Пуля нашла героя Курков Андрей

— подумал народный контролер и сам скривился из-за своего неполного согласия с этой мыслью. — А Таня Ваплахова?.. Правда, она, кажется, Дмитрия больше Родины любила…» — Ну так что важнее? — настаивал на ответе Медведев.

— Что важнее, что важнее… ясно, что важнее — Родина, — ответил Добрынин, но голос его был настолько тихий и слабый, что можно было усомниться в искренности его слов.

— Вот-вот, Павел Александрович, — капитан поднял глаза и посмотрел на хмурого, внезапно почувствовавшего мыслительную усталость народного контролера.

— Значит, так, — тут капитан Медведев основательно вздохнул. — Передай им, что они женятся… женятся после первого же удачного запуска. Понятно?

У Добрынина после внутренних переживаний, причиненных этим неопределенным разговором, не оставалось сил даже улыбнуться. И он улыбнулся глазами. Даже чуть не заплакал…

— Я давно спросить вас хотел, Пал Александрович, — уже другим, более привычным тоном заговорил вдруг Медведев. — Так, из любопытства, только вы не обижайтесь.. Вы же не член партии… при такой работе и при таком доверии…

— Нет, — спокойно сказал Добрынин. — Может, и не член, но коммунист…

— Да, но если не член партии…

— Ленин был коммунистом еще до основания партии? Ведь так? — перебил народный контролер. — И Тверин был коммунистом задолго до партии!

— А-а… — со все еще немного озадаченным выражением лица, кивнул Медведев. — Значит, вы — настоящий коммунист?

— Ну вот, поняли, — улыбнулся Добрынин. — Член членом, а коммунист коммунистом… Так я могу им передать насчет брака?

— Да, — сказал Медведев. — Найдите Канюковича, и пускай им переведет!

— Хорошо, я и сам… — и тут Добрынин недоговорил, сам себя перебив.

Испугался даже — надо же, чуть сам не проговорился о своих «разговорах» с глухонемыми, не зная, разрешено это или нет…

Капитан ушел из добрынинской комнаты. Через минуту за стенкой раздался монотонный, негромкий американский голос. .

Добрынин обулся и вышел на площадку. Посмотрел на окошко на втором этаже общежития, где жили рабочие. Свет там горел, и народный контролер поспешил к зданию.

Постучался, потом хлопнул себя ладонью по лбу: чего стучать, если они ничего не слышат? Зашел.

Глухонемые сидели вчетвером за столом и играли в лото. Один держал на коленях мешочек с деревянными бочонками-номерами, а трое остальных напряженно смотрели на лежащие перед ними карточки, отрывая взгляд только когда рука «банкующего» вытаскивала и показывала играющим очередной номер.

Добрынин подошел к столу, оценил ситуацию на карточках. Потом дотронулся до плеча Севы. Тот сразу встрепенулся, задрал голову, посмотрел вопросительно на Добрынина.

Добрынин зажал пальцами воображаемую ручку и помахал рукой перед Севой. Тот вскочил, достал карандаш и листок бумаги.

«Я поговорил, — писал Добрынин, даже в пальцах ощущая усталость — и карандаш дрожал у него в руке, и буквы дрожали на бумаге. — Медведев сказал, что женитесь после первого удачного запуска».

Сева несколько раз перечитал записку. Потом как-то напрягся весь — игра уже прекратилась и мешочек с бочонками соскользнул с колен «банкира» на деревянный пол, дробно ударившись о доски. Сева передал записку друзьям. После этого минут пять мелькали над столом пальцы, руки, кисти. Шел оживленный и неслышный разговор, совершенно непонятный Добрынину. Он даже не мог разобраться — хорошая была это новость для Севы или нет.

Надоело сидеть в этой переполненной жестами тишине.

Добрынин встал, чтобы уйти, и тут же Сева шагнул к нему, схватил его за руку, пожал от души.

Павел Александрович облегченно вздохнул. Стало ясно ему, что принес он добрую новость. Снова присел за стол, взял карандаш.

«А где Светлана?» — письменно спросил он.

«На кухне моет посуду для завтрака», — написал Сева.

Добрынин взял у него карандаш, вложил его в почти онемевшие пальцы.

«Совсем скоро будет новый повар, — написал он, и тут же вопрос возник у него к глухонемым: — Вы свинину любите?» Сева прочитал вопрос, перекинулся несколькими жестами с друзьями. Потом написал: «Любим».

