Далекий край Задорнов Николай

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИСПЫТАНИЕ ШАМАНА

Снова он натянул тетиву,

Колдуну выбил глаз второй.

Нанайская сказка

Приволье на Горюне! Вокруг ни души!

Чумбока поднялся на заре, когда хребты казались глыбами льда, а прозрачная вода в лесистых, цветущих берегах была сплошь зеленой. По прохладе Чумбо быстро поднимался вверх по реке в оморочке. Из-за пены грохочущих перекатов над самой водой вылетели маленькие черные утки. Навстречу им над низкой чащей всплыло солнце и обдало белым пламенем холодную реку. Ослепленная утка ударилась с разлета в борт оморочки. Утки, налетая на Чумбоку, испуганно метались ввысь и в стороны, шлепали крыльями над полями его шляпы.

Солнце слепило их. Чумбока на миг растерялся. Вдруг он вскочил. Лицо его выражало испуг. Он боялся, как бы не пропустить такой случай.

Стоя в своем берестяном суденышке, Чумбо стал с силой наносить удары веслами. Он сшиб двух уток и поймал их, трепещущих, на воде.

Закрепившись за корягу, так что течение водило корму берестянки, он съел свою добычу, бросая перья, крылья и кишки в несущуюся гладкую воду.

Чумбо оглянулся и невольно зажмурился. Холодная река за кормой пылала жарким пламенем и слепила глаза.

Солнце поднялось высоко и сквозь рубаху из рыбьей кожи жгло плечи Чумбоки, налегавшего на шестики, когда из-за поймы поднялся высокий увал, заросший старым лесом — тополями, ясенями, осинами, елью, бузиной, черемухой и шиповником в подлеске и по обрыву. Ближе виднелись широкие пески и луга, отсеченные от лесистой горы протокой. Такие места всегда нравились Чумбоке.

«На самой косе, на мысу, ветерок — мошка не кусает, хорошо можно будет отдохнуть, — подумал он. — Пока жара, надо будет поспать».

Он вытащил лодку на галечник, перевернул и забрался под нее. В прохладе, под мокрой берестой, он спал крепко. Очнувшись, Чумбока увидел в просвете между бортом лодки и песком, что за протокой бегает какая-то собака.

«Чья же это собака? Похоже, что знакомая? Э-э, да это, кажется, Соты, кобель дядюшки Дохсо», — подумал Чумбока.

Он вылез и стал звать собаку:

— Эй, Соты! Соты!..

Но собака, поджав хвост, испуганно побежала прочь.

«Нет, кажется, это не Соты… Неужели поблизости есть какой-то чужой человек?»

Чумбо решил пообедать и подождать, не появится ли кто-нибудь. Он развел костер. Над отмелью завился слабый дымок. Весело затрещали сухие сучья.

Чумбо поджарил на вертеле куски линка, пойманного еще ночью, и поел.

«Чья же это собака? — думал он. — А похоже на дядюшкину, такай же черная».

Если дядюшка Дохсо в Бахторе, то не худо бы набить для него рыб острогой. Жирных тайменей… Тут Горюн разбивается на рукавчики — самое тайменье место.

Чумбо решил, что можно будет сегодня тут задержаться, ночью поездить с огнем и острогой.

Захватив топор, он отправился за протоку, нашел на увале смолистое дерево, нарубил лучей и привез их к своей стоянке.

«Какая это птица, как дерево, скрипит? — думал Чумбока, затягивая зубами тальниковую вязку на смолье. — На Мангму нет такой птицы… Так не скрипит… А вот дятел… Дикий голубь воркует. А вот цапля, цапля летит… Тяжелая цапля с широкими крыльями так низко летит, как будто на крыльях по воде прыгает.

Хорошо на Горюне! Я бы хотел всю жизнь так ездить на оморочке, есть уток, чтобы они сами на меня налетали…»

Над отмелью, где возился Чумбока, на низкий обрыв выбежала стена густой, высокой травы. Над кручей видно, как частые молодые стебли спутала и заплела у корней вялая, прошлогодняя ветошь. Видны корни травы, мочки, волокна с налипшей глиной. К вершинам трав сушь слабеет, свежая трава одолевает ее, сливается в сплошную зелень, и только кое-где торчат над буйным лугом одинокие старые дудки и сухие белые колосья.

Чуть набежит ветерок, глубокие, душные травы заколеблются, откинутся от обрыва, зашумят и удаляющейся волной побегут вдоль реки. Ветер волнами заходит по лугу, как по озеру.

