Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби Макинтайр Бен

Глава 7

Советский перебежчик

День высадки в Нормандии приближался, союзники продвигались вперед, а Ким Филби, Ник Эллиотт и их коллега из УСС Джим Энглтон, как и многие другие, достигшие зрелости на войне, стали задумываться о том, чем заняться в мирное время. Каждый был настроен на продолжение карьеры в разведывательном деле, каждый добился успехов в мудреном ремесле шпионажа, и всех троих ожидал быстрый карьерный рост, двоих благодаря их заслугам, а третьего — из-за путча в конторе.

По мере ослабления фашистской угрозы все опять начали бояться советского шпионажа. Перед войной МИ-5 и МИ-6 потратили массу энергии, ресурсов и нервов, сражаясь с коммунистической опасностью, как в Великобритании, так и за ее пределами. Однако тяжкий груз войны с Германией и альянс со Сталиным на время отвлекли внимание от тайных действий Москвы. К 1944 году угроза советского шпионажа снова привлекла к себе пристальное внимание. «Коммунисты внедрились в наши ряды, — сказал Энглтону сэр Стюарт Мензис, — и до сих пор находятся внутри нашей организации, но мы точно не знаем, каким образом». Пробужденные угрозой коммунизма изнутри, шефы британской разведки все отчетливее понимали, что потребуются новое оружие и реорганизация службы, чтобы сразиться с «новым врагом», Советским Союзом. Начали обозначаться линии фронта холодной войны.

В марте 1944 года Филби поделился с Ш следующим суждением: пришло время возобновить борьбу с коммунистическими шпионами, учредив новый отдел — Девятый — в целях «профессионального подхода к любым делам, о которых мы узнаем в связи с коммунистами или людьми, вовлеченными в шпионаж на Советский Союз». Ш воспринял идею с энтузиазмом, и его отношение разделял Форин-офис — «с условием не предпринимать никаких мер в самом СССР (несмотря на присутствие советского шпионажа в Великобритании)». Поначалу руководить отделом назначили офицера МИ-5 Джека Карри, но самым очевидным претендентом на эту должность в долгосрочной перспективе был опытный глава Пятого отдела Феликс Каугилл. Впоследствии Филби заявлял, что Москва приказала ему оттеснить Каугилла, хотя эта задача ему вовсе не улыбалась. «Я должен сделать все, то есть абсолютно все, чтобы меня назначили главой Девятого отдела, — писал Филби. — Каугилл должен уйти». На самом же деле Филби, скорее всего, предложил создать Девятый отдел с твердым намерением его возглавить, а Каугилл оказался у него на пути.

Устранение Каугилла проводилось с хирургической беспристрастностью и безо всяких сожалений. Филби осторожно поддерживал антагонизм между Каугиллом и его старшими коллегами, нервным Валентайном Вивьеном и ехидным Клодом Дэнси; он мрачно нашептывал руководству об испортившихся отношениях между Каугиллом и МИ-5; кроме того, он умудрился пробраться на позицию главного кандидата, претендующего на должность руководителя Девятого отдела вместо Каугилла. Наконец, в сентябре 1944 года, Филби вызвали в кабинет Ш, где его «чрезвычайно тепло» приняли и объявили, что он возглавит новый советский отдел. Филби с радостью согласился, но прежде с надлежащим почтением подкинул шефу маленькое дополнительное соображение. Поскольку у Каугилла отношения с МИ-5 так сильно не ладились, не будет ли уместным в случае назначения Филби заручиться одобрением родственной службы? Филби вовсе не боялся, что МИ-5, где служили многие его друзья, станет возражать против его повышения. Он просто хотел удостовериться, что решение завизировано МИ-5; таким образом, если служба безопасности когда-либо вознамерится выяснить, как Филби сумел занять столь высокое положение, он сможет указать на то, что они сами же и способствовали его назначению. Вскоре Мензис уже был убежден, что это «его собственная идея». А Каугилл, обнаружив, что его обошли, в ярости подал в отставку, как и рассчитывал Филби.

Изначально Девятый отдел задумывался как контрразведывательное формирование, призванное активно отражать шпионские поползновения Москвы за рубежом, но вскоре он расширился и теперь уже включал в себя разведывательные операции против советского блока, а также слежку за европейскими коммунистическими движениями и секретные нападения на них. Филби, советский шпион-ветеран, теперь нес ответственность за британские контрразведывательные операции, обращенные против Советского Союза, и должность эта позволяла ему не только сообщать Москве о мерах, принимаемых Великобританией по предотвращению советского шпионажа, но и собственно о шпионских действиях Великобритании, направленных против Москвы. Таким образом, лиса не только стерегла курятник, но и строила его, отвечала за его работу, оценивала его сильные и слабые стороны, а также планировала его дальнейшее обустройство. Впоследствии один из современников этих событий отмечал: «Одним ударом он избавился от ярых антикоммунистов и удостоверился в том, что обо всех послевоенных усилиях по отражению коммунистического шпионажа станет известно Кремлю. Если история шпионажа и знает подобные мастерские ходы, то они наперечет».

Москва, само собой, пришла от таких новостей в восторг. «Трудно переоценить последствия этого назначения», — рапортовал сотрудник британского отдела НКВД, отметив, что Филби «идет на повышение в своей организации, его уважают и ценят». Подозрения советской стороны насчет Филби уже шли на убыль, а теперь и вовсе рассеялись, отчасти потому, что Елена Модржинская, главная сторонница теории заговора, вышла на пенсию в должности полковника и начала читать лекции о вреде космополитизма в Институте философии Академии наук СССР. Вопреки ее подозрениям Филби и другие шпионы кембриджского круга сохраняли преданность Советскому Союзу и исключительно плодотворно работали в ходе войны. Филби сообщил о «Проекте Манхэттен», в рамках которого США разрабатывали ядерное оружие, о планах высадки в Нормандии, о британской политике в отношении Польши, об операциях УСС в Италии (благодаря Энглтону), о деятельности МИ-6 в Стамбуле (благодаря Эллиотту) и многом другом, причем все полностью соответствовало действительности. В течение войны примерно десять тысяч документов — политических, экономических и военных — были направлены в Москву из лондонского отделения НКВД. Модржинская являла собой олицетворение всего наиболее парадоксального, что есть в коммунизме: с идейной точки зрения она неизменно была права, но при этом самым нелепым образом заблуждалась.

На тот момент Филби сотрудничал с советским куратором по имени Борис Кретеншильд, молодым трудоголиком под кодовым именем Макс — «жизнерадостным, добряком», говорившим на таком старомодном, вежливом английском, что его можно было принять за деревенского эсквайра в твидовом пиджаке. По менталитету и характеру Кретеншильд был ближе к тем джентльменам, что завербовали Филби в 1934 году, — «первоклассный профессионал и чудесный человек», с которым Ким мог «поделиться бременем» своих мыслей и чувств. Преклонение перед Филби отчасти восстановилось. Центр осыпал его похвалой и подарками. «Я должен снова поблагодарить вас за этот изумительный подарок, — писал Филби в декабре 1944 года. — Перспективы, открывшиеся передо мной в связи с недавними переменами на службе, наполняют меня оптимизмом». Вступление Филби в новую должность в МИ-6 совпало с изменением шпионского прозвища: теперь агент Сонни стал агентом Стэнли.

Снова оказавшись в Стамбуле, Эллиотт понятия не имел, каким образом Филби вытеснил их старого босса. Он знал только, что его друг получил новую важную должность — возглавил могущественное подразделение МИ-6 по контршпионажу, продолжая, как и Эллиотт, подниматься по служебной лестнице. После того как Эллиотт снова провел в Турции несколько месяцев, его вызвали в Лондон, где Ш сообщил ему, что он назначен начальником отделения МИ-6 в нейтральной Швейцарии, являвшейся важным полем боя разведслужб во время войны и приобретавшей еще большее значение по мере того, как холодная война становилась все более жаркой.

После длительного и тяжелого путешествия через только что освобожденную, разрушенную войной Францию, Эллиотт пересек швейцарскую границу в начале апреля 1945 года и поздним вечером остановился в женевском отеле «Бо-Риваж»: «После мрачных условий Лондона и Парижа оказаться в чистой спальне с видом на озеро и отдохнуть в горячей ванне, потягивая виски с содовой, — невероятный контраст». По сравнению с Турцией Швейцария выглядела настолько цивилизованной, аккуратной и упорядоченной, что он даже растерялся — словно попал в какой-то искусственный мир. Не было здесь ни сомнительных ночных клубов, где шпионы обменивались секретами с исполнительницами танца живота, ни бомбометателей, ни продажных чиновников, готовых торговать правдой или ложью за одну и ту же раздутую цену. Эллиотт страшно разозлился, услышав, как швейцарцы жалуются на лишения военного времени, тогда как война, казалось, обошла Швейцарию стороной.

Однако за безмятежным нейтральным фасадом таились полчища шпионов. Попытки Швейцарии препятствовать шпионажу во время войны провалились полностью: шпионы союзников и гитлеровской коалиции, а также вольнонаемные агенты стекались в страну, используя ее в качестве базы для разработки разведывательных операций на территории противника. Советский Союз руководил двумя взаимосвязанными шпионскими сетями, обосновавшимися в Швейцарии, «Красной капеллой» и «Люси», которые добывали сверхсекретную информацию с территории нацистской Германии и переправляли ее в Москву. В 1943 году антифашистски настроенный немецкий дипломат по имени Фриц Кольбе объявился в Берне и предложил свои услуги союзникам: сначала британскому посольству, ответившему ему отказом, а потом руководителю местной резидентуры УСС Аллену Даллесу (впоследствии возглавившему ЦРУ). Кольбе стал, по словам Даллеса, «не только нашим лучшим источником в Германии, но и, без сомнения, одним из лучших секретных агентов, когда-либо работавших на какую-либо секретную службу». Он тайно провез в Швейцарию более двух тысяч шестисот секретных нацистских документов, включая планы немцев перед нормандской операцией и разработки секретного оружия Гитлера — баллистических ракет дальнего действия «Фау-1» и «Фау-2». По мере того как режим Гитлера разваливался, Швейцария становилась магнитом для перебежчиков, участников сопротивления и крыс, бегущих с тонущего нацистского корабля, и все они крепко держались за свои тайны. В годы войны Советский Союз и Великобритания руководили своими разведывательными сетями в режиме осторожного сотрудничества. Но с наступлением мирного времени разведывательные силы СССР и Запада ополчились друг на друга.

В Берне Эллиотт снял квартиру на Дюфурштрассе, неподалеку от британского посольства, и поселил там свое семейство — у него уже появилась дочь, Клодия. (Эллиотт настоял на том, чтобы ребенок родился на английской земле; если бы она родилась в срок, в день победы в Европе восьмого мая 1945 года, то при крещении получила бы имя Виктория Монтгомериана, чтобы отдать дань патриотизму и выказать уважение британскому генералу. К счастью для девочки, она родилась позже срока.) Клодию опекала «няня Решето», вдова сержант-майора: у нее были огромные ноги, она пила джин из бутылки с наклейкой «Святая вода» и заодно служила неформальным телохранителем Эллиотта. Официально Эллиотт был вторым секретарем британского посольства и сотрудником отдела паспортного контроля; на самом же деле он — в тридцатилетнем возрасте — стал главным агентом Великобритании в очередном рассаднике шпионов. Летом 1945 года, проработав на новой должности всего несколько месяцев, Эллиотт был вызван на встречу с Эрнстом Бевином, новым министром иностранных дел. Один из британских пионеров холодной войны, Бевин заметил за ланчем: «Коммунисты и коммунизм — это зло. Долг всех сотрудников службы — топтать их при каждом удобном случае». Эллиотт навсегда запомнил эти слова, поскольку они отражали философию, которой он следовал в своей новой роли.