«Значит, прав был Вершинин, — мысленно вздохнул народный контролер. — Значит» действительно, если б умели они говорить, то сказали бы…» «Ну, — подумал Добрынин. — Надо спать идти, а то что-то такой нервный день получился».

Махнул глухонемым рукой и ушел, провожаемый внимательными добрыми взглядами.

Дня через два Медведев разбудил Добрынина в пять утра. Глаза капитана были красные от недосыпа. И голос звучал хрипловато.

— Пал Алексаныч, — протараторил он, зайдя в комнату и удостоверившись, что народный контролер уже проснулся от предварительного стука в дверь. — Извините, что рано… Я Сагаллаева вниз поведу. Договорились с Ефимовым обменяться поварами на полдороге, возле кривой сосны. Вернусь часа через три-Так вы уж тут, если что — без меня, хорошо?

Добрынин кивнул, приподнявшись на локте.

Двери закрылись. Добрынин все еще чувствовал в себе присутствие сонной слабости и поэтому решил еще немного подремать, хотя бы до половины седьмого.

На завтрак он пришел первым. Раздаточное окошко было закрыто, но с кухни доносился рабочий шум, да и сама столовая была заполнена запахом немного подгоревшей перловки!

Заглянул на кухню. Светлана как раз размешивала деревянной лопаткой кашу в большой кастрюле. Подошел. Знаком предложил помочь, но женщина, улыбнувшись приветливо, отрицательно покачала головой. Добрынин вытащил из кармана карандаш, стал искать бумагу, но ее нигде не было — ни в карманах, ни на столах в кухне. Тогда он подошел к побеленной стенке и написал на ней: «Медведев пошел за новым поваром». Потом взял Светлану за руку и повел к этой настенной надписи.

Каша опадала комками с деревянной лопатки на пол. Добрынин взял из рук Светланы лопатку и вернулся к кастрюле, где стал помешивать перловку.

В окошко раздачи постучали.

Света засуетилась, выпроводила Добрынина из кухни. Открыла окошко и стала наливать половником порции в глубокие железные миски с двумя ушками.

Добрынин сидел рядом с Канюковичем и ел кашу.

Он видел, как Светлана переговаривалась с Севой, и подумал, что это, должно быть, она о новом поваре сообщила.

— Сегодня новый повар будет, — между прочим сказал Добрынин переводчику.

— Тоже татарин? — как-то с ехидцей спросил Канюко-вич.

— Нет, — ответил Добрынин. — Ковинька с Высоты Ж.

— Да ну! — Канюкович удивился и, не донеся до рта, опустил ложку с кашей обратно в миску. — Как же это? Что, Ефимов согласился?

— Приказ из Москвы, — объяснил Добрынин и тут же подумал, что слишком много говорит.

Быстро доел кашу и ушел в цех.

В цеху было пустынно, и только из комнаты Вершинина доносились какие-то звуки. Народный контролер задумался и припомнил, что Вершинина на завтраке не было.

Осмотрел заготовки. Потом подошел к зарешеченному окну, выглянул на площадку.

Четверо глухонемых рабочих шли из столовой к цеху, размашисто разговаривая.

Из-за дальней горы поднималось солнце.

* * *

С приходом на Высоту Ж. нового повара жизнь приобрела другой вкус. Все чаще вместо каши на столах появлялась картошка, и, к искренней радости инженера Вершинина, практически исчезла говяжья тушенка; и в ежедневном мясном рационе «царствовала» теперь свинина, и надо сказать, что эту перемену ощутил и Добрынин, который хоть и не имел особых привязанностей к пище, но, ясное дело, свинину любил больше, чем говядину.

Как ни странно, но отношение народного контролера к Вершинину односторонне улучшилось, о чем, конечно, сам Вершинин не знал, избегая встреч и разговоров с Добрыниным, а иногда даже одаривая его неуважительным взглядом. Добрынин, впрочем, не обращал внимания на подобные взгляды инженера. Знал он, что инженер, обладая талантом изобретателя, обладал вместе с тем и самыми худшими чертами характера, характера, который с огромным трудом можно было назвать советским, потому что ни энтузиазма, ни какой-то особой правильности в его характере не наблюдалось. Однако польза от его работы для Родины была Добрынину очевидна. А солоновато-жирный, приятный, тающий во рту вкус свинины как бы даже немного оправдывал нетерпимость Вершинина к прежнему повару Сагаллаеву, лицо которого Добрынин почему-то помнил только с синяками и разбитой губой.

