Четвертый Кеннеди Пьюзо Марио

Глава 11

Уместить всю процедуру импичмента в двадцать четыре часа казалось невозможным. Но по прошествии четырех часов после объявления Кеннеди своего ультиматума Конгресс и Сократовский клуб почувствовали, что победа близка.

После того как Кристиан Кли покинул совещание, компьютер группы электронного наблюдения специального подразделения ФБР выдал ему полный отчет о деятельности лидеров Конгресса и ведущих членов Сократовского клуба. Компьютер зафиксировал три тысячи телефонных звонков. Цель переговоров не оставляла никаких сомнений. В течение ближайших двадцати четырех часов Палата представителей и Сенат намеревались объявить президенту импичмент.

В ярости Кристиан положил распечатки в брифкейс и поспешил в Белый дом. Но перед уходом приказал Питеру Клуту незамедлительно перебросить в Вашингтон из других городов Соединенных Штатов десять тысяч агентов.

* * *

Примерно в то же время, вечером в среду, сенатор Томас Ламбертино, лидер большинства, его помощница Элизабет Стоун, Альфред Джинц, спикер Палаты представителей, и его старший помощник Сол Тройка совещались в кабинете Ламбертино. Сол присутствовал с тем, чтобы, как он частенько говаривал, прикрыть задницу своего босса, который во многих вопросах демонстрировал полную некомпетентность. А насчет изощренной хитрости Сола Тройки двух мнений быть не могло. В этом ему отдавали должное все обитатели Капитолийского холма.

В этом «Кроличьем заповеднике» Сол Тройка имел также репутацию закоренелого бабника и ярого защитника активной половой жизни. Тройка уже отметил красоту Элизабет Стоун, помощника сенатора, но ему еще предстояло выяснить, до каких пределов простирается ее верность работодателю. Пока же приходилось сосредоточиться на делах.

Тройка зачитывал двадцать пятую поправку к Конституции,[13] по ходу редактируя предложения и меняя слова. Читал он размеренно, прекрасно поставленным мелодичным голосом:

— «…Если вице-президент и большинство ведущих руководителей основных правительственных департаментов… — Тут он наклонился к уху Джинца и прошептал: — Это кабинет министров, — а затем продолжил, напирая на каждое слово: —… Или такой законодательный орган, как Конгресс, представят в… Сенат и… Палату представителей подписанную декларацию, в которой укажут, что президент не способен выполнять возложенные на него обязанности, вице-президент немедленно возлагает на себя обязанности действующего президента».

— Бред какой-то! — взревел конгрессмен Джинц. — Нельзя так просто отстранить от должности президента!

— Нельзя, — успокоил его сенатор Ламбертино. — Продолжай, Сол.

Сол Тройка с горечью подумал о том, что его босс уже не в первый раз демонстрирует незнание Конституции, которую законодателям полагалось почитать, как Святое Писание. Он сдался. К черту Конституцию. Джинц все равно ничего не поймет. И он перешел на более понятный язык:

— Для проведения импичмента очень важно, чтобы вице-президент и члены кабинета министров подписали декларацию о недееспособности Кеннеди. Тогда вице-президент становится президентом. Секундой позже Кеннеди представляет в Конгресс свою декларацию, в которой заявляет, что все тип-топ. И снова становится президентом. Потом Конгресс решает, кто прав. До принятия окончательного решения Кеннеди делает все, что хочет.

— Значит, Даку конец, — выдохнул конгрессмен Джинц.

— Большинство министров декларацию подпишут, — заметил Ламбертино. — Мы ждем только вице-президента — без ее подписи не можем начинать. Конгресс должен собраться в четверг не позднее десяти вечера, чтобы принять решение и предотвратить разрушение Дака. Чтобы победить, мы должны набрать две трети голосов как в Палате представителей, так и в Сенате. Сможет Палата получить требуемый результат? За Сенат я ручаюсь.

— Конечно, — кивнул конгрессмен Джинц. — Мне позвонили из Сократовского клуба, они собираются нажать на всех конгрессменов.

— Конституция говорит, что члены Конгресса сами могут внести декларацию. Так почему бы нам не обойтись без министров и вице-президента? — спросил Тройка. — Кто знает, сколько времени уйдет на сбор этих подписей?

— Сол, так не пойдет, — покачал головой конгрессмен Джинц. — Происходящее не должно выглядеть как вендетта. Избиратели будут на его стороне, и потом нам придется за это заплатить. Не забывай, Кеннеди популярен в народе. Демагог, в отличие от трезвомыслящих законодателей, может обещать все, что угодно.

— Я как раз думаю, что проблем у нас не будет, — возразил сенатор Ламбертино. — Ультиматум Шерхабену — слишком резкий шаг, который показывает, что личная трагедия самым негативным образом подействовала на Кеннеди. Я искренне сожалею о случившемся. Так же, как и мы все.

— Палата представителей переизбирается каждые два года, — напомнил конгрессмен Джинц. — Если Кеннеди отстранят от дел только на тридцать дней, его стараниями многие из нас споткнутся на перевыборах. Мы должны приложить все силы, чтобы перекрыть ему дорогу в Белый дом.

Сенатор Ламбертино кивнул. Он, конечно же, знал о недовольстве членов Палаты представителей тем, что сенаторы переизбираются только через шесть лет.

— Это справедливо. Но учти, если будет установлено, что у него серьезные психиатрические проблемы, Демократическая партия откажет ему в номинации, благодаря чему он больше не попадет в Белый дом.

Тройка не мог не заметить, что в ходе дискуссии Элизабет Стоун не произнесла ни слова. Но у ее босса хватало мозгов. Так что ей не приходилось защищать Ламбертино от собственной глупости.

— Если вице-президент и большинство членов кабинета вынесут президенту вотум недоверия, к полудню декларация будет подписана, — заметил Тройка. — Верхушка аппарата президента подписать ее откажется. Их подписи очень бы нам помогли, но их не будет. Если исходить из процедуры, прописанной Конституцией, решающее значение имеет подпись вице-президента. Вице-президент, по традиции, одобряет все действия президента. Вы абсолютно уверены, что она подпишет декларацию? Что она не будет тянуть с подписью? Время — критический фактор.

Джинц рассмеялся:

— Какой вице-президент не хочет стать президентом? Она все три года надеялась на то, что у президента будет инфаркт.

Вот тут впервые раздался голос Элизабет Стоун:

— У вице-президента не было таких мыслей. Она хранит абсолютную верность президенту, — холодно заявила она. — Декларацию она подпишет наверняка. Но не потому, что представился случай подсидеть президента.

Конгрессмен Джинц вздохнул. Ламбертино нахмурился. Лицо Тройки оставалось бесстрастным, но в душе он ликовал.

— Я по-прежнему считаю, что мы должны обойтись без подписей кабинета. Конгресс имеет полное право принимать это решение самостоятельно.

Конгрессмен Джинц поднялся из удобного кресла.

— Не волнуйся, Сол. Да, вице-президент, похоже, не торопится дать пинка Кеннеди. Но декларацию она подпишет. Просто она не хочет выглядеть узурпатором. — В Палате представителей президента Кеннеди иначе как «узурпатором» не называли.

Сенатор Ламбертино поморщился. Не нравилась ему фамильярность Тройки. Как смеет эта мелкая сошка ставить под сомнения решения государственных мужей?

— Действия по импичменту президента абсолютно законны, хотя и не имели прецедента, — изрек он. — Двадцать пятая поправка к Конституции не конкретизирует медицинские признаки, по которым президента должно отстранить от должности. Но его решение уничтожить Дак — явное свидетельство психического нездоровья.

Тройка не смог удержаться от комментария:

— Отстранив Кеннеди от должности, вы, безусловно, создадите прецедент. Двумя третями голосов Конгресс может объявить импичмент президенту. Во всяком случае, теоретически. — С чувством глубокого удовлетворения он отметил, что привлек-таки внимание Элизабет Стоун к своей скромной персоне. — Мы превратимся в еще одну банановую республику, только стоящую на голове: диктатором у нас будет законодательное собрание.