Пока Эллиотт осматривался в Швейцарии, Джеймс Энглтон расположился в соседней Италии. В ноябре 1944 года молодой офицер УСС был назначен главой подразделения Z в Риме, совместной американо-британской контрразведывательной структуры, подчинявшейся Киму Филби в Лондоне. Несколько месяцев спустя, в возрасте двадцати семи лет, Энглтон стал главой отдела Х-2 (контршпионаж), в чьи задачи входило очищать Италию от оставшихся фашистских сетей и сражаться с растущей коммунистической угрозой. С почти маниакальной энергией Энглтон начал выстраивать систему контршпионажа невероятной широты и глубины. По существующим свидетельствам, в последние месяцы войны он захватил «более тысячи писем вражеской разведки» в Италии. Филби снабжал Энглтона важнейшими расшифровками из Блетчли-парка. «Дальнейший профессиональный успех американца напрямую зависел от Филби».

Энглтон старался разговорить священников и проституток, вел агентов и двойных агентов и разыскивал захваченные нацистами ценности. «Загадочный призрак» в отлично сшитых английских костюмах, он «блуждал по римским улицам, внедряясь в политические партии, нанимая агентов и выпивая с офицерами итальянских секретных служб». Ночи напролет он просиживал за документами, делая пометки, записывая, отслеживая, замышляя, окутанный клубами сигаретного дыма. «Как правило, вы сидели на диване, стоящем через стол от него, а он поглядывал на вас сквозь залежи своих бумаг», — отмечал один из коллег. Лихорадочный подход Энглтона к работе, возможно, отражал поэтическое, хотя и несвоевременное убеждение, что, подобно Китсу, ему суждено умереть в Риме от чахотки. Он часто улыбался, но редко улыбался глазами. Казалось, никогда не спал.

В последующие годы, по мере того как советская разведка стала глубже внедряться в Западную Европу, Джеймс Энглтон и Николас Эллиотт стали еще теснее сотрудничать с Филби, координатором британских антисоветских операций. Но из-за того, что в Киме как бы уживались две личности, возникал довольно специфичный парадокс: если бы все его антисоветские операции провалились, он бы вскоре лишился работы; в то же время, пройди они чересчур удачно, он мог бы нанести ущерб делу, которому служил. Филби необходимо было вербовать в Девятый отдел хороших, но не слишком хороших агентов, иначе те могли бы по-настоящему внедриться в советскую разведку и выяснить, что самым эффективным советским шпионом является их собственный босс. Джейн Арчер, сотрудница, допрашивавшая Кривицкого еще в 1940 году, поступила на службу в отдел вскоре после самого Филби. Он считал ее «возможно, самым способным профессионалом разведывательного дела, когда-либо служившим в МИ-5», а посему — серьезной угрозой. «Джейн могла бы стать для меня очень сильным врагом», — признавался он.

Когда война закончилась, ряд советских чиновников, имевших доступ к секретной информации, начали подумывать о побеге, соблазненные преимуществами жизни на Западе. Филби к таким дезертирам относился с презрением: «Интересно, они ищут свободу или увеселительные заведения?» В чем-то он и сам был перебежчиком, но оставался на одном месте (хотя увеселительными заведениями отнюдь не брезговал). «Ни один из них не вызвался остаться на своей должности и рискнуть головой „за свободу“, — впоследствии писал он. — Все как один всё бросили ради личной безопасности». Но Филби обуревал страх, что в конце концов объявится советский ренегат с информацией, способствующей его, Филби, разоблачению. И здесь еще один парадокс: чем лучше он шпионил, тем более громкой становилась его слава в рядах советской разведки и тем больше была вероятность, что в конечном итоге его сдаст перебежчик.

В сентябре 1945 года Игорь Гузенко, двадцатишестилетний шифровальщик в советском посольстве в Оттаве, объявился в редакции канадской газеты с более чем сотней секретных документов за пазухой. Впоследствии бегство Гузенко стали рассматривать как первый залп «холодной войны». Переданные советским шифровальщиком документы были настоящим кладом для противника, и именно такого поворота дел опасался Филби, поскольку Гузенко вполне мог его опознать. Ким тут же связался с Борисом Кретеншильдом. «Стэнли немного взволнован, — сухо сообщил в Москву Кретеншильд, преуменьшая серьезность ситуации. — Я попытался его успокоить. Стэнли сказал, что в этой связи у него, похоже, есть для нас информация исключительной важности». Возможно, именно тогда, в тревоге ожидая результатов допроса Гузенко, Филби впервые задумался о бегстве в Советский Союз. Перебежчик рассказал о существовании крупной агентурной сети в Канаде и сообщил, что Советы получили информацию о проекте атомной бомбы от шпиона, работающего в лаборатории ядерных исследований в Монреале. Однако Гузенко работал на ГРУ, советскую военную разведку, а не на НКВД; он мало что знал о советском шпионаже в Великобритании и почти ничего о «кембриджской пятерке». Филби вздохнул с облегчением. По всей видимости, этот перебежчик не знал его имени. А вот следующий уже знал.

В конце августа 1944 года Чантри Гамильтон Пейдж, британский вице-консул в Стамбуле, получил визитную карточку Константина Дмитриевича Волкова, сотрудника советского консульства, а с ней неподписанное письмо с просьбой о срочной аудиенции, составленное на очень плохом английском. Обсудив странное сообщение с консулом, Пейдж пришел к выводу, что это, вероятно, «розыгрыш»: кто-то решил шутки ради воспользоваться именем Волкова. Пейджа все еще мучили раны, полученные им в результате взрыва бомбы в отеле «Пера Палас», к тому же, он был подвержен провалам в памяти. Он не удосужился ответить на письмо, потом потерял его, а затем и вовсе о нем забыл. Несколько дней спустя, 4 сентября, Волков лично посетил консульство в сопровождении жены Зои и потребовал аудиенции у Пейджа. Русскую чету проводили в кабинет вице-консула. Госпожа Волкова пребывала в «удручающе взвинченном состоянии», да и о самом Волкове «нельзя было сказать, что он сохраняет олимпийское спокойствие». Запоздало осознав, что их визит, возможно, предвещает нечто важное, Пейдж призвал на помощь Джона Ли Рида, первого секретаря посольства, свободно говорившего по-русски. В течение следующего часа Волков изложил свое предложение, обещавшее одним ударом изменить баланс сил в международном шпионаже.

Волков объяснил, что официальная должность в консульстве служила всего лишь прикрытием для его настоящей деятельности в качестве заместителя начальника советской разведки в Турции. По его словам, прежде чем приехать в Стамбул, он некоторое время проработал в британском отделе московского Центра. Теперь они с Зоей хотели бежать на Запад. Мотивация Волкова была отчасти личного характера — у него вышел яростный спор с советским послом. Предложенная им информация оказалась бесценной: полный список советских агентурных сетей в Великобритании и Турции, местоположение главного управления НКВД в Москве, подробное описание их охранной сигнализации, расписания дежурств, подготовки кадров и финансирования, а также восковые копии ключей от картотеки и информация о перехвате британских радиограмм. Девять дней спустя Волков вернулся, на сей раз с письмом, в котором излагалась суть сделки.

Русский «явно готовился к побегу уже долгое время», поскольку его условия были четко сформулированы: он предоставлял имена трехсот четырнадцати советских агентов в Турции и еще двухсот пятидесяти в Великобритании; копии ряда документов, переданных советскими шпионами в Великобритании, сейчас находились в чемодане в пустой московской квартире. Как только сделка состоится и Волков с женой окажутся в безопасности на Западе, он сообщит адрес квартиры, чтобы сотрудники МИ-6 смогли забрать бумаги. В обмен на эти трофеи Волков потребовал пятьдесят тысяч фунтов (примерный сегодняшний эквивалент — миллион шестьсот тысяч фунтов) и политическое убежище в Великобритании под новым именем. «Я считаю такую сумму минимальной, учитывая важность предоставленных вам материалов, ведь в результате этого все мои родственники, живущие на территории СССР, обречены». Русский предоставил достаточные подтверждения подлинности своих сведений: он сообщил, что среди советских шпионов, занимающих важные посты в Великобритании, семеро состоят на службе в разведке или Форин-офисе. «Мне, к примеру, известно, что один из этих агентов исполняет функции руководителя отдела в британской контрразведке в Лондоне».

Волков настаивал на выполнении еще нескольких условий. Британцы ни под каким видом не должны упоминать его имя в радиограммах, поскольку сотрудники советской разведки взломали британские шифры и могут читать все, что передается по официальным каналам; кроме того, у русских есть шпион в британском посольстве, так что все бумаги, относящиеся к его предложению, следует писать от руки и тщательно охранять. Все дальнейшие контакты предлагалось вести через Чантри Пейджа, который мог выходить на связь с Волковым по обычным консульским делам, не вызывая подозрений у советских коллег. Если он не получит вестей от Пейджа в течение двадцати одного дня, это будет означать, что сделка не состоялась и Волков может предложить свою информацию другим заинтересованным лицам. Волнение Волкова вполне объяснимо. Будучи ветераном НКВД, он отлично знал, что именно сделает московский Центр и как быстро это произойдет, как только просочится малейший намек на его измену.

У нового британского посла в Турции сэра Мориса Петерсона была аллергия на шпионов. Его предшественник Нэтчбулл-Хьюджессен погорел из-за шпиона Цицерона. Петерсон не желал иметь с такими людьми ничего общего, поэтому, услышав о предложении Волкова, он тотчас же перекинул всю эту историю на МИ-6: «Никому не удастся превратить мое посольство в шпионское гнездо… займитесь этим через Лондон». Даже руководитель резидентуры МИ-6 в Стамбуле Сирил Макрей оставался в неведении. Джон Рид от руки составил отчет и отправил его дипломатической почтой. Десять дней спустя отчет лег на стол сэра Стюарта Мензиса. Ш немедленно призвал главу советского отдела контрразведки, Кима Филби, и вручил доклад ему. Вот еще одна потенциальная разведывательная операция, кладезь информации, который — подобно бегству Фермеренов за два года до того — может полностью изменить расстановку сил.

Филби читал докладную записку с растущим, хотя и скрытым ужасом: упоминание советского шпиона, заведующего отделом контрразведки в Лондоне, могло относиться только к нему. Даже если Волков и не знал его настоящего имени, он обещал предоставить «копии материалов, ранее переданные» Москве, что вскоре могло вывести на след Кима. Шпионами в Форин-офисе, личность которых Волков тоже грозился раскрыть, были, по всей видимости, Гай Берджесс, работавший теперь в информационном отделе, и Дональд Маклин, первый секретарь британского посольства в Вашингтоне. Уже один этот перебежчик обладал достаточной информацией, чтобы взломать всю «кембриджскую пятерку», вскрыть внутренние механизмы советской разведки и уничтожить персонально Филби. Стараясь сохранить хорошую мину при плохой игре, Филби тянул время, хотя и ответил шефу, что предложение Волкова — «дело чрезвычайной важности». Он пообещал тщательно изучить записку той же ночью и дать свое заключение на следующее утро.

«В тот вечер я работал допоздна, — много лет спустя вспоминал Филби. — Ситуация требовала срочно принимать экстренные меры». Небрежный тон записи — лишь видимость: на самом деле Филби был на грани паники. Он спешным порядком организовал встречу с Кретеншильдом и рассказал ему о случившемся. Тоном типичного англичанина, обсуждающего с приятелем игру в крикет, Макс пытался его успокоить: «Не переживай, дружище. Случались вещи и похуже. Скоро счет изменится в нашу пользу». Кретеншильд советовал Филби уклоняться от прямых ответов и по возможности контролировать ситуацию. В тот же вечер британские радиоперехватчики зафиксировали (хотя и не придали этому особого значения) внезапное увеличение потока шифрованных радиограмм между Лондоном и Москвой, а затем то же самое — между Москвой и Стамбулом.