Светлана снова трудилась в цеху доводки. Глухонемые теперь работали дольше, стараясь изо всех сил добиться успешного запуска. Видно было, что все они переживали насчет брака Севы и Светланы. Работали они практически без перекуров, и Добрынин, боясь их отвлекать, перестал с ними «разговаривать».

Пришло письмо от генерала Волчанова, в котором старинный друг контролера сообщил, что имя майора Никифорова уже выбили на мраморной стене в Подвалах Памяти и что Никифорову, как герою, посмертно присвоено очередное воинское звание — подполковник.

Это письмо возвратило Добрынина к мыслям о Никифорове. Волчанов не написал — жив ли Никифоров сейчас. Но то, что звание Никифорову было присвоено посмертно, не оставляло никаких надежд на возможную встречу с ним.

Больше часа сидел над этим письмом Добрынин поздним вечером. Потом взялся написать ответное письмо, и хоть ничего Волчанов у него не спрашивал, но написал ему Добрынин о своей жизни на Высоте Н., о том, что совсем скоро задание Родины будет выполнено, и после этого двое глухонемых рабочих, любящих друг друга, вступят в законный брак. И тут еще одна мысль всплыла на поверхность сознания: понял Добрынин, что недостает ему на Высоте Н. стихов. Не было у него тут ни одного сборника, ни одной книжечки. И так грустно вдруг стало ему от этого открытия, как-то неуютно стало. Понял он, что будь у него хотя бы один сборник стихов, который можно было бы открыть в минуту раздумья или печали, — дни бы его текли радостней и спокойнее.

И дописал Добрынин к письму просьбу выслать каких-нибудь новых хороших стихов.

А за окном вечер переливался в ночь. Темнота густела и оседала в ущелье, оголяя довольно сочное темно-синее небо, с которого по одной, по две, а иногда и по нескольку сразу сыпались звезды.

Добрынин, оставив письмо на столе, вышел на площадку и опять с полчаса стоял, задрав голову к небу.

Мыслил он о своих годах, о прошлом, о жизни, пролетевшей быстро, как падающая звезда. Даже думал о смерти, но думал без страха. Как-то слишком спокойно думал, как об очередном задании Родины. Только здесь уже ясно было, что смерть — это Порядок природы, а раз это Порядок, то тут уж только руками развести остается. Ничего не поделаешь. Другое дело гибель — это уже как бы задание Родины. То есть не само задание, а скорее результат чувства долга или же результат задания.

Мысли копошились у Добрынина в голове, как муравьи в лесном муравейнике. А он, не обращая внимания на эти мысли, смотрел в небо, любовался звездами, «облизываясь» на них.

Опять катилась по небу полная желтая луна. И удивительно было Добрынину наблюдать ее движение, медленное, но беспрерывное.

«А что, если там действительно есть рай?» — прозвучала в голове у народного контролера дерзкая мысль, приглушив своих сестер.

И еще сильнее всмотрелся он в звездное небо, отрицая мысль о рае мыслью об отсутствии Бога.

Подул неожиданный прохладный ветер, и словно холодная рука дотронулась до щеки. Добрынин поднял воротник пиджака и, придерживая его руками, пошел к краю площадки, туда, где нависал над глубоким ущельем деревянный туалет.

На обед был борщ, и Добрынин опять сидел за одним столиком с Медведевым.

Ели они с аппетитом, и, наверно, оба думали об одном и том же — о поваре Ковиньке, благодаря которому жизнь на Высоте Н. стала настолько интереснее.

Повар имел обыкновение выглядывать своей усатой физиономией из окошка раздачи, сверкать черными глазами и спрашивать у едоков:

— А шо, если добавки кому?

Был он удивительно добрым и мягким человеком, а кроме того заметил Добрынин, что есть у них с поваром что-то общее в душе. Видел он часто повара поздним вечером сидящим прямо на краю каменной «ступеньки», свесившим ноги вниз, в ущелье. Сидел он так обычно, бормотал что-то или напевал себе под нос и То задирал голову, чтобы на звезды посмотреть, то вниз, в ущелье глядел с заметным даже в темноте интересом.

Однажды Добрынин, пересилив свой страх, тоже подсел к нему, свесив ноги с площадки.