«А из лесу доносится запах смородины… Уж скоро будут ягоды… Смородина, жимолость, земляника, клубника, голубица, а там и малина… У-уй! Чего только нет на Горюне! Малинники такие, что не каждый медведь продерется… А медведей много! И хорошие медведи! Как они осенью едят бруснику! Как траву. Так мирно пасутся на голых сопках! Гуляют смирно и кушают…»

А птица все скрипела. Чумбо, стоя на коленях на песке, вязал красное липкое смолье и складывал в оморочку.

Он вспомнил, как утром стоял в своей берестяной лодке спиной к солнцу, а слепые утки летели к нему, как он стал наносить удары веслом, сшиб их. Поймал двух на воде.

«Горюн — хорошая река! Тут живет самая прекрасная девушка! Тут много дичи, рыбы, зверья, леса самые лучшие, а какие болота! Как весело будет лучить рыбу и думать про Одаку — мы хорошо с ней рыбку били!»

Он вспомнил, как неслось под лодкой колеблющееся дно, шипели и трещали пылающие смолистые лучины, тучные таймени стояли вздрагивающими черными корягами.

«А Одака правит хорошо, как раз туда едет, где рыбка. Тайменью дорогу знает… Всегда вспоминаю тебя, Одака, когда с острогой темной ночью выезжаю».

садясь на гальку, поджав ноги, тонко, с подвизгиванием, запел Чумбока.

Поставив перед собой сноп лучей, похожий на куклу или на бурхана, любуясь им и обращаясь к нему, как будто это Одака, парень сидя подпрыгивал от радости в лад песне.

Чумбока достал из-за пазухи длинную берестяную коробку с красными узорами. Он набил трубку, высек огонек и, попыхивая, закурил.

Солнце начало спускаться к лесу, но еще жарко палило. Река поблекла и казалась уже не такой грозной и холодной, как утром. Луга и леса тут теснили ее, дробили на слабые протоки.

Затягиваясь дымом, Чумбока вдруг увидел перед собой лодочку. Он протер глаза… Едет старик, взмахивает шестиками. «Нет, я не одурел еще… Это Бичи! Э-э! Старый злодей!»

В одинокой маленькой лодочке ехал слепой шаман.

«Куда он поехал? Зачем ему ехать на Горюн? Вот какой старик. Значит, это его собака бегала. Он ее не кормит, она вперед бежит, за рыбой охотится…»

Чумбока замер, наблюдая, как старик брел на шестиках вверх по реке. Потом, пригнувшись и стараясь не шуметь, он спустил свою оморочку на воду и пошел на ней следом за Бичингой, вдоль берега, держась поодаль от шамана.

«Конечно, он едет на Горюн к дядюшке Дохсо. Э-э! Так вот что он задумал! Ему не терпится. Наверно, хочет там напугать всех, как в гиляцкой деревне, и завладеть Одакой».

Бичинга подъехал к обрыву там, где увал, тянувшийся вдоль протоки, подходил к главному руслу Горюна и где скалы нависли над самой водой. Шаман миновал быстрину и вылез на берег. Он пошел под обрывом и стал что-то искать в траве. Чумбока, ухватившись за склоненный к воде ствол лиственницы и укрывшись за ее ветвями вместе с оморочкой, наблюдал за ним.

Шаман не был слеп, но все же плохо видел. Он бродил по косогору, отыскивал какие-то травы и потом с трудом рассматривал их то на ладони, то подымая к солнцу.

Он так сейчас занимал Чумбоку, что тот, желая узнать истину, позабыл про свои собственные опасения и с любопытством следил за шаманом. Он уже не думал сейчас, что шаман едет в верховья Горюна завладеть Одакой.

Чумбоке только хотелось узнать, обманщик Бичинга или он на самом деле обладает сверхъестественной силой.

«Не выкажет ли как-нибудь, что он на самом деле великий шаман? Вдруг к нему явятся сейчас какие-нибудь духи — железная птица или ястреб…»

Чумбока долго ждал — нет, никто не подлетает.

«Конечно, он обманщик! Тут и раздумывать нечего! Ведь обманул он нас с душой отца, сказал, будто отец подтверждает, что был должен. А голова, которую он отрезал у себя в прошлом году, была не голова, а луб с нарисованными глазами. Я сам видел, как луб горел вместе с шапкой в печке, а голова у Бичи была на месте».

Бичинга сел в лодку и снова пустился в путь. Он брел в своей оморочке тихо, но уверенно.