На следующее утро Филби снова появился в кабинете Ш, кипя энтузиазмом, поскольку любой намек на недовольство мог бы показаться глубоко подозрительным в решающий момент. «Нужно направить туда кого-то, кто полностью в курсе дел, чтобы руководил процессом на месте», — сказал Филби, сформулировав задачу следующим образом: «Встретиться с Волковым, поселить его с женой по одному из наших конспиративных адресов в Стамбуле, а затем перебросить их, с согласия турок или без него, в занятый британцами Египет». Ш одобрил план. Он как раз накануне вечером в «Уайтсе» встретил подходящего человека: бригадный генерал сэр Дуглас Робертс, глава разведотдела службы безопасности на Ближнем Востоке, расположенного в Каире, приехал в Лондон на побывку. Робертс был опытным сотрудником разведки и матерым противником большевизма. Рожденный в Одессе в семье англичанина и русской, он свободно говорил на языке Волкова. В сущности, он оказался единственным сотрудником британской разведки — будь то Ближний Восток или Лондон, — знавшим русский язык, что многое говорит о готовности МИ-6 к «холодной войне». Робертсу не составило бы труда тайно вывезти Волкова из Стамбула, и Филби прекрасно об этом знал. Все, что оставалось Киму, — надеяться, что «работа, проделанная им накануне, принесет плоды до того, как Робертс вплотную займется этим делом».

И тут в очередной раз вмешалась таинственная фортуна Филби. Бригадный генерал Робертс, человек безусловно храбрый, ветеран Первой мировой войны, боялся только одного — летать. И так сильна была его аэрофобия, что в описании его должностных обязанностей отдельным пунктом значилось полное освобождение от любых перелетов. Когда Робертса попросили срочно отправиться в Стамбул и взяться за дело Волкова, он буркнул: «Вы что, не читали моего контракта? Я не летаю».

Очевидно, что вместо Робертса с заданием отлично бы справился Николас Эллиотт. Ему требовалось всего несколько часов, чтобы попасть из Берна в столь хорошо знакомый ему Стамбул. Двумя годами ранее он успешно вывез оттуда Фермеренов и имел в Турции полезнейшие связи. По-видимому, он даже встречался с Волковым, пока работал в Стамбуле. Однако именно из-за того, что Эллиотт подходил идеально, Филби вовсе не хотелось, чтобы старый товарищ взялся за это дело. В кои-то веки, вместо того чтобы деликатно подбросить идею боссу и подождать, пока тот поверит, что сам до нее додумался, Филби пошел на прямое вмешательство, предложив отправиться за Волковым лично. Мензис с «явным облегчением» приветствовал такое решение бюрократической проблемы. Теперь Филби притворялся, будто вовсю разрабатывает план поездки, а на самом деле готовился к ней в черепашьем темпе. Сперва он прошел ускоренный курс по шифровке радиограмм, чтобы обойти взломанные системы посольства, а потом еще три дня попросту убивал время. Когда его самолет наконец вылетел из Каира, рейс перенаправили в Тунис, что привело к дальнейшей задержке. Филби все еще был в пути, когда турецкое консульство в Москве выдало визы двум советским «дипломатическим курьерам», держащим путь в Стамбул.

Филби наконец прибыл в Турцию двадцать шестого сентября 1945 года, спустя двадцать два дня после того, как Волков впервые вышел на связь с британцами. Озаренный осенним солнцем, город выглядел особенно прекрасным, но Филби предавался мрачным размышлениям: если ему не удастся остановить Волкова, то «последнее запоминающееся лето, отпущенное [ему] судьбой, уже позади». Когда Рид осведомился, почему МИ-6 не прислала своего человека пораньше, Филби вежливо солгал: «Извините, старина, нам пришлось бы выдергивать кого-то из отпуска». Впоследствии Рид попробует разобраться в «необъяснимых задержках и отговорках, связанных с визитом Филби», но в тот момент сотрудник Форин-офиса придержал язык: «Я подумал, что он просто безответственный и некомпетентный».

В следующий понедельник Чантри Пейдж — при Филби, стоявшем у него за спиной, — снял телефонную трубку, набрал номер советского консульства и попросил телефонистку соединить его с Константином Волковым. Вместо этого его соединили с генеральным консулом. Пейдж позвонил опять. На сей раз после длительной паузы на звонок ответил некто, представившийся Волковым, но, в отличие от Волкова, говоривший на хорошем английском. «Это был не Волков, — заявил Пейдж. — Я отлично знаю голос Волкова. Я говорил с ним десятки раз». Третий звонок не пробился дальше телефонистки.

«Она сказала, что его нет на месте, — жаловался Пейдж. — А минутой раньше она меня с ним соединила». Лицо Пейджа «выражало крайнее изумление». Ким молча радовался. На следующий день Пейдж снова позвонил в советское консульство. «Я попросил соединить меня с Волковым, и девушка ответила: „Волков в Москве“. Последовало что-то вроде шума и хлопков, а затем связь оборвалась». Наконец, Пейдж лично отправился в советское консульство и вернулся оттуда в ярости: «Черт возьми, все из рук вон плохо. Я вообще не понимаю, что в этом сумасшедшем доме творится. О Волкове никто даже не слышал». Филби тайно ликовал: «С этим делом покончено». К тому моменту покончено было и с самим Волковым.

Два дипломатических курьера — убийцы, направленные московским Центром, — сработали с отменной расторопностью. Несколькими часами ранее два тела, перебинтованных с ног до головы, были погружены на советский транспортный борт, «на носилках и под действием большой дозы снотворного». В Москве Волкова доставили в пыточные казематы Лубянки, где в ходе «бесчеловечного допроса» он признался, что планировал раскрыть имена сотен советских агентов. Затем Волков и его перепуганная жена Зоя были казнены.

Впоследствии Филби вспоминал, что в этом эпизоде он очутился «на волоске от гибели» — так близко к провалу он еще не оказывался. Что касается Волкова, Филби счел этого русского «гнусным типом, получившим по заслугам».

Константин Волков не оставил никаких следов: ни фотографии, ни досье в советских архивах, ни свидетельств того, какими побуждениями он руководствовался — корыстными, личными или идейными. Его семья и семья его жены так и сгинули во мраке сталинского режима. Он справедливо полагал, что его родственники обречены. Волкова не просто ликвидировали — испарилось всякое упоминание о нем.

Филби направил Мензису шифрованное сообщение, где объяснял, что Волков пропал, и просил разрешения считать дело завершенным. В последовавшем затем отчете он предложил несколько убедительных версий исчезновения Волкова: возможно, тот передумал бежать, а может, напился или слишком многое выболтал. Если советская сторона прослушивала телефоны консульства, они могли выяснить правду таким образом. При этом он ни разу даже не намекнул, что, возможно, исчезновение Волкова произошло не без участия британской стороны. Мензис, удовлетворенный объяснениями Филби, пришел к следующему выводу: «Крайне маловероятно, что причиной случившегося стала неосмотрительность сотрудников британского посольства в Стамбуле. Более правдоподобным представляется объяснение, что Волков прокололся сам… Вполне вероятно, что из-за его ссор [с советским послом] за ним велось наблюдение и что он, или его жена, или они оба совершили какую-то ошибку».

По дороге домой Филби сделал остановку в Риме, чтобы навестить Джеймса Энглтона. Нервное напряжение и пережитый ужас все еще не отпускали, и он крепко напился. Американская разведка знала о неудачной попытке Волкова, и намерение встретиться с Энглтоном, возможно, отчасти объяснялось желанием «разведать обстановку» и выяснить, как к этому эпизоду отнеслись в Вашингтоне. Энглтон внимательно выслушал рассказ Филби и «выразил сожаление по поводу того, что столь многообещающее дело проиграно». Впрочем, американец, по-видимому, больше тревожился из-за собственных дел: он был обеспокоен «влиянием работы на его брак», ведь он не видел свою жену Сесили больше года и «чувствовал себя виноватым». Филби выразил ему сочувствие. «Он помог мне обмозговать создавшуюся ситуацию», — сказал Энглтон. Три дня они целиком посвятили обмену секретами и взаимной поддержке, после чего Энглтон буквально внес Филби в самолет — тот «употребил столько, что едва держался на ногах».

Филби осваивался на новом посту, продолжая жить двойной жизнью: он постоянно саботировал собственную деятельность, никогда не вызывая подозрений. Составляя сложные планы по борьбе с советской разведкой, он немедленно выдавал их советской разведке; он призывал как можно активнее бороться с коммунистической угрозой и сам же эту угрозу воплощал; работа его отдела шла гладко, но при этом особых успехов за ним не числилось. Информация, полученная от перебежчика Игоря Гузенко, позволила МИ-5 установить, что Алан Нанн Мэй, еще один тайный коммунист, завербованный в Кембридже, в качестве советского «крота» занимался канадскими ядерными исследованиями. Мэй выходил на связь со своим советским куратором следующим образом: он стоял возле Британского музея, держа в руках экземпляр «Таймс». Ловушка была расставлена, однако ни Мэй, ни его кукловод не пришли. Филби оповестил о готовящейся операции Москву так же, как почти наверняка «предупредил Центр о других агентах, идентифицированных Гузенко и взятых под наблюдение британцами и американцами».

Филби тесно сотрудничал с другими важными шишками из числа секретной элиты могущественного Объединенного разведывательного комитета; на официальных встречах и частных вечеринках он близко общался со сливками секретных служб, с людьми, столь тщательно соблюдавшими конфиденциальность за пределами этого круга избранных и столь неосторожными внутри него. Сотрудники Девятого отдела Филби собирали сведения с целью дискредитации советских сановников, всячески стимулировали переход советских граждан на сторону Запада, добывали секреты у бывших советских военнопленных и шпионили за дипломатами и агентами. Филби утверждал каждый шаг в этой игре, затем сообщал о нем Кретеншильду, а тот, в свою очередь, информировал Центр. От своих знакомых в МИ-5 и МИ-6, от Эллиотта и Энглтона, Мензиса и Лидделла, из каждого уголка разведывательной машины Филби добывал секретные сведения, чтобы содействовать революции и вставлять палки в колеса Западу, и всё «без исключения» передавал в Москву.

Во время войны с помощью дешифровщиков Блетчли-парка Великобритания смогла выяснить, чем занимается немецкая разведка. Шпионская деятельность Филби превзошла это достижение: он умудрялся сообщить своим советским кукловодам, какие действия предпримут британские кураторы, когда те еще только собирались это сделать; ему удавалось сообщать Москве, о чем думает Лондон. «Стэнли рассказал мне о плане одновременно прослушать все телефонные разговоры всех сотрудников советской организации [посольства] в Англии», — сообщал Кретеншильд. Благодаря Филби русские оказывались не на один, а на два шага впереди. И они были ему признательны: «Стэнли — исключительно ценный источник… Одиннадцать лет его безупречной работы на нас являются неопровержимым доказательством его преданности… Наша цель — защитить его от раскрытия».

Шпионы любят получать медали, которые они никогда не смогут носить на публике, — тайные награды за тайные подвиги. В 1945 году Эллиотт получил высокую американскую награду — орден «Легион почета», хотя и любил с типичной для себя скромностью шутить, что, возможно, его наградили за спасение Пэки Макфарланда, коллеги из УСС, которого он пьяным вызволил из стамбульского бара. В начале следующего года благодарная Великобритания представила Кима Филби к ордену Британской империи за его работу в ходе войны. Несколькими месяцами ранее в Москве решили тайно наградить Филби орденом Красного Знамени за «добросовестную службу более десятка лет». К концу 1946 года Филби достиг того, чем не мог похвастаться больше ни один шпион: тремя совершенно разными, независимыми друг от друга наградами от националистической Испании, коммунистического Советского Союза и Великобритании.

