земле, скрючившись и обхватив голову руками, чтобы защитить ее от ударов. На секунду я подумал: «А не мой ли это брат?», – но тут же вспомнил, что он был дома, когда я уходил.

Не уверен, что именно побудило меня слезть с велосипеда и прикрикнуть на хулиганов. Я всегда защищал брата (эта привычка сохранилась у меня и после того, как мы выросли), но никогда не нарывался на драку – и уж точно не с этими двумя. Сперва они меня не услышали. Приближаясь к ним, я словно на себе чувствовал каждый удар, который они наносили своей жертве, и сердце мое бешено колотилось. Я глубоко вдохнул и снова крикнул:

– Оставьте его в покое!

Здоровяк, который до этого стоял наклонившись, выпрямился в полный рост. Он посмотрел на меня, раздраженно оскалился и еще раз пнул лежавшего на земле парня в живот. Меня аж передернуло, словно удар пришелся по моему собственному животу.

Если придется драться, я буду драться.

Трусливо убегать я не собирался.

– А ты нас заставь.

Их внимание переключилось на меня; тот, кого они избивали, перекатился на спину и попытался встать. Я вроде как видел этого паренька в школе. Я не помнил его имени, но знал, что он переехал в наш городок в прошлом году: его отец служил на авиабазе. Лицо паренька было в крови, а его очки валялись в грязи неподалеку. Оказалось, что он чуть ли не по пояс нам троим (мой рост был таким же, как у здоровяка и его приятеля, только каждый из них весил килограммов на пятнадцать больше). Поднявшись, он нетвердо поплелся в сторону школы. Я не мог винить его за желание поскорее убраться отсюда.

– Хочешь занять его место?

Те двое направились ко мне; во рту у меня пересохло, а в ушах зазвенело. Я попробовал сделать несколько глубоких вдохов, как учила Рут, но мне словно не хватало воздуха, чтобы наполнить легкие.

Дело запахло жареным.

– Что, строишь из себя героя? Долбаного героя, да?

Я ничего не ответил. Я попытался расслабить ноги и руки, как научили меня в лавке чудес. Я начал прыгать на носках, стараясь очистить свой разум. Если придется драться, я буду драться. Убегать я не собирался.

– Сейчас я надеру тебе задницу, а потом мы заберем твой велик.

Я по-прежнему ничего не говорил. Его дружок начал обходить меня сзади, но я в упор смотрел на того, кому так нравится мутузить более слабых. Из них двоих именно он был главарем. Он подошел настолько близко, что я смог разглядеть какую-то белую дрянь в уголке его рта. С каждой секундой становилось все жарче и жарче, его лицо было потным и грязным.

– Но я могу и отпустить тебя, если ты поцелуешь мне ноги.

Я вспомнил о Рут и Ниле. Наверное, они ждут, что я вот-вот приеду. Если я не покажусь вовремя, подумает ли Рут, что я решил пропустить один день? Найдут ли меня потом истекающим кровью? Побежал ли тот паренек за помощью? А этот здоровяк – он что, проснулся утром, позавтракал хлопьями с молоком и выбежал из дома лишь для того, чтобы бить всех вокруг, не удосужившись даже вытереть рот? Вот какие мысли носились в моей голове, пока я стоял и пялился на засохшую белую дрянь в уголке его рта, пытаясь представить, что это пламя свечи.

– Целуй мои ноги.

Я посмотрел ему прямо в глаза и заговорил впервые с тех пор, как крикнул, чтобы он перестал бить того паренька.

– Не буду.

Он сделал выпад и схватил меня за футболку.

– Целуй мои ноги, – произнес он угрожающе.

Он ухмыльнулся, как человек, наслаждающийся властью над другими. Он вплотную приблизил свое лицо к моему, и я почувствовал его дыхание. На долю секунды я закрыл глаза, и в эту самую секунду что-то изменилось.

Я снова взглянул ему в глаза. Я смотрел на него так, как смотрят, когда хотят что-то или кого-то понять.

– Ты можешь делать что угодно, но я не стану целовать твои ноги.

Он засмеялся и бросил взгляд на своего дружка, после чего удивленно повел бровью и опять уставился на меня. Я смотрел на него не моргая. Он поднял кулак и занес над своим ухом. Я не дрогнул. Я по-прежнему не отводил взгляда от его глаз. В то мгновение мне было наплевать, что он крупнее меня или что на его кулаке кровь другого человека. Я не собирался отступать. Я не собирался позволять ему запугивать меня. И уж точно я не собирался целовать ему – или кому бы то ни было другому – ноги. Никогда в жизни.

Когда наши взгляды на секунду пересеклись, я его увидел, и он это понял. Я увидел его собственные боль и страх. Боль и страх, которые он пытался скрыть, издеваясь над остальными.

Он отвел глаза, посмотрел на своего дружка, а потом снова на меня.

– Пустая трата времени.

Он отпустил мою футболку и слегка толкнул меня назад, из-за чего я оступился, но удержался на ногах. Долю секунды он стоял, не глядя на меня, а потом развернулся и двинулся прочь.