Познакомились они до этого и здоровались каждый раз, когда наталкивались друг на друга, но по душам еще ни разу не говорили.

— Ты любишь тут посидеть, — сказал, подсев, Добрынин. — Я уже как-то видел тебя вечером…

— А чего, — дружелюбно заметил повар. — Конечно, люблю. Я вообще красоту люблю, а здесь она во какая, — и широким жестом он обвел разорванные горами темно-синие горизонты. — Знаешь, когда надышишься за день всякой едой, так чистого воздуха хочется…

— Да, — согласился Добрынин. — Я тоже красоту очень люблю. И вот стихи люблю с юности, но как-то вышло, что сюда их не взял…

— Сам пишешь? — уважительно поинтересовался повар.

— Нет, — Добрынин улыбнулся. — Я уже написанные люблю. Раньше даже наизусть знал некоторые, но теперь и память не та, да и вообще как-то…

— А у меня тут стихи есть, — не без гордости сказал повар. — Я ведь тоже до них интерес имею. Шевченко есть, про Василия Теркина книжечка, она у меня еще с войны… Я тогда тоже поваром на фронте служил. Бывало, кашу варишь, а вокруг снаряды взрываются, а сам все мешаешь и пробуешь ее постоянно на соленость, и даже не думаешь, что убить тебя может…

— О, смотри, смотри! — перебил его вдруг Добрынин, тыча рукой в небо. — Смотри, звезда летит!

Оба уставились на яркую падающую точку, пока не потухла она.

— Интересно, чего они падают? — спросил Добрынин. — Я с детства об этом думаю… Повар пожал плечами.

— Бог его знает, — добавил он к своему жесту. — Может, крепления у них ослабевают на небе, вот и падают. Не может же быть, чтобы просто так и без причины.

— Не может, — согласился Добрынин. — И ведь интересно, что на нашу землю падают. Я как-то полночи просидел следя за ними и штук сорок насчитал…

— Ты меня про томатный соус спроси, тогда отвечу, — сказал Ковинька. — А про звезды… не моя это профессия, я ведь не военный… Но у нас, на Житомирщине, звезды намного больше, чем здесь, это я точно вижу.

— У нас в селе звезды тоже больше были, — в голосе Добрынина прозвучала сладкая тоска. — Но, может, они там уже и не такие, сколько лет прошло…

И каждый из них вспомнил вдруг свою деревню. Сидели они еще долго, сидели и молчали. А звезды все сыпались и сыпались с неба, хотя, может, и не звезды это были, а обломки далеких планет или эти самые метеориты, но только не искусственные, а обычные, те, что тысячами падают каждый день на землю, иногда попадая в дома или случайно убивая крестьян в поле, а иногда плюхаясь в речку и поднимая волну или просто брызги.

— Ну шо, если добавки кому, говори! — высунулась знакомая усатая физиономия из окошка раздачи пищи.

Добрынин к тому времени уже доел борщ и чувствовал, что еще хочет.

Подошел, протянул в окошко свою миску и тут же получил ее заполненную до краев.

Медведев ел медленно. Он еще и первую миску не доел, когда народный контролер за вторую принялся.

— Вкусно? — спросил Медведев у Добрынина.

— А разве нет? — довольно произнес народный контролер.

— Да я-то знаю, что вкусно. Я просто думаю, что там на Высоте Ж. сейчас едят? У них-то теперь Сагаллаев куховарит…

Добрынин с некоторым сочувствием покачал головой.

— Вот ведь как много в жизни людей от повара зависит, — сказал Медведев. — Я просто думаю: почему мне полковник Ефимов уже третий раз звонит, спрашивает, как там Ковинька, а когда я начинаю рассказывать, что он нам здесь готовит, то полковник трубку бросает. Не хочешь слушать, так не звони. Я так думаю…

— Может, они дружили с поваром? — предположил Добрынин.

— Ну, Пал Алексаныч, каждый офицер со своим поваром дружит, это дело очевидное.

— Ну а вы с Сагаллаевым дружили?

— Нет, — признался капитан, выбирая со дна миски гущу борща. — Как-то не выходило. Нелюдимый он был какой-то. Обычно повара народ разговорчивый, людей любят, а этот… может потому, что татарин?

— Может, — полусогласился Добрынин. Медведев поскреб ложкой в почти пустой уже миске. Потом поднялся, подошел к окошку, спросил про добавку.

Повар высунулся, подергал рукой правый ус и с сожалением объяснил, что остаток сам доел.