В Киме Филби, офицере ордена Британской империи, коллеги все явственнее видели человека, предназначенного для великих свершений: обаятельную звезду Конторы, непревзойденного профессионала, обыгравшего на разведывательном поприще немцев, а теперь ведущего борьбу против советского шпионажа. Стюарт Мензис провел британскую разведку через всю войну, но рано или поздно Ш придется передать эстафету дальше. «Оглядываясь вокруг, — писал язвительный Хью Тревор-Роупер, — я видел биржевых брокеров по совместительству, ветеранов индийской полиции, симпатичных эпикурейцев из баров „Уайтс“ и „Будлз“, скучных весельчаков с морского флота и дюжих авантюристов из полулегальных организаций; потом я смотрел на Филби… только он был настоящим. И я не сомневался: возглавить контору суждено именно ему».

Глава 8

Восходящие звезды

С установлением мира обитатели секретной сферы очутились в новом политическом пейзаже, неясном и неверном, но в то же время полном возможностей. Джеймс Энглтон, антикоммунист до мозга костей, с воодушевлением относился к перспективе борьбы с советской шпионской машиной. «Я был уверен — мы на заре новой эры», — впоследствии вспоминал он. У Николаса Эллиотта ненависть к нацизму легко сменилась отвращением к коммунизму; и то и другое угрожало британскому стилю жизни, которым Николас так дорожил, а значит, и то и другое — зло. В сознании Эллиотта угроза, исходящая от России, ставила всех перед жестким выбором: «Продолжение цивилизации, в общем и целом подходящей для жизни, или Армагеддон». Для Кима Филби политические границы тоже сдвинулись, хотя его убеждения не изменились ни на йоту. Большую часть войны он шпионил на союзника Великобритании; теперь он стал шпионить на ее заклятого врага, да еще и из самого сердца британской разведывательной машины.

Эллиотт окунулся в выполнение своих обязанностей на посту шефа британской разведки в наводненной шпионами Швейцарии с энтузиазмом школьника, каковым он во многом и оставался. Теперь он был мужем, отцом (в 1947 году родился сын Марк), сотрудником разведки, профессионалом МИ-6, обремененным огромной ответственностью, и все-таки оставалось в нем нечто мальчишеское, этакое обаятельное сочетание житейского опыта с наивностью, когда он ощупью пробирался по зыбучим пескам шпионажа. Сложные задачи по сбору разведданных доставляли ему удовольствие, хотя подчас казались абсурдными. «Я этим занимаюсь, чтобы посмеяться от души», — признавался он. Эллиотт и сам понимал, что склонность находить смешное даже в худших ситуациях служила ему «своего рода защитным механизмом», способом слегка отодвинуть реальность с помощью шуток — чем неприличнее, тем лучше. В характере Эллиотта очень по-английски сочетались уравновешенность и неординарность, консерватизм и чудаковатость: он пользовался популярностью у коллег, поскольку был неизменно учтив и никогда не повышал голоса. «Оскорбление словом — неправильный метод, — заметил он однажды. — Ну разве что в общении с немцами годится». Эллиотт на дух не переносил бюрократию, административный аппарат и правила. Он отлично справлялся с разведывательным делом благодаря личным связям, готовности к риску, интуиции и тому, что он называл «британской традицией кое-как выкарабкиваться несмотря ни на что». Насмешливый, старомодный и эксцентричный, Эллиотт многим казался напыщенным болтуном. Это был удобный камуфляж.

Как и в Стамбуле, Эллиотт окружил себя весьма пестрым сборищем — агентами, информаторами и наводчиками; он обхаживал новых друзей и привозил старых. «Одна из радостей жизни в Швейцарии в послевоенный период — возможность приглашать к себе друзей из обездоленной Англии и откармливать». Гостевая спальня на Дюфурштрассе стала временным пристанищем для целой вереницы британских и американских шпионов, пересекающих Европу вдоль и поперек. Ричард Бруман-Уайт, закадычный друг Эллиотта, который помог Филби попасть в Пятый отдел, прибыл на постой в 1946 году и едва не попал под раздачу, когда официантка в любимом ресторане Эллиотта, фламбируя омлет прямо возле столика, так неудачно вылила бренди на раскаленную сковородку, что вызвала настоящий взрыв, от которого загорелись волосы шведской посетительницы. Эллиотт потушил пожар с помощью трех бокалов белого вина. Филби во время своих регулярных поездок по Европе непременно останавливался в Швейцарии на «рабочие выходные» в компании Эллиотта — с обильными возлияниями, швейцарской кухней и шпионскими сплетнями. Еще одним частым гостем был Питер Ланн, один из «старейших и ближайших друзей» Эллиотта по Итону. Худощавый, голубоглазый, шепелявый, Ланн вступил в МИ-6 тогда же, когда и Эллиотт, в 1939-м, но в целом предпочитал шпионажу катание на лыжах. Ланны принадлежали к «британской лыжной аристократии»: дед Питера, бывший миссионер, всю жизнь проповедовал радости лыжного спорта и основал лыжную компанию, которая носит его имя по сей день; отец Питера развернул успешную компанию по признанию горнолыжного спорта олимпийским видом, а сам Питер возглавил британскую команду на зимних Олимпийских играх 1936 года. Под руководством Ланна Эллиотт начал увлекаться спортом со свойственным ему сочетанием энтузиазма и безрассудства. Если отец Эллиотта медленно поднимался в горы, то Николас теперь с восторгом мчался с них вниз на максимальной скорости. Большую часть выходных он проводил на склонах Венгена или Санкт-Морица. Но оказалось, что жизнь Эллиотта может быть еще приятнее, когда в Берн прибыл Клоп Устинов, его старый друг и наставник в Гааге. Этот русский смешанных еврейских и эфиопских кровей, говоривший с великосветским британским акцентом, успешно вырвавший шпиона Вольфганга цу Путлица из лап гестапо, во время войны вел крайне увлекательную жизнь, работая на британскую разведку, а в последнее время находился в Германии, где, в форме полковника британской армии, оказался «доверенным лицом, идеально подходящим для допроса подозреваемых в нацизме». В 1946 году Устинова направили в Берн, чтобы он вместе с Эллиоттом «попробовал составить единую картину послевоенных агентурных сетей СССР в Европе». Эллиотт был очень рад снова встретиться с этим неунывающим шарообразным господином, то и дело радостно подмигивающим за стеклом монокля. Клоп считал жизнь «поверхностной штукой», и этот его настрой прекрасно сочетался с легкомыслием Эллиотта и его вкусом к опасности. Партнерство Эллиотта и Устинова оказалось невероятно продуктивным, но способствующим полноте: отличный повар, Клоп имел склонность возникать, как черт из табакерки, неся rognons de veau а la liйgoise[10] в картонке от цилиндра.

Сперва Эллиотт и Устинов сосредоточились на уцелевших в Швейцарии остатках советской шпионской системы, в особенности на агентурной сети под кодовым названием «Красная капелла», включавшей на пике своего развития целых сто семнадцать агентов, причем сорок восемь из них работали в Германии; эта сеть добывала разведданные самого высокого уровня. Одним из наиболее видных членов сети был британец, молодой коммунист по имени Александр Фут. Уроженец Дербишира, Фут служил в ВВС Великобритании, откуда дезертировал, чтобы присоединиться к британскому батальону интернациональных бригад, участвовавших в гражданской войне в Испании. Незадолго до Второй мировой советская военная разведка завербовала Фута и отправила его работать радистом в зарождающейся «Красной капелле». В январе 1945 года Фут перебрался в Москву, убедил тех, кто его допрашивал, в своей неизменной преданности, после чего был переброшен в советский сектор послевоенного Берлина под псевдонимом «майор Гранатов». Оттуда в июле 1947 года он перебежал на британскую сторону. Фут располагал подробной картиной методов советской разведки, дававшей «уникальную возможность изучить методологию советской разведывательной сети», благодаря чему Эллиотт и Устинов смогли составить представление о «плане коммунистической деятельности во время „холодной войны“». Разговор с Футом выявил ряд аспектов, вызывавших большую тревогу, и главным откровением стало то, что в Великобритании было немало глубоко законспирированных шпионов, работавших на Москву уже долгое время, и некоторые из них были завербованы задолго до войны. Эллиотт с Устиновым пришли к выводу, что большинство таких шпионов — «убежденные и активные коммунисты», пусть и не связанные с партией открыто.

Джеймс Энглтон начал рассматривать борьбу с советским шпионажем «не столько с точки зрения идеологии, сколько как образ жизни». В последние годы войны и первые годы мира агенты Энглтона наводняли каждый уголок Италии, государственную службу, военные силы, разведку и политические партии, включая итальянскую компартию, поддерживаемую СССР. Подобно Эллиотту, Энглтон тщательно создавал себе предельно эксцентричный образ: он давал своим агентам ботанические прозвища, такие как Инжир, Роза или Томат, щеголял в меховой накидке с высоким воротником, благодаря чему выглядел «точно британский актер, подражающий шпиону тридцатых». За спиной коллеги называли его «трупом» и дивились его странностям. «Этот парень попросту из другого мира», — сказал один из них. Но дело свое он знал. К 1946 году он успешно проник ни много ни мало в семь иностранных разведок, обзаведясь списком из пятидесяти с лишним активных информаторов, причем большинство из них были довольно сколькими типами, а некоторые — предельно скользкими. Среди наиболее эффектных — и наиболее изворотливых — была княгиня Мария Пиньятелли, вдова итальянского маркиза, связанного с Муссолини, предложившая УСС свои услуги в качестве информатора, чтобы сообщать об остаточных явлениях итальянского фашизма. Однако Энглтон выяснил, что прежде Пиньятелли имела связи с немецкой разведкой; он никогда не мог полностью доверять шпионке, которую с более чем сдержанной симпатией именовали княгиней Свиньей[11]. Еще более двусмысленную роль играл Вирджилио Скаттолини, грузный итальянский журналист, автор полупорнографических бестселлеров, таких как, например, «Амазонки в биде» (не очень-то соблазнительное название). Эта побочная деятельность не помешала журналисту получить должность в газете Ватикана. В 1944 году он предложил снабжать УСС в Риме дипломатическими документами и телеграммами из Ватикана, включая копии отчетов папского нунция в Токио, напрямую контактировавшего с крупными японскими чинами. Энглтон вознаграждал Скаттолини по-царски, выплачивая ему по пятьсот долларов в месяц. Его донесения пересылались прямо к Рузвельту и считались настолько секретными, что доступ к ним могли санкционировать только президент и госсекретарь США лично. Но вскоре у Энглтона возник повод для сомнений: выяснилось, что Скаттолини норовил продать тот же самый материал другим разведкам, включая МИ-6. Настоящий кризис наступил, когда Скаттолини довел до сведения американцев разговор, состоявшийся между японским посланником в Ватикане и его американским коллегой, — как выяснил Государственный департамент США, этого разговора вообще не было. Скаттолини попросту высасывал информацию из пальца и продолжал этим заниматься даже после того, как Энглтон его уволил. В 1948 году итальянца посадили в тюрьму за то, что он сфабриковал целых два тома, якобы представлявших собой «Секретные дипломатические документы Ватикана».

Чрезвычайно досадный эпизод со Скаттолини стал первым пятном на карьере Энглтона. Кроме того, он усугубил естественную склонность американца к повышенной подозрительности. Наблюдая в свое время, как британцы успешно ведут «двойную игру» против немцев, он понял, «насколько уязвимой может оказаться даже самая, казалось бы, надежно защищенная разведка перед тайным внедрением вражеских сил». Поразмыслив, Энглтон начал подозревать, что Скаттолини мог быть двойным агентом, внедренным СССР, чтобы нарочно сеять дезинформацию. Двурушничество шпионов, подобных княгине Свинье и Вирджилио Скаттолини, видимо, усилило недоверие Энглтона ко всем, кроме нескольких приближенных; его все сильнее охватывала одержимость двойными агентами и «византийскими возможностями, открывавшимися на ниве контрразведки». Во время визитов Энглтона в Берн Эллиотт заметил растущее недоверие американского друга, его навязчивую склонность к коллекционированию секретных документов, его почти религиозную приверженность секретности. Энглтон ежедневно искал в своем римском кабинете «жучки», «ползая по полу на четвереньках», убежденный, что советская разведка пытается прослушивать его разговоры так же, как он их прослушивал. «Его настоящей страстью было распутывать сплетаемые КГБ сети обмана, внедрения и интриг, — писал Эллиотт. — Превыше всего он ставил секретность, возможно, даже секретность ради самой секретности».