— Это абсолютно неверный посыл, — мгновенно отреагировал сенатор Ламбертино. — Законодательное собрание избирается народом, прямым голосованием, оно по определению не может ничего диктовать.

«Как же, — пренебрежительно подумал Тройка, — не может. Что скажет Сократовский клуб, то вы и сделаете, наплевав на избирателей». И тут же понял, почему рассердился сенатор. Он полагал себя достойным кандидатом в президенты, и, конечно же, ему не нравилось, когда кто-то говорил о том, что Конгресс, исключительно по собственной воле, может избавиться от любого президента.

— Давайте закругляться, — предложил Джинц. — У нас чертовски много работы. Это будет еще один шаг к истинной демократии.

Тройка никак не мог привыкнуть к обескураживающей прямоте первых законодателей страны, таких, как лидер сенатского большинства и спикер Палаты представителей, к той искренности, с которой они подменяли личным интересом государственную целесообразность. По выражению лица Элизабет Стоун он понял, что она думает о том же. К ней определенно надо подкатиться, решил он. А потому надо развить достигнутый успех.

— Но ведь президент может заявить, что Конгресс вмешивается в дела исполнительной власти, и на основании этого не подчиниться его решению. А если он выступит по телевидению до того, как Конгресс соберется на свое заседание? И не сочтут ли избиратели, что Кеннеди в полном порядке, раз руководство его аппарата отказывается подписывать декларацию? Это чревато крупными неприятностями. Особенно если после импичмента Кеннеди заложников убьют. Для Конгресса последствия будут катастрофическими.

Но его анализ не произвел ни малейшего впечатления ни на сенатора, ни на конгрессмена. Джинц похлопал его по плечу:

— Сол, все схвачено, будь уверен. Лучше следи за тем, чтобы в бумагах был полный порядок.

В этот момент зазвонил телефон, и Элизабет Стоун сняла трубку. Послушала, потом повернулась к Ламбертино:

— Сенатор, это вице-президент.

* * *

Прежде чем принять решение, вице-президент Элен Дюпрей отправилась на ежедневную пробежку.

Первая женщина, ставшая вице-президентом Соединенных Штатов, она в свои пятьдесят пять лет могла похвастаться не только умом, но и красотой, возможно, потому, что еще в двадцать с небольшим, беременной женой и помощником окружного прокурора, перешла на правильное питание. А бегать она начала совсем молодой, до замужества. Один из первых любовников пристрастил ее к ежедневным пятимильным пробежкам, и отнюдь не трусцой. Он цитировал латинское изречение: «Mens sana in corpore sano» — и тут же переводил его для нее: «В здоровом теле здоровый дух». Вскоре она дала ему отставку по двум причинам. Во-первых, он унижал ее переводом, во-вторых, слишком буквально принимал эту знаменитую фразу: слишком здоровое тело зачастую подминало под себя не менее здоровый разум.

Но расставание с любовником не изменило ее воззрений на образ жизни, особенно на полезное для здоровья питание, которое выводило из организма все лишнее, снабжало его достаточным запасом энергии да еще позволяло сохранить великолепную фигуру. Ее политические оппоненты утверждали, что у нее напрочь отсутствуют вкусовые сосочки, но это, конечно, не соответствовало действительности. Она могла насладиться вкусом розового персика, сочной груши, хрустящей на зубах морковки, а втайне иной раз даже уговаривала коробочку шоколадных пирожных.

Здоровой пищей она увлеклась случайно. В далеком прошлом, став окружным прокурором, она засудила автора книги, который пропагандировал свою диету, поскольку за его обещаниями ничего не стояло, а рекомендации могли причинить немалый вред. При подготовке к процессу она досконально изучила предмет, прочитала кучу литературы о правильном питании, исходя из принципа, что выявить ложь можно, лишь познав правду. Она добилась обвинительного приговора, на автора наложили огромный штраф, а она с тех пор очень внимательно следила за своим рационом.

Став вице-президентом Соединенных Штатов, Элен Дюпрей не изменила своим привычкам. Не переедала, отдавая предпочтение лишь полезным продуктам, и пробегала как минимум пять миль в день, по уик-эндам даже десять. Вот и в едва ли не самый важный в ее жизни день, когда на столе в ожидании ее подписи лежала декларация об импичменте президента, она решила пробежаться, чтобы прочистить мозги.

Эти пробежки стали еще одной нагрузкой для агентов Секретной службы, обеспечивающих ее безопасность. Поначалу начальник охраны думал, что никаких проблем не возникнет. Все-таки у него служили крепкие, здоровые парни. Но вице-президент Элен Дюпрей не просто бегала по лесам, но и оставляла охранников далеко позади, особенно в дни десятимильных пробежек. Начальник охраны удивлялся, что женщина в возрасте пятидесяти пяти лет может бегать так быстро. И на такие дальние расстояния.

Вице-президент не хотела, чтобы ее беспокоили во время бега. Бег, в конце концов, являл собой лучшую часть ее жизни. Он полностью заменил собой «удовольствия», то есть наслаждение едой, спиртным, сексом. Тепло и нежность ушли из ее жизни со смертью мужа шесть лет тому назад.

Она удлинила свои пробежки и выкинула из головы мысли о новом замужестве. Она слишком высоко поднялась по политической лестнице, чтобы соединить свою жизнь с мужчиной, который мог оказаться миной замедленного действия. Ее взрыв, естественно, в самый неподходящий момент, мог утянуть на дно и Элен. Две дочери и активная общественная жизнь достаточно плотно занимали ее время, и любовников ей заменяли друзья, как мужчины, так и женщины.

Она завоевала поддержку феминистских групп не обычной политической болтологией, а здравостью рассуждений и твердостью позиции. Она безжалостно атаковала противников абортов и в дебатах разносила в пух и прах тех мужчин-шовинистов, которые без всякого риска для собственного организма пытались в законодательном порядке определить, что могли делать женщины со своими телами. В этой борьбе она одерживала только победы и, как следствие, продолжала подниматься по политической лестнице.

Исходя из собственного опыта, она отрицала миф о схожести мужчины и женщины. Наоборот, всячески подчеркивала различия полов. Различия играли первостепенную роль, как различия в музыке, как различия в богах. И они имели место быть! Проведя годы в должности окружного прокурора, она уяснила для себя, что в наиболее важных аспектах жизни женщины на голову выше мужчин. Статистика только подтверждала ее выводы. Мужчины совершали больше убийств, чаще грабили банки, давали ложные показания, предавали друзей и любимых. На выборных должностях мужчин отличала продажность, в религии — жестокость, в любви — эгоизм, в любой сфере человеческой жизни, обретя власть, они не знали жалости к сопернику. Именно мужчины могли уничтожить планету, развязав очередную мировую войну, потому что смерти они боялись гораздо сильнее, чем женщины. За исключением вышесказанного других претензий к мужчинам у Элен Дюпрей не было.

В ту среду она остановила лимузин в парке на окраине Вашингтона и начала пробежку, убегая от судьбоносного документа, оставшегося на ее столе. Вице-президента сопровождали агенты Секретной службы: один — впереди, один — сзади, двое — по флангам. Держались они шагах в двадцати. Одно время ей нравилось вышибать из них пот. В конце концов, она была в кроссовках и спортивном костюме, а они — в туфлях, при пиджаках, увешанные оружием, патронами, средствами связи. И им таки пришлось попотеть, пока начальник охраны, теряя терпение, не рекрутировал чемпионов по бегу из маленьких колледжей, тем самым приведя Элен в чувство.

Чем выше она поднималась по политической лестнице, тем раньше ей приходилось бегать. И больше всего ей нравились пробежки с одной из дочерей. Публика обожала такие снимки, публикуемые в газетах и журналах. А для политиков, как известно, лишней рекламы не бывает.