— Я ведь про добавку спрашивал, ну, думаю, раз никто больше не хочет, вот и съел… — сказал он.

Медведев не обиделся. Вернулся за столик и принялся за второе, за свиные котлеты с картошкой.

За соседним столиком, сгрудившись впятером, обедали глухонемые. А дальше, в углу столовой, одиноко сидели Вершинин и Канюкович, каждый за отдельным столом.

— Я тут как-то подумал, — снова заговорил Медведев, — что нас так мало, и в общем-то разные мы, — он оглянулся на обедавших, — но одно дело делаем. Приятная мысль, надо признаться. Очень приятная. Нам ведь уже недолго осталось, — и, перейдя на шепот, Медведев, наклонившись к уху Добрынина сообщил: — Наши уже постоянно на Польшу падают, а несколько раз даже до границы с социалистической Германией долетели.

Добрынин кивнул улыбаясь. Новость была действительно приятной. И хоть не очень чувствовал он здесь собственную полезность, хоть и с трудом в этом себе признавался, но причастность свою чувствовал и был этим горд.

Дело было в том, что никаких особых инструментов для контроля полетных качеств метеоритов у него не имелось, а вся проверка заключалась в некотором поглаживании готовых изделий ладонью с целью обратить внимание на шероховатости и явные негладкости поверхностей. И хоть делал Добрынин свое дело серьезно и исправно, но настоящего удовлетворения от собственного вклада в процесс почти не получал. Может, во всем виноват был его возраст. Может, он просто разучился получать удовлетворение?

Добрынин обернулся и с доброй завистью посмотрел на глухонемых. На Светлану, Севу, Григория и других. Они были молоды, сильны, красивы, и народный контролер вдруг подумал: жаль, что они не его дети. Такими детьми можно было бы гордиться…

Вспомнил тут о своих детях, из которых только одна дочь была жива.

О служебных детях не вспомнил. Были они для него как-очень дальние родственники, о которых обычно что-то знают, но никогда их не видели. И хоть первого сына Марии Игнатьевны он видел и прекрасно помнил, как привел Волчанова в квартиру, чтобы и тот посмотрел на малыша, но чувств, отцовских чувств в нем по отношению к служебным детям не было.

Несколько дней спустя вечером, выйдя в туалет, Добрынин по привычке застрял на безлюдной площадке на полчаса, уставившись задумчиво-вопросительным взглядом в вечно загадочное небо, населенное звездами. Снова смотрел он, как срываются вниз самые неустойчивые из них. Смотрел, серьезно думая на этот счет, и все еще тщетно искал объяснений такому поведению звезд.

Вечер был тихим и теплым. Безветренная тишина ласкала слух, и даже едва уловимое позвякивание посуды, доносившееся из открытого окна второго этажа общежития, из комнаты, где жил Вершинин, нисколько не отвлекало народного контролера от счастливого созерцания небесного движения.

Наконец, насмотревшись вдоволь на небо, пошел он к краю «ступеньки», пошел к туалету, но, не дойдя каких-то пяти метров до мостков, почувствовал на плечах чьи-то тяжелые руки. Эти руки остановили его, прижали вниз, и, когда он хотел уже выкрикнуть свое удивление и непонимание происходящего, появилась третья рука и закрыла ему ладонью рот. Он попробовал обернуться и посмотреть, кто это был за его спиной, кто это так дурацки шутил с ним в то время, как ему действительно надо было зайти в туалет и отправляться спать. Но обернуться не получилось.

Тут он почувствовал, как его волокут куда-то назад. Туалет стал отдаляться. С левого бока показалась стена завода. В этот момент кто-то из напавших ударил его по ногам, под колени. И он присел, и тут же два, а может и три, человека насели на него сзади, сильно держа за плечи. А чья-то ладонь попрежнему закрывала рот.

Добрынин попробовал что-то сказать или крикнуть через эту ладонь, но услышал лишь собственное мычание.

И напавшие ничего не говорили, молчали. Из-за этого вся ситуация была какой-то зловещей.

Добрынин попробовал пошевелиться, ослабить пальцы этих чертовых рук, вцепившихся в плечи. Не получилось.

И тут в этой напряженной тишине зазвучали чьи-то шаги. Добрынин скосил взгляд вправо, откуда эти шаги доносились, но никого не увидел.

А шаги становились все громче и громче — казалось, что идущий человек специально посильнее топает ногами, наслаждаясь своим значительным одиночеством.