Подлинное чувство родства Энглтон испытывал только с другими шпионами и впоследствии вспоминал о том, как дружба, секретность и профессиональное товарищество объединились во время его пребывания в Риме. «Мы были… чертовски добрыми друзьями, — говорил он. — Я считаю, что только при таких условиях контора и может работать». Во многих странах мира между американской и британской разведкой шло соперничество, но у Энглтона с Эллиоттом почти не было друг от друга секретов, а еще меньше у них было секретов от Кима Филби.

Во время очередного приезда Филби в Рим Энглтон рассказал ему об одном из своих достижений, которым особенно гордился: ему удалось установить прослушку в кабинете Пальмиро Тольятти, одного из создателей Итальянской коммунистической партии и ее генерального секретаря. Во время войны Тольятти находился в Советском Союзе, где выступал с радиообращениями, призывая итальянских коммунистов противостоять нацистам, а после свержения Муссолини вернулся в Италию для участия в демократическом правительстве национального единения. Из-за связей с Москвой Тольятти вызывал у американцев особые подозрения, и вот теперь Энглтон хвастался, что записывает каждое слово, произнесенное в кабинете лидера коммунистов. Несколько недель спустя Борис Кретеншильд направил послание в московский Центр: «Стэнли сообщил, что контрразведывательный отдел УСС в Италии установил микрофон в здании, где работает Тольятти, благодаря чему они теперь могут прослушивать все разговоры».

Осенью 1946 года Филби объявил, что женится на Эйлин Фёрс — эти новости потрясли и Эллиотта, и Энглтона, пребывавших в полной уверенности, что Филби давно женат на матери своих детей. Но Филби до сих пор отказывался жениться на Эйлин, несмотря на все ее мольбы, по той простой причине, что уже был женат на иностранной коммунистке. Однако, поднимаясь по карьерной лестнице в МИ-6, Филби смекнул, что именно этот скелет в его шкафу, битком набитом подобными вещами, придется предать огласке. Он встретился с Валентайном Вивьеном — тем самым, кто в самом начале с такой легкостью открыл ему путь в контору, — и признался, что, будучи пылким юнцом, женился на австрийке левых взглядов, с которой теперь собирался развестись, чтобы наконец сделать Эйлин честной женщиной. Это откровение, похоже, не заставило Ви-Ви и на секунду задуматься.

Филби связался с Литци, теперь жившей в Париже, дружески и без всяких проблем получил ее согласие на развод, а через неделю после развода, 25 сентября, расписался с Эйлин в бюро записей актов гражданского состояния в Челси. Эллиотт, по уши занятый выполнением своих обязанностей в Швейцарии, не смог присутствовать на церемонии, но послал молодым гигантский букет и ящик шампанского. Свидетелями стали Томми Харрис, руководитель двойных агентов МИ-5, и Флора Соломон, подруга Филби и бывшая начальница Эйлин, которая и познакомила их в 1939 году. Затем гости переместились в фамильный дом Филби на Карлайл-сквер, где началась хмельная вечеринка, продолжавшаяся до поздней ночи. Присоединившиеся к ним друзья и коллеги из МИ-6 были рады поднять бокал за столь запоздалое бракосочетание, вполне соответствовавшее слегка богемному образу Кима. Старший коллега Филби по МИ-6 Джек Истон, впоследствии ставший заместителем директора, заметив, как явно гордится новобрачный растущим семейством, воскликнул: «Какой, должно быть, славный парень этот Ким!» Флора Соломон испытывала почти собственническую гордость, наблюдая «счастливый конец» в истории молодой четы: «Ким, счастливый и преданный отец, делал успешную карьеру в Форин-офисе, а Эйлин казалась спокойной и довольной». Что касается ранних увлечений Филби коммунизмом, то, как рассудила Соломон, они, «по-видимому, остались в его туманном юношеском прошлом».

Филби ни словом не обмолвился Эйлин о своей работе в МИ-6, не говоря уже о деятельности на поприще советской разведки. Она знала только о том, что он работает на Форин-офис. Но Эйлин и сама кое-что скрывала. Филби понятия не имел, что вот уже много лет она страдает от психического расстройства, известного как синдром Мюнхгаузена, симптомы которого — попытки нанести себе вред и даже импульсивное поджигательство с целью привлечь внимание и вызвать сочувствие. Подростком она вскрыла себе шов от аппендицита и занесла туда собственную мочу, из-за чего рана заживала значительно дольше. Эйлин отличалась «неловкими жестами и неуверенным поведением в компании», ее психическое здоровье все ухудшалось, а количество «происшествий» и недугов неуклонно множилось. Возможно, нервное истощение Эйлин обуславливалось первыми сомнениями; вероятно, у нее уже назревал вопрос, действительно ли ее муж тот обаятельный, семейный человек, честный чиновник и всеобщий любимчик, каким кажется со стороны. Он имел свойство исчезать без предупреждения или объяснений, иногда на целые сутки, и возвращаться с похмелья, угрюмо-неразговорчивым. Эйлин происходила из консервативной семьи, из мира девочек-скаутов, колониальных чиновников, брачных клятв и бесхитростного патриотизма. Флора Соломон считала подругу «неспособной на предательство, будь то в личном или политическом плане», но Эйлин все же была живым человеком, а потому со временем начала подозревать, что ее муж, возможно, встречается с кем-то еще. Однако если у нее и зародились сомнения, то она никому о них не рассказала. Миссис Филби, некогда работавшая в «Марксе и Спенсере» сыщиком под прикрытием, тоже неплохо умела хранить секреты.

Решение Филби привести в порядок домашние дела было разумным карьерным ходом, раз уж его прочили на пост главы МИ-6. Эллиотт лелеял схожие честолюбивые замыслы. Но если Эллиотт уже провел немало времени, работая «в полевых условиях» — в Стамбуле и Берне, то Филби пока что большую часть своей службы в разведке просидел за столом. В конце 1946 года Мензис сообщил Филби, что, для того чтобы получить «получить всесторонний опыт», ему следует пойти по следам Эллиотта и возглавить резидентуру МИ-6 в Турции. Девятый отдел передали Дугласу Робертсу, одному из старейших сотрудников, чья аэрофобия позволила Филби полностью взять под контроль дело Волкова. Гай Лидделл из МИ-5 «глубоко сожалел», узнав, что Филби покидает Лондон, и сомневался, что ему найдут достойного преемника. Но Филби с радостью воспринял перевод на другую должность. Стамбул являлся «основной южной базой разведывательной деятельности простив Советского Союза и социалистических стран Балканского полуострова и Центральной Европы», и его новое назначение указывало на дальнейшее продвижение по карьерной лестнице. «Ким закатил большую прощальную вечеринку, — записал в своем дневнике Лидделл, — где присутствовали главным образом представители нашей конторы, СРС и американцы. Он отбывает в Турцию».

По пути Филби сделал остановку в Швейцарии, чтобы повидаться с Эллиоттом, — тот во всех подробностях рассказал ему, чего ждать от Стамбула, и передал свой список контактов. В 1947 году значение Стамбула как шпионского центра стало еще больше, чем во время войны. На фоне опасений, что Восток и Запад ожидает полномасштабная конфронтация, между Турцией и СССР росло напряжение: с территории Турции западная разведка старалась внедрять шпионов и инсургентов в Советский Союз, отвечавший тем же. Перед отъездом из Лондона Филби велели по возможности выступать в роли провокатора, то есть демонстрировать противнику готовность к перевербовке и желание стать двойным агентом. Ему «дали разрешение играть с русскими в двойную игру по полной». Таким образом, Ким обзавелся еще одним защитным слоем — если бы обнаружили, что он поддерживает связь с советской стороной, у него было бы железобетонное объяснение.

Филби приземлился в том самом аэропорту, откуда двумя годами ранее злополучного Константина Волкова увезли навстречу смерти. Ким снял виллу в районе Бейлербей на берегу Босфора, разместил там свое растущее семейство, а затем, вооруженный инструкциями Эллиотта, без труда проник в шпионское сообщество Стамбула. По наследству перешли к нему и услуги шафера Эллиотта Романа Судакова, «белоэмигранта безграничного обаяния и сокрушительной энергии», согласно описанию Филби. Турецкие власти, будучи надлежащим образом подкупленными, по-прежнему позволяли иностранным разведкам «заниматься шпионажем почти без ограничений, если при этом они не шпионили против Турции». В следующие два года Филби и пятеро его помощников устанавливали контакты с турецкими службами безопасности, обхаживали изгнанников, выслеживали возможных перебежчиков, координировали действия британских агентов и проводили топографические исследования турецко-советской границы — возможной точки вторжения в случае войны. Однако важнейшим приоритетом Кима было внедрение агентов на советскую территорию самым широким фронтом — на Кавказ, Украину, в Крым, Грузию, Армению и Азербайджан. В МИ-6 полагали, что Советская Армения и Советская Грузия более прочих созрели для диверсионной деятельности. Сотни грузинских и армянских эмигрантов бежали от коммунизма, чтобы обосноваться в Бейруте, Париже и других западных городах; если бы удалось найти, обучить, а потом перебросить через границу подходящих кандидатов, эти мятежники могли бы сформировать ядро контрреволюционной ячейки, способной «начать плести шпионскую сеть», разжигать восстание против коммунистического правительства, вербовать сторонников среди местного населения и в конце концов отбросить «красный прилив» назад. Так, по крайней мере, было в теории. В последующие годы МИ-6 и ЦРУ придавали подобной тактике все больше значения, по мере того как стратегия «отбрасывания» становилась главной доктриной разведки. Филби был «энергичным энтузиастом» такого рода «войны чужими руками» внутри Советского Союза. Он находил свое новое назначение увлекательным. Москва придерживалась того же мнения.

В Стамбуле Филби не выходил на связь с советской разведкой напрямую. Вместо этого он посылал любую информацию, которую удавалось раздобыть, Гаю Берджессу, работавшему тогда в Форин-офисе, а тот уже передавал советской стороне. Одной рукой Филби организовывал внедрение агентов, а другой рукой свою же пряжу распускал. Москве было доподлинно известно, как поступать с информацией Филби: «Мы заранее знали о каждой операции, имевшей место, происходило ли это в воздухе, на земле или на море, или даже в горных и малодоступных районах».

Энглтон тоже не сидел на месте, а продвигался вверх. Центральное разведывательное управление было официально создано в сентябре 1947 года. Три месяца спустя, отработав три года в Риме, Энглтон вернулся в Вашингтон, чтобы занять новую должность в Управлении специальных операций (УСО), где на него возлагалась ответственность как за шпионаж, так и за контршпионаж. Воссоединившись со своей многострадальной женой и маленьким сыном, Энглтон обосновался в штате Вирджиния — в пригородной местности — и в канун Нового года подал официальную заявку на вступление в ЦРУ. Этой разведывательной организации он будет служить, одновременно формируя и возглавляя ее, почти три десятилетия.