Вице-президенту Элен Дюпрей пришлось преодолеть много преград, чтобы занять столь высокий пост. Первое, очевидное, заключалось в том, что она — женщина; второе, уже не столь очевидное, — красивая женщина. Красота зачастую вызывала враждебность у обоих полов. Она преодолевала эту враждебность умом, скромностью, врожденными высокими моральными принципами. Не обходилось и без хитрости. Так уж вышло, что американские избиратели отдавали предпочтение симпатичным мужчинам и уродливым женщинам. Вот Элен Дюпрей и трансформировала очарование соблазнительницы в строгую красоту Жанны д’ Арк. Светло-золотистые волосы стригла очень коротко, сохраняла стройность фигуры, грудь маскировала сшитыми на заказ костюмами. Из драгоценностей позволяла себе лишь нитку жемчуга да золотое обручальное колечко. Атрибутами женственности для нее были шарфик, веселенькая блузка, иногда перчатки. Она излучала суровость, пока не начинала улыбаться или смеяться. Вот тут поток сексуальности словно прорывал дамбу. Но ее женственность никогда не переходила в кокетливость, а в ее силе не просматривалось ни грана мужеподобности. Короче, она могла служить моделью для первой женщины-президента Соединенных Штатов. Да и ее саму от этого поста отделял лишь один росчерк пера.

Пробежка подходила к концу. Она выбежала из леса на дорогу, где ее ждал другой автомобиль. Охрана также расселась по машинам, и они покатили в особняк вице-президента. Приняв душ, она надела «рабочий» костюм, строгую юбку и жакет, и поехала в свой кабинет, к ждущей ее декларации.

Как странно устроена жизнь, думала она. С давних пор она стремилась не ограничиваться чем-то одним. Занималась юриспруденцией и рожала детей, делала политическую карьеру и наслаждалась семейным счастьем. Стала партнером в крупной юридической фирме, потом ее избрали в Палату представителей, в Сенат, но при этом она оставалась верной женой и заботливой матерью. И куда привел выбранный ею путь? В те же домохозяйки. Лучшей характеристики для поста вице-президента Соединенных Штатов она подобрать не могла.

В этой должности ей приходилось прибираться за своим политическим «супругом», президентом, помогать по хозяйству. Она принимала глав маленьких государств, участвовала в работе комиссий с громкими титулами, решения которых ничего ни для кого не значили, участвовала в брифингах, давала советы, которые вежливо выслушивались, но никогда не учитывались при принятии решений. Ей приходилось, как попугаю, повторять слова своего политического «супруга» и полностью поддерживать его позицию по любому вопросу.

Она восхищалась президентом Френсисом Завьером Кеннеди, ее переполняла благодарность за то, что именно ей он предложил баллотироваться в паре с ним, но по многим вопросам она придерживалась иного мнения. Иногда ее забавляло то обстоятельство, что в семейной жизни ей удалось сохранить равноправие, а вот теперь, на самой высокой выборной должности, которую когда-либо занимала американская женщина, в полном соответствии с действующими законами она стала лишь тенью своего политического «мужа».

Но сегодня ей предоставлялся шанс стать политической вдовой, и уж тут она не могла пожаловаться на страховку: «смерть» супруга приносила ей пост президента Соединенных Штатов. В конце концов, «брак» этот не сложился. Френсис Кеннеди слишком спешил, проявлял чрезмерную агрессивность. И Элен Дюпрей уже задумывалась о его безвременной «кончине», как и многие другие несчастливые жены.

Подписав декларацию, она могла получить все наследство. Занять его место. Многие женщины сочли бы это пределом мечтаний.

Она понимала, что невозможно контролировать подсознание, поэтому не чувствовала за собой вины за свои фантазии, но чувство это обязательно бы появилось, приложи она руку к их превращению в реальность. Когда пошли слухи о том, что Кеннеди не собирается баллотироваться на второй срок, она привела в повышенную готовность свой предвыборный штаб. Кеннеди благословил ее. Но с того времени все переменилось.

И требовалась тщательная оценка вновь сложившейся ситуации. Петицию уже подписали многие члены кабинета, государственный секретарь, министр обороны, финансов… Подпись директора ЦРУ, хитрого, беспринципного мерзавца, отсутствовала. И, разумеется, Кристиана Кли, которого она презирала. Но ей предстояло решать, отталкиваясь от своих убеждений и совести. Главную роль играло не ее честолюбие, а общественное благо.

Может ли она поставить свою подпись, совершить предательство и сохранить самоуважение? Но опять же личное следовало отставить на второй план. И руководствоваться только фактами.

Она, как и Кристиан Кли, и многие другие, отметила перемены, происшедшие с Кеннеди после смерти его жены и до выборов. Из него словно выпустили пар. Элен Дюпрей, как и все остальные, понимала, что для достижения своих целей президент обязан находить консенсус с законодательной властью. Приходится обхаживать законодателей, заигрывать с ними, но иной раз и пинать. Приходится располагать к себе бюрократов. Приходится держать в узде министров, а уж аппарат президента должен сочетать в себе напор Аттилы и мудрость Соломона. Приходится торговаться, вознаграждать и, при крайней необходимости, метать молнии. В определенном смысле приходится каждого подводить к мысли: «Да, это хорошо для страны и хорошо для меня».

Ничего такого Кеннеди не делал, в президенте это недостаток, а не достоинство. Опять же он слишком опережал свое время. Ближайшим советникам президента следовало это понимать. Кеннеди с его блестящим умом следовало это понимать. И, однако, она чувствовала, что намерения у Кеннеди самые благие, что он старается утвердить главенство добра над злом.

Она верила, она надеялась, что не поддается давно уже вышедшей из моды сентиментальности, что смерть жены Кеннеди не является причиной явных промахов президентской администрации. Но разве личная трагедия не вышибала из седла экстраординарных личностей, вроде Кеннеди? Вышибала, и не раз.

Себя она полагала прирожденным политиком, но ей всегда казалось, что у Кеннеди другой характер. Более подходящий ученому или учителю. Слишком много идеализма, избыток, в лучшем смысле этого слова, наивности. И отсюда излишняя доверчивость.

Конгресс, обе палаты, вели жестокую войну с исполнительной ветвью власти и обычно одерживали победы. Что ж, с ней у них этот номер не пройдет.

Она взяла декларацию со стола, в очередной раз внимательно прочитала ее. Френсиса Завьера Кеннеди объявляли неспособным исполнять обязанности президента в связи с нервным срывом, вызванным гибелью дочери. Убийство повлияло на его суждения, поэтому его решение уничтожить город Дак и угроза стереть с лица земли целое государство являются неадекватным ответом на случившееся, представляют собой опасный прецедент, в результате которого мировое общественное мнение может осудить Соединенные Штаты.

Но ведь существовали и аргументы Кеннеди, которые он изложил на заседании кабинета министров и высшего звена своего аппарата. Убийство папы римского, захват самолета и убийство дочери президента США — звенья международного заговора. Заложники по-прежнему удерживаются угонщиками, так что кризис может растянуться на недели и месяцы. И Соединенным Штатам придется освободить убийцу папы. Что будет колоссальным унижением самого могущественного государства планеты, лидера демократического мира и, естественно, демократического капитализма.

И кто может поручиться, что драконовский ответ президента на самом деле не является единственно верным? Если Кеннеди не блефует, принятые им меры, безусловно, принесут нужный результат. Султана Шерхабена должно поставить на колени. Так кто же тогда прав?

Довод: Кеннеди принял решение без консультаций с министрами, советниками, лидерами Конгресса. Это серьезно. Это опасный знак. Главарь банды объявляет вендетту.

Но он знал, что они все будут против. Он не сомневался в собственной правоте. Такую же решимость Френсис Кеннеди показывал и до того, как стал президентом.

Довод: он действовал в рамках, установленных Конституцией. Его решение абсолютно законно. Декларация об импичменте Кеннеди не подписана его советниками, самыми близкими ему людьми. Следовательно, обвинение в неспособности выполнять обязанности и психической нестабильности основывается только на принятом им решении. Отсюда: эта декларация об импичменте — незаконная попытка перетянуть на себя властные полномочия, являющиеся прерогативой исполнительной ветви государства. Конгресс не согласился с президентским решением и теперь пытается аннулировать его, отрешив президента от должности. Явное нарушение Конституции.

Пока она рассуждала о моральных и юридических аспектах декларации. Теперь следовало подумать и о собственных интересах. Политик не может их не учитывать.