Наконец Добрынин увидел шагавшего к туалету человека. Был это переводчик Канюкович. Кроме того, что он старался погромче топать ногами, он еще и насвистывал какую-то странную мелодию.

Рука, закрывавшая рот Добрынину, вдруг сильно надавила на губы, и Добрынину показалось, что нижняя губа треснула. Он действительно ощутил вкус крови на языке, но пошевелиться не мог. С болью в душе признался он себе, что нет у него силы сопротивляться невидимым, спрятавшимся за спиной врагам.

Скрипнули доски мостка. Хлопнула дверь туалетной будки, а потом звякнул металлический крючок, на который закрылся в будке Канюкович.

И вдруг все эти мелкие незначительные звуки были перекрыты неожиданно громким треском дерева, и на глазах у и так ошеломленного народного контролера туалет наклонился вперед, словно отшатнулся он от площадки, а потом с треском полетел вниз. И тут же как бы вдогонку прозвучал отчаянный человеческий крик, немного приглушенный. Это кричал переводчик Канюкович, летевший в будке вниз, в ущелье.

Кровь ударила Добрынину в виски. Заболело сердце. Он схватился рукой за грудь, ощутил, как ему не хватает дыхания. Закрыл глаза.

Судорога пробежала по его телу. Он перевалился с корточек назад, прильнув спиной и поясницей к прохладному кирпичу заводской стены, и вдруг понял, что его больше никто не держит. Обернулся, посмотрел по сторонам.

Вокруг было пусто и безлюдно. И снова царствовала тишина. Теперь даже из открытого окна Вершинина не доносилось никакого шума.

Дрожали руки, и в ногах тоже ощущалась дрожь. С трудом Добрынин поднялся и, постоянно озираясь по сторонам, все еще чувствуя, как колотится в груди до полусмерти испуганное сердце, подошел к краю площадки, к тому месту, где еще несколько минут назад висел над ущельем деревянный туалет.

На месте были тяжелые валуны, и по-прежнему придавливали они собою два сосновых ствола, на которых и была укреплена будка туалета. Только теперь оба ствола были обломаны на самом краю площадки.

Тишина зловеще гудела в голове, в ушах народного контролера.

«Надо что-то делать, — думал он. — Надо что-то делать».

Но ничего делать он не мог. Это было ясно. Все еще держась рукой за сердце, пошел он к домику. Пошел спешащей стариковской походкой, невысоко поднимая ноги и шаркая ботинками.

Медведев сидел возле радиостанции и слушал американский голос.

Первые же слова Добрынина заставили его щелкнуть каким-то тумблером, после чего в домике наступила полнейшая тишина.

С широко раскрытыми глазами капитан выслушал рассказ народного контролера.

Помолчал потом. Должно быть, обдумывая.

Попросил Добрынина зайти в его, капитанскую, комнату и подождать его там, а сам вышел из дома.

Добрынин сидел у Медведева за столом, сидел и время от времени как-то странно покачивал головой, словно и сам еще не верил до конца в происшедшее.

За окном было темно, и мысли народного контролера напомнили вдруг о том, что уже много недель не работает ночной прожектор, ранее освещавший площадку ровным тускловато-желтым светом.

«Темнота — лучшее время для убийства», — сказала Добрынину одна промелькнувшая мысль.

Стало народному контролеру жутковато. Тишина продолжалась, как продолжалась за окном и ночная темень.

Добрынин напряг слух: на мгновение показалось ему, что прозвучали где-то рядом, может быть даже в коридоре их домика, едва уловимые шаги.

Но на самом деле было тихо. И оставалось тихо еще , минут десять, которые Добрынин напряженно просидел за столом, стараясь даже дышать через ладонь — лишь бы неслышно было. А минут через десять вернулся капитан.

Выражение его лица было мрачно-окаменелым. На все он смотрел широко раскрытыми глазами и, казалось, ничего не видел.

Зашел к себе в комнату, провел этим странным взглядом по стенам, по Добрынину. Отошел к тумбочке кровати, вытащил оттуда бутылку водки и сел за стол.

Добрынин почувствовал сухость во рту. В принципе, он был не против немного выпить. Очень хотелось успокоиться.

Но Медведев машинально, не глядя, достал с подоконника один стакан. Наполнил его до краев и залпом, не прерываясь ни на секунду, осушил его. И даже не крякнул, даже глазами не пошарил по столу в поисках закуски. Даже не занюхал рукавом зеленого кителя.