УСО было подразделением по сбору разведданных в зарождающемся ЦРУ, и именно отсюда Энглтон начал создавать собственную империю, вкалывая днем и ночью, с маниакальной решимостью подгоняя себя, своих коллег и секретарей. Начал он с маленького кабинета и одной секретарши; через год он пошел на повышение, его работу оценили как «отличную», дали ему прибавку к жалованию и значительно больший кабинет; два года спустя в его распоряжении оказались уже шесть секретарей и помощников, а также обширная база документов, посвященных британской разведывательной модели — именно ей предстояло стать «тем самым механизмом, посредством которого ЦРУ организовало секретную войну против Советского Союза». По мере того как война становилась все более масштабной, крепло и влияние Энглтона. «Он был полностью поглощен своей работой. Ни для чего другого места не оставалось», — утверждал его секретарь. По выходным он рыбачил, обычно в одиночестве, или ухаживал за своими орхидеями. Как ни удивительно, Сесили не только мирилась с его особенностями, но и любила его за них. «Мы вновь открывали друг друга», — вспоминала она. При всей его эксцентричности было что-то глубоко романтичное в этом полумексиканце с изможденным лицом, сильно пьющем поэте и шпионе, который лелеял свои секреты, словно редчайшие цветы.

Если супружество Энглтона теперь обрело почву под ногами, то брак Филби, со стороны казавшийся таким крепким, начал распадаться. Эйлин Филби пришла к убеждению, что у мужа интрижка с его секретаршей Эдит Уитфилд, молодой и красивой приятельницей Гая Берджесса, которого Эйлин терпеть не могла. Как это бывало в Лондоне, Филби порой исчезал на всю ночь без предупреждений или объяснений. Эдит неизменно сопровождала его во время поездок по стране. Из-за этих подозрений, почти наверняка оправданных, Эйлин погрузилась в еще более глубокую депрессию и серьезно заболела. Она тайно вколола себе мочу, из-за чего ее тело покрылось нарывами. Здоровье Эйлин пошатнулось так сильно, что спустя десять месяцев после переезда в Стамбул ее пришлось госпитализировать. В больнице она получила тяжелые ожоги, после того как в ее комнате загадочным образом вспыхнул пожар.

Эйлин уже была в Бейлербее и, похоже, приходила в себя, когда однажды вечером Филби заявился домой и, ухмыляясь, объявил: «В моем джипе возле нашего дома сидит один из самых одиозных деятелей Форин-офиса». Не предупредив заранее, Гай Берджесс приехал к ним в отпуск почти на целый месяц. Два старых приятеля и товарища по шпионскому делу — вместе с примкнувшей к ним Эдит Уитфилд — окрасили город коммунистическим багрянцем. За один только вечер в яхт-клубе «Мода» они влили в себя пятьдесят две порции бренди. Под конец вечера можно было услышать, как Берджесс поет на мотив «Сердце красавиц»:

Мальчики хороши,

Стоят они гроши.

Полкроны дашь им,

И они ваши.

Отлученная от шумного веселья, терзаемая глубокими подозрениями и рассерженная присутствием в доме пьяного распутника, к которому ее муж так сильно привязался, Эйлин была на пути к серьезному срыву.

Надвигающийся кризис не вызывал у Филби особого беспокойства — похоже, он вообще о нем не подозревал. Он оставался все тем же очаровательным, бодрым малым, в достаточной степени повесой, чтобы заставить наиболее пуритански настроенную часть дипломатического братства приподнять брови, но не настолько разнузданным, чтобы поставить под угрозу свои карьерные перспективы на секретной службе. В глазах МИ-6 «он был деятельным и надежным». Кроме того, Филби выполнял важную работу, взяв на себя борьбу с красной угрозой, хотя его попытки прорвать оборону советской разведки оказывались далеко не успешными.

Встреча в Швейцарии (возможно, организованная Эллиоттом) с турком, представляющим группы грузин и армян, живущих в изгнании, помогла достичь устной договоренности о том, что МИ-6 «согласится поддержать их финансово и помочь с обучением», если в этих эмигрантских кругах найдутся люди, пригодные для контрреволюционной деятельности. Однако найти подходящих исполнителей, способных разжечь мятеж за «железным занавесом», оказалось непростой задачей: многие из потенциальных мятежников родились за границей или так долго жили в изгнании, что уже очень плохо знали свою родину, другие же запятнали себя участием в нацистских попытках дестабилизировать СССР во время войны. Изначально Филби представлял себе, что будет засылать по полдюжины групп по пять или шесть «повстанцев» в Советскую Грузию или Советскую Армению, чтобы каждая из них находилась там по нескольку недель. В итоге из грузинских изгнанников, живущих в Париже, удалось отобрать всего двоих: «энергичных парней» двадцати лет от роду, готовых выполнить миссию, отправившись на родину, которой они даже никогда не видели. Фамилия одного из них — Рухадзе, а имя другого так и осталось неизвестным.

Двух этих молодых людей обучали в Лондоне в течение шести недель, а потом отправили в Стамбул, где их встретил Филби. Операция под кодовым названием «Альпинист» была задумана как «молниеносный налет», экспериментальная вылазка, чтобы оценить, каковы возможности организовать восстание в Грузии: два агента должны были установить каналы связи с потенциальными мятежниками-антикоммунистами, а потом тайно пересечь границу и вернуться в Турцию. Молодые люди произвели на Филби впечатление «внимательных и умных», убежденных, что наносимый ими удар поможет освободить Грузию от советского ига. Впрочем, один из них, видимо осознавший, что в случае разоблачения ему грозит неминуемая смерть, казался «явно подавленным». Группа отправилась в город Эрзурум на востоке Турции, где Филби торопливо проинструктировал двух агентов и снабдил их оружием, радиоаппаратурой и мешком золотых монет. «Нужно было показать, что я делаю все возможное для успеха операции», — писал он впоследствии. На самом деле он, конечно же, преследовал цели прямо противоположные. Точкой перехода выбрали Пософ, расположенный в самой северо-восточной части Турции, на границе с Грузией. Во мраке ночи агентов доставили на дальний участок границы и тайком переправили на советскую территорию.

Через несколько минут с грузинской стороны прогремела стрельба. Один из мужчин упал, сраженный первым же залпом. Второго, Рухадзе, приметили в предрассветных сумерках «спешно удаляющимся по редколесью от турецкой границы». Далеко уйти ему не дали — вскоре он оказался в руках советской разведки. Палачам едва ли удалось вытянуть из него что-либо осмысленное перед смертью: он мало что знал. Годы спустя Филби обсуждал судьбу этих грузин с главой грузинского КГБ: «Парни были неплохи, — говорил он. — Совсем неплохи. Я отлично знал, что их поймают и что их ожидает трагическая участь. Но, с другой стороны, это был единственный способ воткнуть кол в сердце будущих операций». Плохо продуманная и скверно спланированная операция, скорее всего, и так бы провалилась, но Филби совсем не оставил агентам шансов (он мог бы с таким же успехом казнить их лично). Однако их гибель не беспокоила его — ни тогда, ни потом. Если что и омрачало его счастливый горизонт, то только все более сумасбродное поведение жены.

Как-то раз, мартовским вечером 1949 года, Эйлин Филби обнаружили лежащей у проселочной дороги с глубокой раной в голове. Придя в себя, женщина объяснила, что во время прогулки какой-то турок яростно набросился на нее и ударил камнем. Нескольких подозреваемых взяли и «в оковах» привели в больницу к Эйлин, но она не сумела точно опознать нападавшего. Турецкая полиция зашла в тупик; в не меньшем замешательстве оказались и врачи, когда у больной начался сепсис. Теперь ей было совсем худо. Столь серьезный кризис заставил Филби обратиться к старому другу.

Филби связался с Николасом Эллиоттом (тот находился в Берне) и сообщил ему, что Эйлин, кажется, «умирает от какого-то загадочного недуга». Не мог бы Эллиотт найти швейцарского врача, который поставил бы правильный диагноз? Эллиотт мгновенно принялся за дело. После тщательных поисков он сообщил Филби, что нашел нужного человека: видный швейцарский профессор медицины ознакомился с симптомами Эйлин и полагал, что в силах ее исцелить. Чета Филби сразу же вылетела в Женеву, а в Берн их уже доставила машина скорой помощи; Эйлин поместили в хорошую больницу, а Филби остановился у Эллиоттов. Всего через несколько дней после прибытия Эйлин попыталась поджечь свою комнату, а потом рассекла себе руку бритвенным лезвием. Швейцарский доктор быстро установил, что Эйлин сама поранила себе голову и сама себя заразила. История с нападением на дороге оказалась вымышленной. Лондонский врач Эйлин, лорд Хордер, подтвердил, что его пациентка наносила себе вред еще с подросткового возраста. После этого Эйлин перевели в психиатрическую клинику, чтобы держать ее там под наблюдением. Эллиотт испытал глубокий шок, когда обнаружил, что эта «очаровательная женщина, любящая жена и мать втайне от всех страдала тяжелым душевным недугом». Эллиотты окружили ее нежной заботой; Николас дежурил у ее постели, кормил виноградом, развлекал шутками. Постепенно Эйлин восстанавливала силы, понемногу к ней возвращалось и самообладание.

Филби пришел в ярость, и такая реакция показалась Эллиотту весьма странной. Он ожидал, что Ким испытает облегчение, поскольку его супруге наконец-то поставили диагноз. Однако друг горько сетовал, что Эйлин водила его за нос, и клялся, что никогда ее не простит. «Гордости Филби был нанесен жестокий урон», — счел Эллиотт. Шутка ли, его, профессионального разведчика, сведущего в науке обмана, «столько лет дурачила» собственная жена! «Ему пришлось вернуться в Стамбул с сознанием того, что все годы, пока он жил с Эйлин, его постоянно обманывали». Эллиотт никогда бы не стал критиковать Кима, в особенности если дело касалось женщин. Он знал о внебрачных связях Филби и не осуждал его. Вообще-то у самого Эллиотта тоже была любовница — шведка, которую он тщательно скрывал от Элизабет. Брак мужчины — его личное дело, и с точки зрения Ника Эллиотта поведение Кима Филби было в порядке вещей. Но все же казалось странным, что его друг так разозлен обманом, который, в конце концов, носил скорее медицинский, нежели нравственный характер. Начиная с того момента, как грустно заметил Эллиотт, «брак неуклонно разрушался».

Не успела Эйлин провести в Стамбуле и месяца после возвращения из Швейцарии, как Филби объявил, что семья снова переезжает. Ему предложили один из важнейших постов в британской разведке — должность шефа МИ-6 в Вашингтоне, и он согласился.

Блокада Западного Берлина резко выявила возраставшее напряжение «холодной войны», и расстановка сил в отношениях Великобритании и США стала меняться. Время, когда МИ-6 могла покровительствовать американским любителям, новичкам в деле шпионажа, давно прошло, и нынче шпионским шефам в Уайтхолле приходилось бороться с непривычным и неловким ощущением от того, что теперь американцы играют первую скрипку, ведут войну нового типа против Советов и оплачивают связанные с ней расходы. Большую часть Второй мировой войны США находились в положении младшего партнера в вопросах разведки, с благодарностью следуя примеру британцев. Теперь они поменялись местами, но ветераны МИ-6 упорно стремились доказать, что Великобритания все еще является лидером в шпионской игре, несмотря на все более очевидный упадок империи. Один из способов остановить процесс распада — отправить в Вашингтон молодую звезду, героя разведки, обладателя впечатляющего послужного списка и наград за военные заслуги, живое свидетельство того, что британская разведка все в той же отличной форме, в какой всегда была.

В США Киму Филби надлежало поддерживать отношения между английской и американской разведками, способствовать контактам с ЦРУ и ФБР и даже осуществлять тайное посредничество между британским премьер-министром и американским президентом. МИ-6 едва ли могла выразить ему свое доверие в более явной форме. Его имя значилось в списке из трех кандидатов на заветный пост; окончательный выбор был предоставлен американцам. По словам историка ЦРУ Рэя Клайна, «именно Джеймс Хесус Энглтон назвал имя Филби».

Ким не спрашивал мнения Эйлин по поводу новой должности. Он даже не стал дожидаться одобрения советских кукловодов. Он принял соблазнительное предложение ровно через полчаса после того, как получил его. «Это позволяло мне одним ударом убить двух зайцев: снова оказаться в самом центре формирования разведывательных стратегий и с близкого расстояния изучать американскую разведку», — писал он. Новая должность также предоставляла ему «неограниченные возможности» для сбора свежих разведданных в пользу своих советских кураторов.