Механика импичмента не составляла для нее тайны. Кабинет декларацию подписал, так что, поставив свою подпись, она автоматически становилась президентом Соединенных Штатов. Потом Кеннеди подписывал свою декларацию, и она возвращалась на должность вице-президента. После этого собирался Конгресс, двумя третями голосов объявлял импичмент Кеннеди, и она опять занимала пост президента — как минимум на тридцать дней, до разрешения кризиса.

Плюсы: она станет первой женщиной-президентом Соединенных Штатов, пусть и на несколько часов. А может, и до конца президентского срока Кеннеди, истекающего в январе. Но насчет будущего никаких иллюзий Элен Дюпрей не питала: новой номинации ей не видать, как своих ушей.

Она станет президентом, совершив предательство. Мировая литература всегда видела в женщине причину падения великих людей. Отсюда и утверждение, что мужчины никогда не должны доверять женщинам. Ее будут воспринимать, как «неверную»: такого греха мужчины женщине не прощают. И она предавала не просто президента, а великий национальный миф — Кеннеди. Да ее будут проклинать не одно десятилетие.

И тут Элен Дюпрей осенило. Она улыбнулась, осознав, что может оказаться в беспроигрышной ситуации. Не подписав декларацию.

Незачем ей делать Конгрессу такой подарок.

Конгресс, скорее всего, не остановит отсутствие ее подписи. Он, возможно незаконно, проголосует за импичмент Кеннеди и в полном соответствии с Конституцией объявит ее президентом. Но она докажет свою верность, и, если через тридцать дней Френсис Кеннеди вновь займет свой пост, она будет пользоваться полной его поддержкой. То есть на партийном съезде он поддержит ее номинацию. Что же касается Конгресса, он всегда будет с ней по разные стороны баррикад, что бы она ни делала. Так зачем становиться их политической Иезавелью?[14] Их Далилой?

Ситуация прояснилась окончательно. Если она подписывала декларацию, избиратели никогда бы ей это не простили, политики презирали бы. А потом, если бы она и стала президентом, постарались бы отделаться от нее тем же путем. Свалили бы ее ошибки на нарушения менструального цикла. И на ней оттянулись бы все комики Америки.

Элен Дюпрей приняла решение: декларацию она не подпишет. Тем самым продемонстрирует всем, что ей не нужна власть любой ценой, что она верна человеку, оказавшему ей доверие.

И уже начала писать тезисы, чтобы ее помощник подготовил сообщение для прессы. Мол, совесть не позволяет ей подписать документ, возносящий ее на вершину исполнительной власти. Она сохраняет нейтралитет в борьбе… Нет, слишком опасно. Элен скомкала черновик. Она просто не подпишет декларацию. Если Конгрессу хочется, пусть берет инициативу на себя. Она попросила секретаря соединить ее с сенатором Ламбертино. Решила, что потом позвонит другим законодателям и объяснит им свою позицию. Но никаких письменных свидетельств.

* * *

Через два дня после того, как Дэвид Джетни убил картонное чучело Кеннеди, его вышибли из университета Бригхэма Янга. Джетни не захотел возвращаться домой, к строгим родителям-мормонам, которым принадлежала сеть химчисток. Его отец придерживался мнения, что знакомиться с семейным бизнесом надо с самого низа, то есть Дэвиду предстояло ворочать тюки с пропахшей потом одеждой. Каждый из которых весил с тонну. А его тошнило от прикосновения к вещам, которые носили другие люди.

Как и многие молодые, он уже «наелся» общения с родителями. Да, хорошие, да, трудолюбивые, наслаждающиеся обществом друзей, пекущиеся о развитии бизнеса, регулярно посещающие церковь. Других таких зануд Дэвиду встречать не доводилось.

Раздражало Дэвида и их, по его разумению, чересчур уж счастливая жизнь. Маленьким родители любили его, но со временем он начал доставлять им столько хлопот, что они в шутку задавались вопросом: а не подменили ли им в больнице ребенка? Они постоянно фотографировали сына: Дэвид, ползающий по полу, Дэвид, делающий первые шаги, идущий в первый класс, заканчивающий начальную школу, получающий приз за лучшее сочинение, на рыбалке с отцом, на охоте с дядей.

В пятнадцать лет он напрочь отказался фотографироваться. Его ужасали банальности, запечатленные на пленке. Он чувствовал себя насекомым, запрограммированным до самой смерти жить, как все. Он твердо решил, что никогда не будет таким, как родители, не осознавая, что это тоже банальность.

Внешностью он ничем не напоминал родителей, высоких, светловолосых, с возрастом заметно прибавивших в весе. Дэвид же был смуглым, гибким, худым. Родители шутили и по этому поводу, но предрекали, что с годами фамильные черты проявятся в большей степени, чем только злили Дэвида. И к окончанию школы они уже не могли не замечать холодности, которую видели с его стороны. Они любили сына по-прежнему, но вздохнули с облегчением, когда он уехал в университет Бригхэма Янга.

Вырос он симпатичным парнем. Черные волосы, прямой нос без «картофелины» на конце, сильный рот, решительный подбородок. При первом знакомстве он мог даже показаться весельчаком. Когда он говорил, руки его пребывали в постоянном движении. Но временами надолго замолкал и замыкался в себе.

В колледже веселость и ум привлекали к нему других студентов. Но дружеские отношения не завязывались. В репликах Дэвида постоянно сквозило пренебрежение, а иной раз он мог грубо оскорбить.

Причина заключалась в том, что Дэвиду не терпелось стать знаменитостью, героем, заставить мир признать, что он не такой, как все.

С женщинами на начальном этапе у него тоже все ладилось. Они находили его интересным, им нравилось присущее ему сочетание застенчивости и самоуверенности, поэтому любовные романы у него завязывались. Но обрывались достаточно быстро. Он держал дистанцию, никого не подпускал к себе. И после первых недель веселость и добродушие сменялись замкнутостью. Даже в сексе он сдерживался, словно не хотел расставаться с контролем над своим телом. А главный его недостаток состоял в том, что он не желал смотреть на свою избранницу, как на божество, даже когда только добивался ее благосклонности. Так что в любви он больше походил на слугу, отрабатывающего щедрые чаевые.

Его всегда интересовали политика и социальное устройство общества. Как и большинство молодых, он презирал любую форму власти. Изучение истории открыло ему, что с самого зарождения цивилизации и до наших дней в обществе идет непрерывная борьба между власть имущей элитой и бесправным большинством. Он жаждал славы, чтобы присоединиться к власть имущим.

Так что вполне естественно, что в игре, которая ежегодно проводилась в университете Бригхэма Янга, его выбрали главным охотником. Разработанный им план привел к победе, и его стараниями чучело Кеннеди очень напоминало оригинал.

После удачной охоты на чучело и праздничного банкета Дэвид Джетни вдруг ощутил острое отвращение к студенческой жизни. Решил, что пора заняться карьерой. Он давно уже писал стихи, вел дневник, в который вкладывал душу, считая, что каждая запись должна напоминать отшлифованный алмаз. Он же собирался стать знаменитостью и писал дневник с прицелом на вечность. Вот и теперь он аккуратно напечатал на бумаге следующие строчки: «Я покидаю колледж, потому что уже получил все, что он мог мне дать. Еду в Калифорнию. Хочу посмотреть, сумею ли утвердиться в киномире».

В Лос-Анджелесе Дэвид Джетни не знал ни единой души. Его это вполне устраивало, более того, нравилось. Никакой ответственности, никаких обязанностей, прекрасная возможность сконцентрироваться на собственных мыслях, оценить что к чему. Первую ночь он провел в номере маленького мотеля, а потом нашел себе однокомнатную квартиру в Санта-Монике, аренда которой стоила гораздо меньше, чем он ожидал. Квартиру он нашел благодаря доброте официантки кафетерия, куда зашел позавтракать. По утрам Дэвид всегда ел мало — апельсиновый сок, гренки, кофе, и официантка заметила, что он изучает раздел «Лос-Анджелес таймс», отведенный объявлениям о сдаче квартир. Она спросила, не ищет ли он жилье, он кивнул. Тогда она записала на листке телефонный номер, добавила, что квартира однокомнатная, зато цена разумная, потому что жители Санта-Моники долго боролись с риелтерами, которые оставляли себе слишком уж большую долю арендной платы, и потому в городе действует строгий контроль за их доходами. Санта-Моника, указала официантка, прекрасный город, и он будет жить всего в пяти минутах езды от пляжа Венеция и тамошней набережной, где всегда царит веселье.