– Ну и жарища. Пойдем отсюда.

Его дружок толкнул меня в спину, но скорее для показухи. Очевидно, он не понял, что произошло. Он догнал здоровяка и начал что-то говорить ему. Наверняка выяснял, почему тот не избил меня. Но заводила лишь рявкнул:

– Заткнись!

Ни один из них больше не обернулся в мою сторону.

Я сделал еще несколько глубоких вдохов и выдохов, наблюдая за тем, как они уходят, и только после этого повернулся к велосипеду. Я тоже не совсем понимал, что произошло и почему я так поступил, но на душе у меня было легко. Внезапно я вспомнил, что опаздываю и что Рут меня ждет. Я надеялся, что она не думает, будто я решил пропустить занятие. Запрыгнув на велик, я как угорелый понесся к лавке чудес.

* * *

Я ворвался в дверь, готовый во всех подробностях рассказать Рут и Нилу о том, что случилось со мной по дороге. Я постоял и за себя, и за мальчика, который не мог защититься сам. Наверное, впервые в жизни я чувствовал себя героем. Рут обязательно простит меня за опоздание, когда услышит, что я совершил.

– Рут, – окрикнул я ее.

Мне показалось странным, что за прилавком никого не было.

– Рут! Нил! Я пришел.

Тишина. Я двинулся к подсобке и уже тут услышал голоса: Нил и Рут о чем-то спорили. При мне они никогда не ссорились.

– Но он всего лишь мальчик.

– Он запомнит это на всю оставшуюся жизнь. Ты обязан все исправить.

– Слишком поздно. Что сделано, то сделано. Я все объясню ему, когда он подрастет.

– Все можно и нужно исправить. – Рут явно злилась.

Никогда раньше я не видел ее такой, поэтому забеспокоился. Я что-то сделал не так? Неужели они злились из-за моего опоздания? Бессмыслица какая-то. Что плохого Нил сделал мне? Что он собирается объяснить, когда я подрасту?

– Нил, все совершают ошибки. С тобой я уж точно наделала их немало. Но заверяю тебя: еще не поздно все исправить. Ты пожалеешь, если не сделаешь этого. Поверь мне.

Голоса затихли. Мне не хотелось, чтобы Рут и Нил обнаружили, что я подслушал их разговор. Я вернулся ко входу в магазин, снова открыл дверь и позвал их по именам. Может, так они ни о чем не догадаются?

– Вы здесь? – крикнул я. – Рут, я пришел.

Рут вышла из подсобки. Ее глаза были красными, как у моей мамы, и я сразу понял, что она плакала.

– Джим, ты опоздал.

– Простите. Случилась небольшая неприятность по дороге сюда.

Рут осмотрела меня с ног до головы.

– Это кровь у тебя на футболке?

– Да. Но не моя. Не беспокойтесь.

Рут рассмеялась:

– Вот теперь я точно начала беспокоиться. Ладно, пойдем.

Нил поздоровался сквозь зубы и даже не взглянул на меня. Я ломал голову над тем, что же такого натворил. Должно быть, что-то плохое. Похоже, теперь он меня ненавидит.

В подсобке я уселся на стул, под руководством Рут проделал упражнение на релаксацию, после чего начал было распевать мантру, но бесконечно проигрывал в голове подслушанный разговор. Какую ошибку Нил совершил со мной? Наверняка что-то ужасное, иначе Рут не плакала бы. Неизвестность была невыносимой, из-за нее у меня никак не получалось обуздать мысли.

– Что случилось? Что я натворил? Почему Нил злится на меня? – Я выпалил все три вопроса зажмурившись, а затем открыл глаза и увидел, что Рут озадаченно смотрит на меня.

– С чего ты взял, будто что-то натворил? – спросила она.

– Я слышал, как вы с Нилом спорили из-за меня. Я слышал через дверь. Он меня ненавидит.

Некоторое время Рут смотрела на меня, а потом кивнула.

– И ты все это слышал?

– Да, – ответил я жалким тоном. Я знал, что все это – Нил и Рут – слишком хорошо, чтобы быть правдой, и был уверен, что этот день в лавке чудес станет для меня последним.

– Правда? И что именно Нил сказал о тебе?

– Он сказал…

Я задумался, но не смог вспомнить, что же Нил сказал обо мне.

– Ну? – Рут ждала моего ответа.

– Он сказал что-то вроде… что-то вроде того, что ошибся и сделал что-то не так.

– И ты слышал свое имя?

– Нет, вообще-то нет. – Никто из них не произнес моего имени, но я был уверен, что речь шла обо мне. Я почувствовал себя еще более жалким. Неужели Рут соврет, заявив, что они спорили не обо мне?

– Джим, – начала она ласково, – мы говорили не о тебе. Мы говорили о моем внуке.

– Вашем внуке?

– Да, у Нила есть сын. Это запутанная и грустная история… Я так по нему скучаю!

– А сколько ему?

Страницы: «« « 12345678 » »»