Стамбульские коллеги огорчились, узнав о новом назначении Филби — они уже успели привыкнуть к его жизнерадостности и компетентности. «И с кем же мне теперь работать?» — вопрошал посол, сэр Дэвид Келли. В Лондоне такой поворот рассматривали как естественный прогресс человека, предназначенного для карьерных высот. Эллиотт был в восторге; если он и почувствовал укол зависти к другу, который, похоже, взбирался по карьерной лестнице быстрее, чем он сам, то английское воспитание не позволило ему это показать.

Филби улетел обратно в Лондон в начале сентября, чтобы пройти инструктаж по своим новым обязанностям. Он не пожалел времени, чтобы выйти на связь со старыми знакомыми в МИ-5 и МИ-6, и каждого из них пригласил погостить у него в Вашингтоне. «Меня угощали ланчем во множестве клубов, — писал он. — Дискуссии за кофе и портвейном были посвящены самым разнообразным темам». Те же самые темы Филби обсуждал и на встречах — не менее оживленных, но куда более секретных, — проходивших в различных лондонских парках. Борис Кретеншильд был рад новому назначению своего агента и находился под большим впечатлением от преданности этого двуличного человека: «Одно его лицо открыто семье, и друзьям, и всем вокруг, — сообщал Кретеншильд московскому Центру. — Другое принадлежит только ему самому и его секретной работе».

В Лондоне с Филби в основном обсуждали Албанию. Большинство граждан Великобритании, Америки и СССР если и думали об Албании вообще, то представляли себе дикую страну на краю Европы, место, почти мифически оторванное от остального мира. Но Албания, затиснутая между Югославией, Грецией и Адриатическим морем, готовилась стать важнейшим полем битвы в «холодной войне». После Второй мировой король Зогу лишился трона, и страна оказалась под железной дланью Энвера Ходжи, безжалостного и коварного лидера партизан-коммунистов, начавшего превращать ее в сталинистское государство. В 1949 году Албания уже представляла собой соблазнительную цель для ястребов-антикоммунистов в британской и американской разведках: отделенная от советского блока Югославией (которая и сама на тот момент рассорилась с СССР), Албания была бедной, феодальной, малонаселенной и политически нестабильной страной. Многим албанским роялистам и националистам, жившим в изгнании, не терпелось вернуться на родину и сразиться с коммунистами. Выдавая желаемое за действительное, в Лондоне и Вашингтоне полагали, что страна готова стряхнуть с себя коммунистические оковы, а значит, надо перебрасывать через границу специально обученных партизан, чтобы те выходили на связь с местными группами мятежников с целью постепенно разжечь гражданскую войну и свергнуть Ходжу. Считалось, что успешный подрыв албанского коммунизма запустит «цепную реакцию, которая позволит отразить натиск советского империализма». УСО занимало важные позиции в Албании во время войны, в связи с чем было принято решение, что Великобритания должна играть ведущую роль в подготовке албанских мятежников, при активной поддержке США. Филби подробно посвятили в эти планы. Первую волну инсургентов предполагалось переправить на корабле из Италии в октябре 1948 года; эта миссия получила кодовое название «Ценность».

Албанская операция — типичный образец военного шапкозакидательства, неуместно примененного в обстоятельствах «холодной войны», требующих куда более тонкого подхода. Однако в МИ-6 операцию рассматривали как первый орудийный залп в новой негласной войне. Сталин поддерживал коммунистических инсургентов в Греции, организовал захват коммунистами власти в Чехословакии и подверг блокаде Берлин. Албанию выбрали мишенью контратаки, что было прямым нарушением международного права, но отвечало новому агрессивному настрою. Многие уже злорадно потирали руки. Ричард Бруман-Уайт, друг Эллиотта в МИ-6, даже воображал перспективу «официального британско-американского военного вторжения» в результате албанской кампании. Ответственность за координацию албанских планов с американцами возлагалась на Филби.

Перед отъездом в США Филби с надлежащим благоговением посвятили, пожалуй, в наиболее тщательно охраняемый секрет «холодной войны». С 1940 по 1948 год американские криптоаналитики перехватили порядка трех тысяч секретных советских телеграмм, расшифровать которые было теоретически невозможно. Однако в 1946 году из-за одного-единственного просчета советской стороны команда дешифровщиков во главе с блестящим американским криптоаналитиком Мередитом Гарднером начала расшифровывать сообщения, поступавшие из США в Москву и наоборот. То, что они узнали, было поистине ошеломляюще: более двухсот американцев стали советскими агентами во время войны; у Москвы были шпионы в Министерстве финансов США, в Госдепартаменте, в ядерном проекте «Манхэттен» и в УСС. Операция по взлому шифра, носившая вполне подходящее название «Венона» (слово, не имеющее значения), была настолько секретной, что и сам президент Трумэн более трех лет оставался в неведении; ЦРУ узнало о «Веноне» только в 1952 году. Но вот показатель особого доверия между британскими и американскими разведками: новости о прорыве и его пугающих потенциальных последствиях были тут же доведены до сведения МИ-6, поскольку из перехваченных сообщений выяснилось, что советские шпионы проникли и в британское правительство. В частности, команда «Веноны» установила, что в 1945 году через советского агента под кодовой кличкой Гомер происходила утечка секретной информации из британского посольства в Вашингтоне. Личность этого крота все еще оставалась загадкой, но предполагалось, что, подобно Цицерону в Турции во время войны, Гомер, возможно, был сотрудником посольства — уборщиком или клерком. Но Филби знал точно: Дональд Маклин, его кембриджский друг и коллега-шпион, служил первым секретарем посольства в Вашингтоне в период с 1944 по 1948 год. Маклин и был Гомером.

Первая тень — пока что лишь пятнышко где-то вдалеке — упала на залитую солнцем тропу везения, по которой так долго шагал Филби.

Глава 9

«Штормовое море»

Бидо Кука сидел на корточках в грузовом отсеке «Штормового моря», где ютились и другие бойцы, сжимавшие в руках автоматы, а судно тем временем поднималось и опускалось на темных гребнях Адриатики, вызывая тошноту у пассажиров. Кука испытывал прилив патриотизма, возбуждения и страха. Но сильнее всего ощущались симптомы морской болезни. Мешочек, набитый золотыми соверенами, был пристегнут к внутренней стороне его ремня. А к внутренней стороне наручных часов была приклеена одна-единственная таблетка цианистого калия на случай, если он попадет в руки албанской тайной полиции Сигурими. В рюкзаке лежали карта, медикаменты, ручные гранаты, провизия достаточном в количестве, чтобы неделю продержаться в горах, албанская валюта, пропагандистские листовки и фотографии антикоммунистических лидеров в эмиграции, чтобы показывать их людям и вдохновлять на восстание против ненавистного диктатора Энвера Ходжи. В иллюминаторе виднелись зазубренные скалы Карабуруна — черные силуэты на фоне безлунного ночного неба. Здесь начиналась страна, которой Кука не видел уже три года. На палубе слышались приглушенные голоса англичан, отдающих приказы по мере приближения к берегу. Странные они были, эти англичане — огромные, загорелые дочерна мужчины, говорившие так, что их едва можно было понять, и смеявшиеся, когда для смеха вовсе не было повода. Они захватили с собой собаку по кличке Прислоняшка, а один даже привез жену. Англичане делали вид, будто просто катаются на прогулочном судне. Человек по кличке Верзила постоянно наводил свой бинокль на скалы. Другой, назвавшийся Джеффри, снова и снова репетировал процедуру, позволявшую отправлять радиограммы посредством громоздкого хитроумного приспособления, источником питания для которого служило нечто вроде велосипеда без колес. Кука и восемь его товарищей курили в напряженном молчании. «Штормовое море» приближалось к албанскому берегу.

Шестью месяцами ранее Бидо Кука был завербован для участия в операции «Ценность» в лагере для перемещенных лиц в пригороде Рима. Кука был баллистом, членом «Балли Комбетар», албанской националистической группировки, сражавшейся во время войны с нацистами, а после с коммунистами. Когда власть в Албании захватили коммунисты, сотни баллистов были арестованы, подвергнуты пыткам и убиты, и Кука вместе с другими националистами бежал в Италию. Затем он три года влачил жалкое существование в лагере Фраскетти, пестуя свое презрение к коммунизму, то и дело повторяя «Албанцам — Албания, предателям — смерть» (лозунг «Балли Комбетар») и планируя свое возвращение. Когда такой же эмигрант, как и он сам, подошел к нему с предложением вступить в новый партизанский отряд для проведения антикоммунистических операций в Албании, Кука согласился без раздумий. Другой новобранец сказал об этом так: «Об отказе не могло быть и речи. Когда вся твоя жизнь посвящена твоей стране, ты готов на все, чтобы ей помочь». Четырнадцатого июля 1949 года Кука и собрат-баллист Сами Лепеница сели на военный корабль в Риме и устремились на британский остров Мальта в Средиземном море. У них не было паспортов. Офицер британской армии, взмахнув красным носовым платком в знак того, что узнал их, провел их мимо пограничного контроля прямо к машине. Часом позже ошеломленные албанцы оказались у ворот большого замка, окруженного рвом: форт Бинджемма, викторианская цитадель в юго-восточной части острова, выбранная британской разведкой в качестве идеальной точки, откуда можно начать антикоммунистическую контрреволюцию.

В течение следующих трех месяцев Кука и примерно три десятка других албанских новобранцев проходили интенсивную подготовку под присмотром внимательного (хотя и немного безумного) подполковника Дэвида де Креспиньи Смайли, офицера британской армии, аристократа, прославившегося склонностью к безрассудным выходкам. Во время войны Смайли сражался с итальянцами в Абиссинии в отрядах Британского Сомалиленда, предотвратил переворот, затеянный немцами, чтобы сбросить короля Ирака, воевал плечом к плечу с сиамскими партизанами и освободил четыре тысячи солдат союзнических войск («все в чем мать родила, только гениталии прикрыты») из японского лагеря военнопленных в Убоне. Но именно в Албании за ним закрепилась слава отчаянного храбреца: в 1943 году он, прыгнув с парашютом, приземлился в Северной Греции и принялся взрывать мосты, нападать из засады на немецкие отряды и тренировать партизан. Его личными военными трофеями стали горячая любовь к Албании, ненависть к Ходже и коммунистам, «Военный крест» и шрамы на лице из-за преждевременно взорвавшегося чемодана с бомбой. Когда МИ-6 потребовался кто-то, кто мог бы оснащать, обучать и внедрять в Албанию бойцов-антикоммунистов, выбор, естественно, пал на Смайли. Империалист, романтик, человек бесстрашный и опрометчивый, он во всех этих проявлениях был живым воплощением операции «Ценность».

Курс подготовки — краткий, но интенсивный — проводился в условиях строгой секретности. Несколько британских преподавателей, в том числе один эксцентричный профессор из Оксфорда, учили бойцов читать карты, сражаться без оружия, стрелять из пулемета и управлять радиотехникой с помощью педального генератора. Поскольку никто из преподавателей не говорил по-албански, а албанцы — по-английски, обучение проводилось на языке жестов. Неудивительно, что представления Куки о его миссии были весьма приблизительными: попасть на территорию Албании, добраться до родного города рядом с греческой границей, разведать возможности для военного мятежа, а потом выбраться оттуда и передать информацию англичанам. Среди завербованных не было офицеров, и лишь немногие из них прошли военную подготовку. Жизнь в лагере довела некоторых до истощения, и все они были небольшого роста. Британцы с плохо скрываемым пренебрежением называли их «эльфами».