Дэвид отнесся к предложению подозрительно. С чего это совершенно незнакомому человеку печься о его благополучии? Официантка, конечно, более всего напоминала заботливую мамашу, но в ней чувствовалась и сексуальность. Разумеется, она была старовата, лет сорок, не меньше. Но с другой стороны, не так уж она к нему и клеилась. А на прощание помахала рукой. И лишь потом он понял, что подобные добрые дела для калифорнийцев — привычка. Постоянное яркое солнце, казалось, растопило их сердца. Так что она оказывала ему услугу, ничего не требуя взамен. Тем более что услуга эта ей ничего не стоила.

Из Юты Дэвид приехал на автомобиле, который ему подарили родители после поступления в колледж. В нем лежали все его пожитки, за исключением гитары, на которой он когда-то учился играть. Гитара осталась в Юте. Зато он взял с собой портативную пишущую машинку, на которой печатал дневник, стихи, рассказы, романы. И теперь, добравшись до Калифорнии, собирался напечатать свой первый сценарий.

Все образовалось как нельзя лучше. Он снял квартиру, маленькую, с душем вместо ванны. С занавесками в оборочках на единственном окне и репродукциями знаменитых картин на стенах она напоминала кукольный домик. Квартира находилась в двухэтажном доме за Монтана-авеню, и он даже мог ставить рядом с домом свой автомобиль. Ему очень повезло.

Следующие четырнадцать дней он провел на пляже и на набережной, ездил в Малибу, чтобы посмотреть, как живут богатые и знаменитые. Приникнув к сетчатому забору, отделявшему общественный пляж от колонии Малибу, смотрел, что делается за ним. Длинный ряд пляжных коттеджей тянулся к северу. Каждый стоил не меньше трех с половиной миллионов долларов, но, на взгляд Дэвида, ничего из себя не представлял. В Юте такие стоили бы не больше двадцати тысяч. Однако к этим прилагались песок, безбрежный океан, синее небо и горы, возвышающиеся по другую сторону тихоокеанской береговой автострады. Дэвид твердо решил, что наступит день, когда он будет сидеть на балконе одного из этих домов и любоваться Тихим океаном.

Вечером в своем кукольном домике он погружался в грезы, представляя себя богатым и знаменитым. И чуть ли не до рассвета лежал без сна. Одиночество его нисколько не угнетало. Наоборот, радовало.

Он позвонил родителям, чтобы сообщить им свой новый адрес, и его отец дал ему номер телефона продюсера одной из киностудий, своего друга детства. Звали его Дин Хокен. Дэвид выждал неделю, а потом позвонил. Его соединили с секретарем Хокена. Она попросила его подождать, а через несколько мгновений сообщила, что мистера Хокена нет. Он знал, что это выдумка, что с ним просто не хотят говорить, и ужасно рассердился на отца, который почему-то решил, что продюсеры помнят друзей детства. Но в ответ на просьбу секретаря он продиктовал ей свой телефонный номер. Час спустя, когда он все еще лежал на кровати, злясь на весь мир, раздался звонок. Секретарь Дина Хокена позвонила, чтобы спросить, сможет ли он подъехать на следующий день в одиннадцать утра. Он ответил, что сможет, и она сказала, что оставит пропуск на вахте, чтобы его пропустили на автостоянку студии.

Положив трубку, Дэвид удивился распиравшей его радости. Человек, которого он в глаза не видел, оказывается, помнил и ценил школьную дружбу. А потом отругал себя за то, что раскатал губы. Да, этот парень — большая шишка, да, время у него на вес золота, но одиннадцать утра? Сие означало, что на ленч его не пригласят. Наверное, все ограничится несколькими словами, чтобы парня не мучила совесть. И его родственники в Юте не подумали, что он загордился. С ним вежливо пообщаются, а потом укажут на дверь.

Но утренняя встреча прошла совсем не так, как он ожидал. Кабинет Дина Хокена располагался в длинном низком здании, примыкающем к одной из съемочных площадок. Дэвид вошел в большую приемную, оклеенную рекламными плакатами различных, в том числе и очень известных, фильмов. Девушка-регистратор, сидевшая в приемной, направила его в одну из дверей. Он миновал еще две комнаты, в которых сидели секретари, и наконец попал в кабинет. Большой, роскошно обставленный, с удобными креслами, диванами, коврами. На стенах висели картины, безусловно, подлинники. Одну стену занимал бар с большим холодильником. В углу стоял обтянутый кожей стол. Стену за столом украшала огромная фотография: Дин Хокен пожимал руку президенту Френсису Завьеру Кеннеди. На кофейном столике лежали журналы и папки со сценариями. Хозяин кабинета отсутствовал.

— Мистер Хокен подойдет через десять минут. — Секретарь, которая привела Дэвида в кабинет, предложила ему сесть. — Хотите что-нибудь выпить? Или кофе?

Дэвид вежливо отказался. Он видел, что молодая секретарша оценивающе смотрит на него, а потому постарался произвести впечатление. Делать это он умел. На первых порах он всегда нравился женщинам. Только потом, узнав его получше, они меняли свое мнение на противоположное.

Дин Хокен вошел через боковую дверь не через десять, а через пятнадцать минут. И впервые в жизни Дэвид встретился с человеком, который произвел на него впечатление. Пожимая руку Дэвида, Дин Хокен излучал дружелюбие и уверенность, основанные на преуспевании и могуществе.

Пожалел Дэвид и о том, что не вышел ростом: на Хокена с его шестью футами и двумя дюймами ему приходилось смотреть снизу вверх. Удивила его и моложавость продюсера, хотя он, судя по всему, был ровесником пятидесятипятилетнего отца Дэвида. Отметил он и белоснежную рубашку, и костюм из белого льняного полотна. А лицо Хокена без единой морщинки щедро покрывала бронза, разлитая солнцем.

Принял он Дэвида очень радушно. Помянул тоску по горам Юты, жизни мормонов, тишине и спокойствию деревень и городков. Упомянул также, что ухаживал за матерью Дэвида.

— Твоя мать была моей девушкой. Твой отец увел ее от меня. Оно и к лучшему, они двое действительно полюбили друг друга, принесли друг другу счастье.

Это правда, согласился Дэвид, его отец и мать действительно любили друг друга и отгораживались от него своей любовью. И долгие вечера проводили в супружеской постели, оставляя его коротать время у телевизора. Но было это давным-давно.

Он пристально вглядывался в Дина Хокена и видел, что тот тщательно скрывает свой возраст под броней из бронзовой кожи. Ни тебе бородавок, ни обвислой кожи под подбородком. При этом его занимал вопрос, а почему этот человек так расположен к нему.

— После отъезда из Юты я женился четыре раза, — говорил Хокен, — но, думаю, с твоей матерью я был бы куда счастливее. — Дэвид искал обычные признаки эгоизма, намек на то, что и его мать была бы куда счастливее, если бы связала свою жизнь с более удачливым Дином Хокеном. Но не находил. Калифорнийский лоск скрывал простого деревенского парня.

Джетни вежливо слушал, смеялся шуткам, называл Дина Хокена «сэр», пока тот не попросил звать его «Хок», и вынудил обходиться и без первого, и без второго. Хокен говорил час, потом взглянул на часы и резко подвел черту:

— Хорошо, конечно, встретить человека из родных мест, но, полагаю, ты приехал не для того, чтобы слушать мои рассказы о Юте. Чем ты занимаешься?

— Я — писатель, — ответил Дэвид. — Написал роман, который выбросил, три сценария, я только учусь. — Роман он еще не написал.

Хокен одобрительно кивнул: скромность Дэвида ему понравилась.