Чумбока подумал, что сейчас представляется самый удобный случай узнать точно, настоящий ли Бичинга шаман, стерегут ли его духи или нет.

«Если ему духи помогают, то ничего плохого не будет, — живо решил Чумбо, закладывая стрелу в лук, — если же он все врет, то тогда так ему и надо».

И, не раздумывая долго, Чумбока изо всей силы натянул лук. Стрела вылетела со свистом. И Чумбока хорошо видел, как она, словно в подушку, вонзилась Бичинге в крестец. Шаман сжался, как хорек, попавший в петлю, развел руками и выпустил шестики. Течение понесло их, а следом помчало оморочку с шаманом. Бичинга истошно закричал, но сидел не шевелясь, словно ждал, что боль сама отпустит его. Он, видимо, не мог понять, что случилось. Река быстро пронесла его за утесы. Оттуда еще долго доносились слабевшие крики.

Чумбока был несколько смущен. Он все же ожидал, что не так получится.

«Ведь я не хотел убивать его, я только хотел узнать, настоящий ли он шаман…»

В глубине души Чумбока надеялся, что удастся увидеть чудо, что стрелы будут поворачивать, не долетая до Бичинги, или станут отскакивать, но ничего такого сверхъестественного не произошло.

Чумбока вспомнил лукавые улыбки Бичи, его расспросы про Одаку, вымогательства, требования мехов и подумал:

«Значит, так ему и надо! Я не нарочно его убил! Это ему такая судьба! Да он и не сдохнет, он живучий… Неприятно, конечно, убить человека…»

Но тут Чумбока увидел, что сверху едет какая-то другая лодка…

* * *

С верховьев Горюна возвращался гиляк-торговец Илга в сопровождении двух тунгусов. Это был старый знакомый Ла. Едущие очень обрадовались, что им на этой пустынной реке удалось встретить знакомого человека.

— Ну, давай сыграем в карты, — предложил Илга.

У Чумбы не было ни гроша за душой, ни драной шкурки за пазухой, но он рискнул…

Игра была азартная. Сначала Чумбока проиграл лодку и хотел было бросить игру, потому что похоже было, что Илга хотел обыграть его и забрать себе в рабы…

— Играй, играй! — прикрикнул на Чумбоку один из тунгусов.

И, как бы чудом, Чумбока сразу выиграл… Вскоре Илге пришлось отдать кое-что из своих товаров, которые не удалось сбыть на Горюне. Товаров у него было немного. Так же, как и все купцы, он главным образом спаивал людей, меняя на меха водку.

Гиляк проигрывал, но бросать игры не желал. Чумбо воодушевился. Он подумал, что если так пойдет дальше, то, пожалуй, дело дойдет до гиляцкой лодки.

К вечеру мошка зеленой тучей поднялась над поймой и туманом стояла над рекой. Игроки зажгли костер. Чумбо, потный от волнения, хлестал картами с такой яростью и так уверенно, что упрямый и молчаливый гиляк стал злиться. К ночи купец несколько отыгрался.

Между прочим, Чумбо признался, что встретил сегодня шамана Бичингу и ранил его, а теперь дело к ночи, и он побаивается…

— Не бойся, — отвечал гиляк, — я поеду вниз и, если где-нибудь этот Бичинга лежит, добью его. Шаманов не надо жалеть. А если ты убил шамана, будет тебе счастье. Тогда можешь спать спокойно.

И гиляк и тунгусы так хохотали, слушая рассказ Чумбоки про испытание шамана, что, казалось, позабыли о проигрыше. Всем им понравился смелый поступок гольда.

— Такому парню, как ты, не жалко проиграть, — говорил Илга, — но все же завтра давай еще поиграем. А сегодня хорошо, что ты нас встретил, — будешь ночевать не один, а то боялся бы шамана.

Тунгусы и гиляк так поставили свои накомарники, что Чумбока оказался посредине. Чувствуя себя в безопасности, он лежал, раздумывая об Одаке. Ради нее стоило сражаться с шаманом, стоило терпеть страхи и опасности…

Через несколько дней Чумбока подъезжал к Кондону. На далеком берегу солнце ярко осветило выступившие из леса красные тучные стволы кедров. У подножия их белели берестяные шалаши горюнских Самаров.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

КОРЕНЬ РОДА

— Я тебе на всю жизнь обязан. Ты сына Игтонгку спас… я это никогда не позабуду, — говорил Чумбоке Дядюшка Дохсо. — Можешь у меня попросить все, что захочешь, — ничего не пожалею.