Потом так же выпил еще второй стакан водки, а потом еще оставшиеся в бутылке сто граммов, составившие ровно полстакана.

Добрынин смотрел на все это с выражением недоумения и ужаса. Глаза капитана покраснели, а лицо приобрело бледно-зеленоватый оттенок.

И он вдруг, покачнувшись, глядя как-то осатанело в сторону окна, свалился со стула.

Добрынин поднялся, постоял над «ушедшим» в водку капитаном. Потом оттащил его к кровати, с трудом — сначала ноги, а потом уже и тело — забросил его на кровать и сам ушел к себе.

Лег, но так до утра и не заснул.

Утром Медведев был свеж и рассудителен.

После завтрака он заперся у себя вместе с Добрыниным и пытался выпытать у народного контролера какие-нибудь случайно забытые им детали ночного нападения и последовавшей за ним трагедии.

Они пили чай и уже десятый, наверно, раз повторяли друг за другом уже нарисованную словами картину происшествия.

Голос Медведева был звонок и четок, а Добрынин, наоборот, разговаривал вяло, а иногда вдруг начинал шамкать, словно у него не было во рту зубов.

— Да, — наконец, после долгого обдумывания, произнес Медведев. — Значит, так: я думаю, что это глухонемые… Судя по всему, было там не меньше трех преступников… А значит, это только они могли быть. Вершинин — он-то сам по себе, одиночка. Ковиньке этот Канюкович и на хрен не надо. Остаемся мы и глухонемые. А раз не мы, значит они!.. Тем более, может, у них какие-нибудь счеты меж собой были…

Добрынин слушал капитана и все больше убеждался, что он прав.

Вспомнились ему слова Севы о том, что Канюкович не хотел Медведеву про их желание жениться переводить. Вспомнил и то, как сам просил его перевести разговор с глухонемыми однажды в четверг и как Канюкович отказался…

— Что же делать-то? — тяжело выдохнул капитан. — Все вроде ясно. Но что делать?

— Как что? — Добрынин почувствовал вдруг удивительную сосредоточенность. — Надо сообщить в Москву, а глухонемых арестовать.

Медведев прикусил нижнюю губу. Задумался.

— Понимаете, Пал Алексаныч, — заговорил он. — Арестовать — это дело простое, даже расстрелять — это дело простое. Но у нас же задание, нам же надо эти штуки железные довести до боеспособности… А если мы их арестуем — дело станет…

Добрынин подумал и понял, что капитан прав. — Но что же тогда делать? — спросил он.

Капитан сперва пожал плечами, как-то по-детски склонив голову. Потом вдруг в его глазах что-то блеснуло. Какая-то идея.

И Добрынин тут же насторожился, приготовился слушать.

— Давайте, Павел Александрович, — снова заговорил Медведев, но на этот раз медленнее и четче, — исходить из главного вопроса: что важнее? Скажем так: что важнее — исполнение задания Родины или смерть… скажем временно — случайная смерть одного человека?

— Ясное дело, задание важнее, — сказал Добрынин.

— Да, — Медведев кивнул. — И мы ведь знаем, кто преступники, а значит мы всегда сможем наказать их… Но! Но накажем мы их тогда, когда задание Родины будет выполнено, так ведь?

Добрынин подумал над словами капитана и согласился.

А за окнами светило солнце и небо опять было безоблачным и ярко-синим.

Добрынин увидел вдруг в окне какую-то большую птицу, важно расхаживавшую по площадке.

— Тогда, может, сделаем так, — осторожно продолжил говорить капитан. — Сообщим пока, что произошел несчастный случай. А вернемся к нему, к этому делу, когда задание будет выполнено, скажем, после первого же успешного запуска?

— Вы же свадьбу им обещали зарегистрировать после первого запуска, — напомнил Добрынин.

— Обещал, значит выполню. Офицерское слово — закон, — твердо произнес Медведев. — Только вот как мы с ними без переводчика? Придется ведь радировать, чтобы нового прислали…

— Не надо! — вырвалось вдруг у Добрынина.

— Как не надо?

— С ними можно письменно говорить. Записками. А можно школьную доску гденибудь взять и мелом переписываться с ними.

— Они что, грамотные? — искренне удивился капитан. — Пишут и читают?