— Чтобы завоевать признание, надо как следует попотеть. Прямо сейчас я могу сделать для тебя только одно: определить в штат отдела рецензирования. Будешь читать сценарии, писать резюме и собственное мнение. Полстранички на каждый сценарий. Я сам так начинал. Будешь встречаться с людьми, учиться. Откровенно говоря, на резюме особого внимания не обращают, но стараться надо. Я обо всем договорюсь, и одна из моих секретарей свяжется с тобой через несколько дней. А потом мы вместе пообедаем. Передай мои наилучшие пожелания матери и отцу. — Этим Хокен проводил Дэвида до дверей.

Ленча не будет, подумал тот, а приглашения на обед придется ждать долго. Но, по крайней мере, теперь у него есть работа. Дверь уже приоткрылась, а когда он сам начнет писать сценарии, все пойдет по-другому.

* * *

Отказ вице-президента Элен Дюпрей подписать декларацию шокировал и конгрессмена Джинца, и сенатора Ламбертино. Только женщина могла проявить такое коварство, закрыть глаза на политическую необходимость, отказаться от плывущего к ней в руки шанса стать президентом Соединенных Штатов. Что ж, решили они, придется обходиться без нее. Отступать от намеченного они не желали. Сол Тройка с самого начала указал им правильный ход: обойтись без помощи министров. Конгресс имел полное право разобраться с президентом. Просто Ламбертино и Джинц хотели, чтобы Конгресс выступил в роли третейского судьи, а не одной из сторон конфликта. Они не заметили, что в тот самый момент, когда обсуждалось столь судьбоносное решение, Сол Тройка влюбился в Элизабет Стоун.

Сол Тройка всегда следовал принципу: «Не трахать женщину старше тридцати». Но впервые подумал, что для помощника сенатора Ламбертино надо бы сделать исключение. Такая она высокая, стройная, миловидная, с большими серыми глазами. Очень умная и при этом знающая, когда лучше промолчать. А влюбился он из-за улыбки, которой Элизабет одарила его в тот самый момент, когда они узнали, что вице-президент Элен Дюпрей отказывается подписывать декларацию. Улыбка эта признавала его пророком: только он сумел правильно предугадать развитие событий.

Принцип, исповедуемый Тройкой, базировался на прочном основании. Во-первых, в желании потрахаться женщины уступали мужчинам. Для них это занятие сопровождалось куда большим риском. Но до тридцати в своих действиях они руководствовались в основном эмоциями, а не рассудком. А вот после тридцати становились слишком расчетливыми, начинали понимать, что мужчинам достаются все сливки, и задумываться о собственной выгоде. Поэтому, снимая такую телку, приходилось гадать, удастся ли обойтись одной ночью или тебя захомутают надолго. Но в Элизабет при всей ее внешней сдержанности чувствовалась сексуальная неудовлетворенность, а кроме того, она обладала куда большим политическим весом, чем он. То есть он мог не опасаться, что она попытается использовать его в своих целях. А то, что она ближе к сорока, чем к тридцати, значения не имело.

Разрабатывая с конгрессменом Джинцем стратегию дальнейших действий, сенатор Ламбертино отметил, что Тройку заинтересовала его помощник. Его это не взволновало. Ламбертино по праву считался одним из самых добропорядочных обитателей Капитолийского холма. За ним не числилось никаких сексуальных скандалов, с женой он прожил уже больше тридцати лет, они вырастили четверых детей. Финансовые скандалы также обходили его стороной, потому что в Палату представителей, а потом и в Сенат он пришел уже богатым человеком. И в политике к нему не могло быть никаких претензий, он искренне заботился о благе народа и страны. Да, он не страдал отсутствием честолюбия, но без этого в политику лучше не соваться. Так что все его добродетели не мешали ему адекватно воспринимать реалии окружающего мира. Вот и отказ вице-президента поставить свою подпись под декларацией удивил сенатора в гораздо меньшей степени, чем конгрессмена Джинца. Он всегда считал, что вице-президент — очень умная женщина. Ламбертино желал ей добра, поскольку не сомневался в том, что ни одна женщина не сможет обеспечить себе достаточную политическую и финансовую поддержку, которые позволили бы ей претендовать на пост президента Соединенных Штатов. И не считал ее достойным конкурентом в борьбе за номинацию на партийном съезде.

— Мы должны действовать быстро, — напомнил Ламбертино. — Конгресс сам должен подготовить декларацию, объявляющую президента неспособным выполнять свои обязанности.

— Как насчет десяти сенаторов из комиссии[15] «с голубой лентой»? — с сухой улыбкой спросил конгрессмен Джинц.

— Как насчет комиссии из пятидесяти конгрессменов, засунувших голову себе в задницу? — раздраженно бросил сенатор Ламбертино.

— У меня есть приятный сюрприз, сенатор, — миролюбиво ответил Джинц. — Я думаю, что смогу уговорить одного из советников президента подписать декларацию.

Это могло решить исход дела, подумал Тройка. Но про кого говорил Джинц? Кли и Дэззи отпадали. Значит, Оддблад Грей или этот СНБ, Уикс. Нет, поправил он себя, Уикс улетел в Шерхабен.

— Сегодня нам предстоит очень ответственное дело. Историческое дело. Так давайте к нему приступим.

Тройка удивился тому, что Ламбертино не спросил фамилию ренегата, понял, что сенатор и не хотел ее знать.

— За дело так за дело. — И Джинц протянул руку, чтобы скрепить союз. Все знали, что его рукопожатие крепче любых подписанных обязательств.

* * *

Альфред Джинц и стал спикером Палаты представителей благодаря крепости данного им слова. В газетах частенько об этом писали. Рукопожатие Джинца ценилось, как золото высшей пробы. И пусть выглядел он, как карикатурный алкоголик, специализирующийся на подделке банковских счетов, — маленький, круглый, с лиловым носом и обширной лысиной, обрамленной венчиком седых волос, — в политическом смысле он считался одним из самых честных конгрессменов. Если он обещал кусок свинины из бездонной бочки бюджета, проситель этот кусок обязательно получал. Если коллега-конгрессмен хотел заблокировать какой-то законопроект, а за Джинцем перед этим конгрессменом числился политический должок, законопроект блокировался. Если конгрессмен хотел протолкнуть свой законопроект, обещая поддержку в другом вопросе, интересующем Джинца, законопроект проталкивался. Да, он часто разбалтывал прессе секретную информацию, но ведь и пресса не забывала его, вновь и вновь подчеркивая значимость его рукопожатия.

В этот вечер Джинцу предстояло немало потрудиться, чтобы назавтра обеспечить нужные результаты голосования по импичменту президента Кеннеди. Обеспечить две трети голосов могли сотни звонков и десятки обещаний. Нет, Конгресс не возражал против импичмента, но все имело свою цену. И все неувязки предстояло уладить за менее чем двадцать четыре часа.

Сол Тройка шел по комнатам, занятым сотрудниками конгрессмена, с мыслями о том, что вечер и ночь предстоят не из легких. Телефонные звонки, подготовка документов. Он понимал, что вовлечен в крупнейшее историческое событие, он также знал, что его карьера рухнет, если импичмент провалится. Его изумляло, что Джинцу и Ламбертино, которых он где-то презирал, достало мужества выйти на первую линию огня. Они решились на очень опасный шаг. Основываясь на весьма спорном толковании Конституции, они готовили Конгресс к тому, чтобы законодатели сначала объявили президенту импичмент, а потом проголосовали за собственное решение.

Он шел мимо работающих компьютеров, за которыми сидели работники аппарата. Слава тебе, господи, за то, что у нас есть компьютеры, думал он. И как только раньше обходились без них. Проходя мимо одной из женщин, сидящих за светящимся экраном, он по-дружески, чтобы его жест не истолковали как сексуальное домогательство, коснулся ее плеча и предупредил: «На этот вечер — никаких свиданий. Работаем до утра».

«Нью-Йорк таймс мэгезин» недавно опубликовал статью о сексуальных нравах Капитолийского холма, где размещались Сенат, Палата представителей и сотрудники законодателей. В статье указывалось, что население Капитолийского холма, с учетом 100 избранных сенаторов, 435 конгрессменов и их аппарата, составляет многие тысячи человек, больше половины из них — женщины.