— Отдай за меня Одаку!

— А-на-на! — подпрыгнул Дохсо и взглянул с удивлением на дочь, как бы только сейчас что-то сообразив.

По дороге в Кондон Чумбока все обдумал.

— Мы с тобой совсем не одного рода, — сказал он.

— Как так?

— Конечно! Она мне не сестра… Это глупости.

— А-на-на! — с досадой воскликнул старик, и видно было, что таким сватовством Чумбо сильно огорчил его. Дядюшка Дохсо повесил голову.

Проворно поднявшись, Чумбока принес из лодки хо с ханшином.

— Э-э, парень, да ты, оказывается, богатый, — заметил старик. — Я давно не пил араки. Наверно, уж целый год. Можно будет тебя послушать…

А у Чумбоки в лодке был целый ящик ханшина и мешочки с овсом, пшеном и кукурузой. Он действительно разбогател.

Дядюшка выпил.

— Парень, того, чего ты просишь, сделать нельзя, — сказал он. — Шибко большой грех.

Чумбока снова стал доказывать Дохсо, что он не брат Одаке.

— Ну, давай считаться дедушками… Я тебе докажу, что мы не брат с сестрой… Уже был случай, когда один Бельды… Ичинга Бельды женился на девушке своего рода.

— А ну, давай считаться! — согласился дядюшка Дохсо, подумав, что, может быть, действительно произошла ошибка и у молодых найдутся доказательства, что они не родственники: Тогда, пожалуй, можно поженить Одаку и Чумбоку. Будет такой умный зять. — Ну, давай считаться.

— Моего отца Ла род пришел с Нюмана. Там его корень. А твой дедушка был Нана, тунгус, по-нашему понимал плохо…

— Э-э нет! Это все равно! Оба Самары! Тьфу ты! Чуть не ввел меня в грех!

— Ну как же! Давай снова!

— Давай…

— Мой отец — Ла, а ее — Дохсо, у тебя отец — Чудинга, а мой — дедушка Иренгену. Его отец — Пояна, а твой дедушка — Тяп-Тяка, а отец Тяп-Тяка самый Нана и есть. Народ разный, значит.

— Нет, все равно Самар! — упрямствовал Дохсо.

Чумбока плюнул с досады и снова пошел за водкой. Он принес еще одну бутылку, а старухе отдал пшено и овес.

Вскоре собрались все Самары, стали пить водку. Сварилась каша.

— Вот парень сватается, — говорил Дохсо, — хочет увезти Одаку.

— Конечно, надо отдать ему девку! — соглашались голодные старики, усаживаясь вокруг котла и принимаясь за кашу.

— Ну, давай еще считаться, — сказал Дохсо.

Он все более склонялся к тому, чтобы отдать дочь за Чумбоку, но желал слышать ясные доказательства.

— Мой отец — Ла, а ее — Дохсо…

— Кто Дохсо? — испуганно встрепенулся дядя.

— Кто? Ты! — с сердцем прикрикнул Чумбо.

— А-а! — пьяно согласился старик.

— Твой отец — Чудинга, а наш дедушка — Иренгену…

Чумбока опять перечислил всех родственников, но старик снова заупрямился.

— Кто Иренгену? — выкатил Дохсо безумные глаза.

Чумбо обозлился и ударил дядюшку по затылку.

— Ты зачем дерешься?

— Убью тебя! — не в силах сдержать гнев, крикнул Чумбо. — Отдай Одаку или худо будет!

— Давай подарки, — отозвался Дохсо.

Чумбока сходил к лодке и принес старику и старухе по халату.

— Хороший подарок! Красивый! — обступили старуху гольдки.

— А вот как ты жить будешь? — не глядя на халаты, спросил дядюшка Дохсо. — Тебя маньчжуры убить могут… Хорошо бы, парень, с твоим нравом пойти в хунхузы. Нам будешь добычу привозить. Прежде у вас в деревне самым храбрым был твой брат Удога, но теперь он женился и обабился. Ты стал самым храбрым. Ты дерешься хорошо. Иди в хунхузы, тогда я тебе отдам Одаку. Я бы и без этого отдал, да закон боюсь. А если хунхуз будешь, то ничего, можешь закон не признавать. Будешь богатый. Родители жены любят, когда зять богатый… Иди в хунхузы.

Чумбо совсем не хотел стать разбойником. Он сказал, что не желает грабить и обижать людей, а будет жить честно.