— Да, — ответил Добрынин. И, опустив голову, добавил: — Я с ними уже давно так разговаривал…

— Что ж вы раньше не сказали. Пал Алексаныч? — Медведев покачал головой. — Надо было сказать… А насчет школьной доски — это не проблема. У нас тут одна есть. Для ленинской комнаты и для политзанятий принесли как-то…

Говорили они до обеда, и постепенно все стало на свои места. Все вопросы оказались решенными. Под конец они даже договорились письменно сказать глухонемым, что они, Добрынин и Медведев, знают, кто виноват, и что только быстрое достижение успехов может смягчить будущее наказание преступников.

Так и сделали, предварительно принеся школьную доску и мел в комнату капитана, а потом зазвав туда на минутку рабочих.

Надо сказать, что глухонемые, прочитав надпись на доске, сначала опешили. Потом один из них, Григорий, взял мел и написал: «Он был бесполезным для страны злым человеком».

Теперь уже Медведев опешил. Мало того, что не пытаются отказаться от вины, так еще и о покойнике плохо говорят!

«Откуда вы знаете?» — написал Медведев. Тот же глухонемой, взяв мел в руки, ответил: «Он на нас всегда матом ругался и не хотел переводить наши жалобы и рацпредложения».

Прочитав последнюю фразу, Медведев решил прекратить «разговор» и жестами, не пользуясь больше мелом и доской, показал глухонемым на дверь. Но показал не обидно, а даже с некоторой вежливостью.

— Ну вот, видите, — сказал он Добрынину, когда рабочие ушли. — Это они… А ведь они вас тогда от смерти спасли, — вдруг добавил он.

Добрынин задумался и действительно увидел, что не схвати они его прошлой ночью по пути к туалету — летел бы тогда он, а не Канюкович, вниз.

— Видно, они вас уважают, Пал Алексаныч, — пришел к выводу капитан.

Как бы там ни было, но объявил Медведев за ужином в столовой, что произошел прошлой ночью несчастный случай, в результате которого погиб смертью храбрых переводчик Канюкович. Сказал капитан, что тело Канюковича из ущелья достать невозможно, поэтому соорудят они все вместе вo время субботника условную могилу для переводчика и сообщат о случившемся в Москву.

Глухонемые, конечно, сообщения не услышали. Вершинин же ухмыльнулся, словно знал правду.

Ковинька, высунувшись в окошко раздачи, прослушал все с очень печальным выражением лица и под конец покачал головой, словно бы говоря: «Надо же!».

Тем же вечером радиограмма о несчастном случае ушла своим ходом в Москву.

Последовавшие затем дни у Добрынина были наполнены серьезными переживаниями на тему справедливости. В конце концов не без труда и нескольких бессонных ночей пришел народный контролер к выводу, что Медведев действительно прав. Дело Родины было намного, может быть в сто раз, важнее жизни одного, не очень приятного человека.

Продолжалось лето, уже подходившее к концу. Какие-то птицы не в стаях, а так, по одной, по две улетали на юг. Было еще тепло днем, но ночью, когда выходил Добрынин по нужде за завод на осыпь начинавшегося за площадкой спуска, пробирал вдруг его неожиданный влажный холод и уже не было так приятно стоять на темной площадке, задрав голову к звездам, хотя небо все еще оставалось безоблачным и удивительно близким. И по-прежнему сыпались на Советскую страну звезды, неизвестно куда падая, предварительно потухнув.

Приближалась осень, и иногда, подойдя к краю площадки, Добрынин замечал внизу, в ущелье, какие-то желто-красные точки, которые были, по всей видимости, деревьями, уже полностью приготовившимися к уходу лета. Жизнь на Высоте Н. постепенно входила в прежнюю относительно спокойную колею, и Медведев озабочивался только тогда, когда приходила из Москвы очередная радиограмма с требованием немедленного успеха.

Работа на Высоте Н. после «несчастного» случая, можно сказать, закипела. Глухонемые теперь работали и по ночам с небольшими перерывами, но что было тому причиной, оставалось догадываться. Добрынин думал, что все они дружной семьей трудятся, чтобы добиться успеха и тем самым приблизить момент брака для Светланы и Севы. Но капитан, с которым народный контролер говорил однажды об этом,, полагал, что причиной такого неожиданно ударного труда является чувство вины. Он сказал, что скорее всего глухонемые «отрабатывают» убийство переводчика, хотя лично Добрынину в это слабо верилось.