В статье высказывалось предположение, что в большинстве своем эти люди не чураются секса. Поскольку работать всем приходилось много, зачастую очень напряженно, чтобы завершить то или иное дело к конкретному, обычно очень жесткому сроку, сотрудники практически не располагали свободным временем, а потому им приходилось искать способы снятия стресса прямо на работе. В статье отмечалось большое количество диванов в помещениях, отведенных для работы сотрудников — как сенаторов, так и конгрессменов. Для обслуживания сотрудников Конгресса существовала специальная клиника, в которой, помимо прочего, они могли без лишнего шума излечиться от венерических заболеваний. Документация клиники не предназначалась для посторонних, но автор статьи заявлял, что уровень заражений среди сотрудников Конгресса выше, чем в среднем по стране. Автор объяснял это не беспорядочностью половых связей сотрудников, а их ограниченной численностью: в более-менее замкнутой системе заболевания распространялись быстрее. Автор задавался вопросом, как весь этот блуд влиял на уровень законотворчества на Капитолийском холме, который он обозвал «Кроличьим заповедником».

Сола Тройку статья обидела. Шесть дней в неделю он вкалывал по шестнадцать часов, случалось, приходил на работу и в воскресенье. Но ведь он, как и любой гражданин, имел право на нормальную сексуальную жизнь, не так ли? Черт побери, не было у него времени ходить на вечеринки, знакомиться с женщинами, ухаживать за ними. Все могло происходить только здесь, в бесчисленных комнатах и коридорах, под мерцание компьютерных дисплеев и перезвон телефонов. Приходилось укладываться в несколько минут, решая вопрос двумя-тремя фразами и многозначительной улыбкой. Этот гребаный репортер «Таймс» ходил на светские рауты, приглашал кого-то на ленч, подолгу беседовал с коллегами-журналистами, даже снимал проституток, но почему-то не делился с читателями самыми пикантными подробностями своей жизни. Зато позорил тех, кто вкалывал, не разгибая спины.

Тройка зашел в личный кабинет, прошествовал в ванную, со вздохом облегчения сел на унитаз, с ручкой в руке. Справляя нужду, торопливо записывал, что предстоит сделать. Потом вымыл руки, взял ручку и блокнот с логотипом конгрессмена, выбитым золотом, и в куда лучшем настроении (от постоянного напряжения его мучили запоры) направился к маленькому холодильнику-бару, налил в стакан джина, добавил тоника и пару кубиков льда. Задумался об Элизабет Стоун. Он не сомневался, что с боссом ее связывают исключительно деловые отношения. Как и в том, что она чертовски умна, куда как умнее его. Дверь кабинета открылась, вошла девушка, которую он, проходя мимо, похлопал по плечу. В руке она держала пачку компьютерных распечаток. Сол сел за стол, чтобы просмотреть их. Она встала позади. Он чувствовал жар ее тела, разогревшегося за долгие часы, проведенные в этот день у компьютера.

Когда эта девушка поступала на работу, собеседование с ней проводил Тройка. Он часто говорил, что если девушка и на работе будет выглядеть так же хорошо, как в день собеседования, он устроит ее в «Плейбой». А если останется такой же скромной и обаятельной, женится на ней. Эту девушку звали Джанет Уингейл, и природа действительно не обделила ее красотой. При первой встрече на ум Тройки пришла строка из Данте: «Вот идет богиня, которая покорит меня». Разумеется, ничего такого он не допустил. Но в тот первый день она ослепила его. Впрочем, потом ей уже не удавалось подняться на такую же высоту. Волосы оставались светлыми, но не золотыми, глаза — ярко-синими, но она носила очки и чуть подурнела без идеального макияжа. Да и губы уже не напоминали вишни. И одежда не облегала тело, как вторая кожа, подчеркивая достоинства фигуры. Оно и понятно, Джанет работала много и теперь предпочитала наряды, которые не сковывали движений. Однако Тройка не жалел, что взял ее на работу: жениться он не собирался, а со своими обязанностями она справлялась отлично.

Джанет Уингейл, и звучит неплохо. Она наклонилась через его плечо что-то указать на распечатке. Он, конечно заметил, что она чуть подвинулась, чтобы стоять уже не сзади, а сбоку. Ее золотистые волосы скользили по его щеке, шелковистые, теплые, благоухающие ароматом полевых цветов.

— У тебя потрясающие духи, — прокомментировал Сол Тройка, и от ее жаркого прикосновения по его телу пробежала дрожь. Она не отстранилась, ничего не сказала. А ее волосы, словно счетчик Гейгера, фиксировали на его щеке все возрастающие «рентгены» страсти. Дружеской страсти, потому что они были друзьями, занятыми одним делом. Всю ночь им предстояло всматриваться в компьютерные распечатки, отвечать на телефонные звонки, звонить самим, проводить экстренные совещания. Бороться бок о бок.

Держа распечатки в левой руке, Тройка положил правую на ее бедро. Рука двинулась вверх, под юбку. Она не шевельнулась. Оба не отрывали глаз от распечатки. Рука на мгновение застыла, тепло, идущее от бархатистой кожи, вздуло детородный орган. Тройка и не заметил, что распечатки выпали из разжавшихся пальцев на стол. Его лицо утонуло в благоухающих цветочным ароматом волосах, когда он развернул стул и двумя руками залез ей под юбку. Пальцы побежали по бархатистой коже, забрались в трусики, прошлись по лобковым волосам, спустились ниже, в горячую влажность «дырочки». Тело Тройки словно превратилось в орлиное гнездо, на которое, хлопая крылышками, и приземлилась Джанет. Да так, что уселась на его член, который каким-то чудом уже выскочил из штанов. Они целовались, Тройка стонал от страсти, а Джанет Уингейл сдавленным голосом вновь и вновь повторяла два каких-то слова. В конце концов он их разобрал: «Запри дверь», — вытащил из трусиков влажную левую руку и нажал на кнопку электронного замка, который отсек их от остального мира. Тут же они соскользнули на пол, ее длинные ноги обвили его шею. Он даже успел насладиться видом ее стройных, молочно-белых бедер, а когда они разом кончили, в экстазе выдохнул: «Божественно, божественно».

Мгновением позже они поднялись, порозовевшие, со сверкающими глазами, сбросившие напряжение, набравшиеся сил, радостные, готовые к тяготам бессонной ночи. Тройка, весело позвякивая кубиками льда, галантно передал ей стакан с джином и тоником. Она с благодарностью пригубила стакан, смочив пересохший рот.

— Это было прекрасно, — искренне признал Тройка.

Джанет нежно погладила его по щеке, поцеловала:

— Именно так.

Они вернулись к столу и вновь занялись распечатками, обращая особое внимание на стиль и фамилии. Джанет была хорошим редактором. Преисполненный благодарности, Сол пробормотал: «Джанет, я от тебя без ума. Как только кризис закончится, нам надо провести вместе свободный вечерок. Идет?»

— М-м-м. — Джанет тепло улыбнулась. По-дружески сказала: — Мне нравится работать с тобой.

Глава 12

Никогда еще телевидение не знало такой славной недели. В воскресенье убийство папы повторяли десятки и сотни раз по центральным каналам, по сетям кабельного телевидения в специальных выпусках ПБС.[16] Во вторник убийство Терезы Кеннеди показывали еще чаще. Ее тело летело и летело, не только из люка самолета на бетон летного поля, но по волнам телеэфира.

А лицо Джабрила, этого ястреба пустыни, вошло в каждый американский дом. К выпускам вечерних новостей он превратился в чудовищного гоблина, грозящего уничтожить американскую мечту. В Белый дом направлялись миллионы телеграмм с выражением симпатии. Во всех городах и городках Америки граждане надели черные нарукавные повязки. И когда в среду вечером телевизионные каналы сообщили об ультиматуме, объявленном президентом Френсисом Кеннеди султану Шерхабена, восторженные толпы запрудили улицы. Все они безоговорочно поддерживали решение президента. Более того, репортеры TV, которые брали интервью у простых граждан, поражались их воинственности. Народ требовал сбросить на мерзавцев атомную бомбу. Наконец, от руководства крупнейших телевещательных компаний поступила команда не показывать толпы на улицах и прекратить интервью. Исходила она от Лоренса Салентайна, который сформировал комитет из владельцев медиаконцернов.