— А-а! Жаль! — разочарованно молвил старик. Сам Дохсо мирно и честно прожил жизнь и никого не грабил. — Мне хотя бы на старости лет пожить как следует… Если бы ты, парень, был не дурак, то подобрал бы себе товарищей и пошел бы за добычей. Тебя все боялись бы. Ты бы грабил и таскал мне… Хунхузу и закон можно нарушить — на сестре жениться… Все равно хунхуз закон не признаёт.

— Я тебе все честно добуду, отдай только Одаку, — просил Чумбо. Нарушения закона не будет. У нас с братом ружье есть. Могу тебе подарить. Русское ружье!

— У-у! Честно никогда ни черта не достанешь. Все уйдет. А ружья мне не надо, я его боюсь.

Под растянутую сетку, около которой сидели Самары, подлез седой, такой же черноногий, как Дохсо, дед Ичинга.

— Конечно, отдай ему девку. Человек подвиг делал. Пусть берет. Он умнее нас и сам все знает.

Дохсо почесал под косой. Дед Ичинга был один из самых старых Самаров. Его стоило послушать.

Другие старики вступились за Чумбо. Игтонгка стал ругать отца и грозился избить, если не отдаст сестру. Дядюшка наконец уступил.

— Вот твой жених, — сказал он дочери.

Дед Ичинга играл на железной подковке с языком. Одака выпила и разрумянилась. Чумбока топтался перед ней под дедово гуденье.

— Ладно! Присылай сватов! — воскликнул дядюшка. — Отдадим за тебя…

Одака рассказывала, что Чумбока собирается построить новый дом на устье Горюна.

Дядюшка задумался.

— Да, ты хорошее место выбрал, если на устье Горюна хочешь дом построить. Две реки сходятся, и народу много ездит. Почти каждый день пройдет лодка.

Все стали хвалить Чумбоку и говорили Дохсо, что у него хороший будет зять. Старик готов был почувствовать себя счастливым, как вдруг какая-то неприятная мысль овладела им.

— Что ты, дядя? — ласково спросил Чумбо.

— Я всегда помню, что Игтонгка убежал, — печально ответил Дохсо, теперь маньчжуры где увидят меня — убьют. Я всегда должен их бояться.

— Не бойся! — сказал Чумбо. — Я твой зять и всегда могу тебя защитить. Я же не боялся выстрелить в шамана. Я и их не побоюсь.

Он уже рассказывал про испытание Бичинги.

— Мы давно знаем, что Бичинга злодей и обманщик, — бормотал Ичинга.

Черноглазые большеголовые ребятишки жались к матерям, когда речь зашла про шамана. Особенно ругал его Кога, тот самый долговязый, остроголовый старик с бородой в три длинных седых волоска, который жил то в Бохоторе, то в Кондоне и который дал Чумбоке оморочку после его бегства от маньчжуров.

Между тем в стойбище пришла лодка. Приехали люди в рыжих шляпах.

— Кто это? — спросил Чумбо.

— Это лоча! — спокойно ответил Иренгену. — Наши знакомые. Не бойся их. Они на озере красное серебро моют… К нам ездят…

— Фомка приехал! — поднялся дядюшка Дохсо.

Гостей было двое. Из них сухой, русобородый и с длинным носом русский. Тунгус Афоня тоже называл себя русским. Не раз еще в былые годы Фомке приходил с купцом из-за хребтов. Приносил топоры, а иногда и самодельные русские ружья. Проезжая по стойбищам, якуты и русские «пробовали пески» — брали пробы на золото.

На этот раз русские приехали в деревню за табаком. Они знали, что у гольдов водится славный табак.

Все кондонцы перебрались с песков к гостям, в тальники. Самары стали обсуждать, сколько дней пришлось бы потратить, если поехать на Амур купить табаку.

Золото было, а табаку не было. Фомка и его друг Афоня решили не пожалеть рубах, шапок и шляп, променять их на табак гилякам, не знавшим цены золоту.

— На Мангму за табаком ехать быстро можно, — говорил Кога, подсаживаясь к Фомке.

— Только не проедешь! — воскликнул Дохсо.

Фомка спросил, что же за беда.

Дядюшка Дохсо рассказал про набеги маньчжуров, про бегство Игтонгки и про притеснение грабителей.

Фомка покачал головой.

— Мы дадим табаку, маленько-то дадим, — сказал Чумбо.

Среди выигрышей у него был табак. Парень принес и отдал русским две связки.

— Боитесь каких-то бродяг, — сказал Афоня, принимая подарок. Собрались бы да погнали их.

— А ты нам поможешь? — спросил Кога.