В Белом доме у президента Френсиса Кеннеди не было времени скорбеть по дочери. Он общался по телефону с главами других государств, заверял, что Соединенные Штаты не стремятся к территориальному переделу Ближнего Востока, просил о содействии, убеждал, что его позиция непоколебима: никакого блефа, город Дак будет уничтожен, а если условия ультиматума не будут выполнены, султанат Шерхабен сотрут с лица земли.

Артур Уикс, Берт Одик и посол Валеб уже летели в Шерхабен на быстроходном реактивном пассажирском самолете, который еще не получили гражданские авиалинии. Оддблад Грей лихорадочно пытался убедить Конгресс отказаться от голосования по импичменту и к концу дня понял, что проиграл. Юджин Дэззи спокойно работал с материалами, поступающими от членов кабинета, курировал ход подготовки военной операции. Наушники «Уокмена» в ушах ясно указывали сотрудникам аппарата, что босс не настроен на лишние разговоры. Кристиан Кли то появлялся в Белом доме, то внезапно исчезал по своим таинственным делам.

Сенатор Томас Ламбертино и конгрессмен Альфред Джинц непрерывно встречались с коллегами по Сенату и Палате представителей, готовя импичмент. Сократовский клуб давил на все рычаги. Да, многие признавали, что Конституция в данном вопросе толкуется излишне вольно в той части, что Конгресс мог сам и объявлять импичмент президенту, и голосовать по принятому им же решению, но ситуация требовала столь крайних мер: ультиматум Кеннеди основывался на личных эмоциях, а не на интересах государства.

Поздним вечером подготовка практически завершилась. И в Палате представителей, и в Сенате удалось, пусть и не без труда, набрать две трети голосов, с тем чтобы в четверг вечером, за несколько часов до истечения срока ультиматума, отстранить президента Кеннеди от власти и таким образом спасти город Дак от уничтожения.

Ламбертино и Джинц держали Оддблада Грея в курсе событий, надеясь, что он убедит Френсиса Кеннеди отозвать ультиматум. Оддблад Грей заявил им, что президент этого не сделает. Затем доложил Кеннеди о происходящем на Капитолийском холме.

— Отто, — сказал ему Кеннеди, — я думаю, ты, Крис и Дэззи пообедаете со мной сегодня. Скажем, в одиннадцать. Боюсь, что домой тебе сегодня попасть не удастся.

Президент и его советники обедали в Желтой комнате, которую Кеннеди предпочитал всем другим, хотя находилась она очень далеко от кухни и официантам приходилось попотеть. Как обычно, Кеннеди ел скромно: маленький стейк, нарезанные тонкими ломтиками помидоры, кофе с кремовыми и фруктовыми пирожными. Кристиану и остальным в качестве главного блюда предложили рыбу, в которой они разве что поковырялись: есть не хотелось никому.

Кеннеди держался на удивление свободно, остальные — скованно. У всех, в том числе и у Кеннеди, на рукаве чернели траурные повязки. Их надел весь персонал Белого дома, включая слуг. Кристиан Кли знал, что такой приказ отдал Юджин Дэззи.

— Кристиан, я думаю, нам пора посвятить остальных в наши проблемы. Но не более того. Никаких бумаг.

— Дело серьезное, — начал Кристиан. И сообщил о возникшей атомной угрозе. Доложил о том, что по совету адвоката оба молодых человека отказались давать показания.

— В Нью-Йорке заложено ядерное взрывное устройство? — в изумлении спросил Оддблад Грей. — Я в это не верю. Не может все это дерьмо одновременно свалиться на наши головы.

— Ты уверен, что они подложили атомную бомбу? — спросил Дэззи.

— Я думаю, вероятность не превышает десяти процентов. — На самом деле он не сомневался, что вероятность зашкаливает за девяносто процентов, но не хотел говорить об этом.

— И что ты собираешься предпринять?

— Поисковые команды уже работают, — ответил Кристиан. — Но критический фактор — время. — Он повернулся к Кеннеди. — Мне все еще нужна твоя подпись, чтобы провести необходимую подготовку для проведения допроса с использованием специальных медикаментов. — Он объяснил раздел IX закона о контроле над атомным оружием.

— Нет, — ответил Френсис Кеннеди.

Отказ президента поразил всех.

— Но мы не можем идти на такой риск, — заметил Дэззи. — Подпиши указ.

Кеннеди улыбнулся:

— Вторжение государственных чиновников в мозг индивидуума — опасное дело. — Он помолчал. — Мы не можем жертвовать правами личности, основываясь только на подозрениях. Особенно когда речь идет о таких потенциально ценных для нации гражданах, как эти двое молодых людей. Крис, когда уверенности у тебя прибавится, попроси меня еще раз. — Кеннеди посмотрел на Оддблада Грея. — Отто, расскажи Кристиану и Дэззи, что делается в Конгрессе.

— Они не отступают от своего плана. Теперь они знают, что вице-президент не подпишет декларацию о твоем импичменте, как того требует двадцать пятая поправка. Но многие члены кабинета декларацию подписали, поэтому они считают себя вправе принять меры. Решение об импичменте вынесет сам Конгресс. А потом сами его и проголосуют. В четверг вечером. Чтобы исключить твое участие в переговорах о спасении заложников. Их аргумент: на тебя слишком уж подействовала смерть дочери. Как только ты будешь отстранен от должности, министр обороны отменит твой приказ о бомбардировке Дака. Они рассчитывают, что Берт Одик убедит султана в ближайшие тридцать дней освободить заложников. Султан почти наверняка согласится.

Кеннеди повернулся к Дэззи:

— Подготовь мой приказ. Ни один из членов правительства не должен связываться с Шерхабеном. Подобные действия будут оцениваться как предательство.

— Поскольку большинство правительства выступило против тебя, — мягко заметил Дэззи, — твои приказы выполняться не будут. На данный момент у тебя нет никакой возможности повлиять на ситуацию.

Кеннеди посмотрел на Кристиана Кли:

— Крис, им нужно две трети голосов, чтобы отстранить меня от должности, так?

— Да, — кивнул Кристиан. — Но без подписи вице-президента это решение в принципе незаконно.

Кеннеди встретился с ним взглядом:

— И ты можешь что-то сделать?

Кристиан запнулся. Какая-то мысль у Френсиса на этот счет была, но какая?

— Мы можем обратиться в Верховный суд и сказать, что Конгресс нарушает Конституцию. Двадцать пятая поправка прописана довольно неопределенно. Или мы можем заявить, что Конгресс неправильно интерпретирует дух поправки, заявляя себя стороной, вносящей декларацию об импичменте, после того как вице-президент отказалась поставить под ней свою подпись. Я могу связаться с судом, чтобы они вынесли решение, как только в Конгрессе закончится голосование.

Он читал разочарование в глазах Кеннеди и лихорадочно рылся в памяти. Пытаясь понять, что же он упустил.

— Конгресс постарается поставить под вопрос твою способность принимать адекватные решения. Они вспомнят неделю, на которую ты исчез. Перед твоей инаугурацией.

— Это никого не касается, — возразил Кеннеди.

Кристиан вдруг понял, что все ждут его реакции. Они знали, что упомянутую загадочную неделю он провел с президентом.

— Происшедшее на той неделе никак не сможет нам повредить, — ответил он на невысказанный вопрос.

— Юдж, — обратился Кеннеди к Дэззи, — подготовь бумаги об увольнении всего кабинета, за исключением Теодора Тэппи. Подготовь их как можно быстрее, и я немедленно их подпишу. Пусть пресс-секретарь сообщит об этом аккредитованным в Белом доме корреспондентам до заседания Конгресса.

— А как насчет председателя Объединенного комитета начальников штабов? — спросил Дэззи, сделав пометку в блокноте. — Его тоже уволить?