В конце сентября Бидо Кука и восемь других новобранцев были доставлены в прибрежный итальянский город Отранто, расположенный в пятидесяти пяти милях от Албании на другой стороне Адриатики. Под видом местных рыбаков они сели на рыболовецкое судно, а потом в заранее оговоренной точке в двадцати милях от албанского берега их пересадили на «Штормовое море», сорокатрехтонную шхуну, закамуфлированную под прогулочное судно, но снабженную мощным мотором в девяносто лошадиных сил, замаскированными топливными баками и достаточным количеством оружия, чтобы развязать небольшую войну. Командовали «Штормовым морем» Сэм Барклай и Джон Лизем, два бесстрашных бывших офицера британского флота, весь предыдущий год доставлявшие из Афин в Салоники припасы для войск, сражающихся с греческими партизанами-коммунистами. МИ-6 предложила им пятьдесят фунтов за доставку инсургентов на албанское побережье, и Лизем счел оплату более чем щедрой: «Нам нужны были только дармовые приключения и деньги на прокорм».

В начале десятого утра третьего октября, в двухстах ярдах от полуострова Карабурун, до зубов вооруженные «эльфы» забрались в две резиновых лодки и поспешили к небольшой бухте; на веслах сидели два крепких парня, бывшие морские пехотинцы Верзила Кулинг и Дерби Ален. Малонаселенный полуостров являл собой довольно дикий уголок — козьи тропинки да колючий кустарник. Высадив людей и выгрузив их оснащение, англичане стали грести обратно к «Штормовому морю». Оглянувшись на удаляющийся берег, они заметили, как у вершины скалы вспыхнул и тут же погас какой-то огонек. Девять «эльфов» уже взбирались по скале. В полной темноте приходилось пробираться медленно. С первыми лучами рассвета они разделились на две группы. Бидо Кука и еще четверо, включая его друга Рамиса Матуку и двоюродного брата Ахмета, устремились на юг, к своим родным местам, а оставшиеся четверо, во главе с Сами Лепеницей, выбрали северное направление. Когда они разделились, Куку внезапно посетило дурное предчувствие, ощущение, сильное, хотя и смутное, «что коммунисты были готовы и ждали их».

Затаившись в пещере на день, Кука и его люди снова пустились в путь с наступлением ночи. Утром они достигли деревни Гёрм, где многие жители симпатизировали «Балли Комбетар»; в военное время здесь был центр сопротивления. Когда группа подобралась ближе, навстречу им выбежала девочка, крича: «Братья, вас всех убьют!» Тяжело дыша, она рассказала им, что на другую группу уже напали из засады солдаты правительственных сил: трое убиты, в том числе Лепеница, а четвертый исчез. За два дня до того сам Бекир Балуку, начальник генштаба албанской армии, прибыл в сопровождении сотен солдат, и по всему хребту Карабуруна буквально кишели правительственные силы, прочесывая каждую деревню, тропинку, пещеру или овраг в поисках «фашистских террористов». Местным пастухам под страхом смерти приказали сообщать о любых подозрительных явлениях. Албанские партизаны поблагодарили девочку, с благодарностью взяли предложенные им хлеб и молоко и пустились в бега.

В то самое время, когда Бидо Кука спасал свою жизнь, пробираясь по албанским горам, Ким Филби направлялся в Нью-Йорк на «Каронии», самом роскошном в ту пору пассажирском лайнере. Многочисленные друзья из МИ-5 и МИ-6 устроили ему «незабываемые проводы». «Каронии» на тот момент едва исполнилось два года; это был впечатляющий плавучий отель, за бледно-зеленый цвет корпуса получивший прозвище «Зеленая богиня». Корабль был оснащен всевозможными предметами современной роскоши, включая великолепные интерьеры в стиле арт-деко, бассейн под открытым небом и палубы с уступами. Разделения на классы не было — всюду только первый. Этот «плавучий частный клуб» располагал персоналом в количестве четырехсот человек для обслуживания семисот пассажиров. Войдя в свою обшитую панелями каюту с личной ванной, Филби обнаружил, что его ждет ящик шампанского, подаренный «омерзительно богатым другом», Виктором Ротшильдом. Возможно, Филби и не одобрял богатства Ротшильда, но его шампанское принял более чем благосклонно. К тому же недельное путешествие проходило в приятной компании: усатый, как морж, карикатурист Осберт Ланкастер, общительный знакомец Филби по лондонским клубам, очень любил выпить. Филби и Ланкастер обосновались в баре и пили на всем протяжении пути в Америку. «Я уже предчувствовал, что мое первое трансатлантическое путешествие придется мне по душе», — писал Филби.

«Карония» пришвартовалась в Нью-Йорке 7 октября. ФБР послала за Филби моторный катер; подобно Бидо Куке, его провели через пограничный контроль, минуя обычные формальности. Той ночью он остановился в многоэтажном отеле с видом на Центральный парк, а на следующий день сел на поезд и уехал в Вашингтон. Вдоль железнодорожных путей все еще цвели кусты сумаха, но в воздухе уже ощущалась осень, и листья начинали желтеть. Филби был с первого же взгляда сражен американским пейзажем. Осень, писал он впоследствии, «один из тех немногих поводов гордиться Америкой, который американцы никогда не преувеличивали, поскольку он не нуждается в преувеличениях».

На вокзале Юнион-Стейшн Кима встретил Питер Дуайер из МИ-6, общительный шеф резидентуры, после чего он сразу же окунулся в вихрь новых знакомств и встреч с чиновниками ЦРУ, ФБР, Госдепартамента и канадской секретной службы. Все с восторгом пожимали руку светскому англичанину, чья громкая слава бежала впереди него, но больше всех ему радовался Джеймс Хесус Энглтон, его бывший протеже, а теперь влиятельная фигура в ЦРУ. Энглтон подготовил почву для теплого приема, рассказав американским коллегам о работе Филби в военное время и о том, как он «восхищался его профессионализмом». В 1949 году британская и американская разведки все еще сохраняли близкие отношения, и не было других двух шпионов, которые символизировали бы эту близость лучше, чем Ким Филби и Джеймс Энглтон.

Энглтон во многом оставался англичанином. «Я провел в Англии годы своего становления, — говорил он много лет спустя, — и должен признаться, что усвоил — по крайней мере, меня приучали усваивать — некоторые особенности тамошней жизни, а также представления о долге». Честь, преданность, сшитые на заказ костюмы, глубокие кожаные кресла в прокуренных клубах — именно такую Англию Энглтон узнал и полюбил благодаря Филби и Эллиотту. В среде американской разведки были и те, кто куда критичнее относился к упорным притязаниям Великобритании на величие, — младшее поколение, лишенное ностальгии по братству военного времени, — но Энглтон был из другого теста. Время, проведенное на Райдер-стрит, навсегда оставило на нем свой отпечаток в личном и профессиональном отношении. Филби познакомил его с таинствами системы «двойной игры» — странной, состоящей из бесконечных отражений головоломкой контрразведки, — и самой этой британской идеей, что доверять можно лишь нескольким избранным. Филби напоминал Энглтону о войне, о времени долга, о непоколебимом альянсе и взаимозависимости. Джеймс водил своего английского друга по Вашингтону, словно трофей.

Пока Филби чокался со своими друзьями в Вашингтоне, на другом краю света Дэвид Смайли с растущим беспокойством ждал, когда албанские партизаны выйдут на связь. Два раза в день, утром и вечером, радист МИ-6, находившийся в большом поместье в прибрежной части острова Корфу, настраивал приемник в оговоренное время, но прошла уже целая неделя, а от «эльфов» не было ни слова. Наконец удалось принять поспешное сообщение, посланное из пещер над Гёрмом, где Кука прятался со своими людьми: «Все провалилось… трое убиты… полиция все о нас знает». Албанцы были в ужасе: когда на педаль генератора нажимали на полной скорости, громоздкая машина издавала высокий писклявый звук, который эхом отскакивал от холмов и мог их выдать. У них заканчивались припасы, но они не решались спуститься в деревню, чтобы попросить или украсть еды. Бидо Кука убедил товарищей пойти на риск и попробовать добраться до его родной деревни Нивица, расположенной всего в двадцати пяти милях к югу. Маршрут пролегал по негостеприимной местности, и правительственные силы, несомненно, все еще за ними охотились, но от Нивицы было всего тридцать пять миль до греческой границы.

После четырехдневного перехода — идти приходилось по ночам, избегая патрулей и прячась днем, — «эльфы» пришли к дому, который Кука в последний раз видел три года назад. Его приняли, хотя и с осторожностью. Когда Кука объяснил, что они в авангарде сил, поддерживаемых британцами и призванных сбросить Ходжу, жители деревни отреагировали скептически. Почему их отряд так малочислен? Где британцы? Где оружие? Кука почувствовал, что даже здесь их подстерегала смертельная опасность. Группа отказалась от предложения переночевать в деревне. Вместо этого они вернулись в горы и сговорились как можно скорее добраться до границы, разделившись на две группы: Бидо Кука, Рамис Матука и еще один «эльф» отправились к югу; двоюродный брат Рамиса Ахмет и пятый член группы выбрали более прямой путь. Патрули были повсюду; группа Куки трижды едва избежала ареста. Им оставалось пройти еще дюжину миль до границы — дорога была трудная, через узкое ущелье, — когда из темноты прогудел голос, потребовавший, чтобы они назвали себя, иначе будут убиты. «Кто здесь?» — спросил Кука, изготовив автомат к бою. «Полиция», — прозвучал ответ. Трое «эльфов» открыли огонь. Полицейские, стоявшие над ними, начали стрелять в ответ. Рамис Матука упал замертво. Кука и его последний спутник, беспорядочно отстреливаясь, бежали в леса.

Три дня спустя, изможденные и оголодавшие, Кука и его товарищ наконец достигли греческой границы. Греческие полицейские немедленно их арестовали, посадили за решетку и подвергли допросу. Кука придерживался легенды: его зовут Энвер Зенелли (это имя значилось на поддельном албанском удостоверении личности). «Мы сказали, что мы простые албанцы, бежавшие из страны». Пограничники не поверили им «и готовы были покончить с ними ни за понюшку табаку». Спустя несколько недель явился британский чиновник. Кука шепнул ему кодовую фразу, оговоренную еще на Мальте: «Солнце встало». Наконец выживших выпустили на свободу, после чего самолетом отправили в Афины и поместили в безопасное место, где их допросили два сотрудника британской разведки.

Если оценивать ситуацию сколько-нибудь объективно, то первая фаза операции «Ценность» обернулась полным провалом. Из девяти партизан, высадившихся в Албании в октябре, четверо были убиты, один почти наверняка взят в плен, еще один пропал без вести, остальные едва спаслись; кроме того, «несколько албанских граждан так же были арестованы и казнены» по обвинению в пособничестве партизанам. Вторая группа, прибывшая вскоре после первой, справилась ненамного лучше. Албанские правительственные силы были наготове и ждали, явно зная о предстоящем вторжении, а может быть, и о его точном времени и месте.

МИ-6 охарактеризовала начальный этап операции всего лишь как «неудовлетворительный» — преуменьшение, граничащее с отрицанием реальности. Гибель половины бойцов, составлявших первую группу, сочли заминкой, а не катастрофой, а человеческие потери «оценивались как приемлемые по меркам военного времени». Полковник Смайли клялся, что будет рваться вперед: планировать новые высадки, лучше готовить партизан, активнее привлекать США. Ведь Албанию нельзя захватить за одну ночь, и «было бы ошибкой прекратить столь важные усилия», в особенности теперь, когда МИ-6 направила в Вашингтон одного из своих самых перспективных сотрудников, более чем готового сотрудничать с американцами на следующем этапе операции «Ценность».

Всего через несколько дней после прибытия в Вашингтон Филби назначили руководителем объединенного Англо-американского комитета по особым политическим вопросам, возложив на него ответственность за проведение албанской операции совместно с его американским коллегой Джеймсом Маккаргаром. Роль американцев в операции «Ценность» становилась все более важной (они дали этой операции, пожалуй, более реалистичное кодовое название «Враг») не в последнюю очередь из-за того, что они ее финансировали, однако именно Филби «принимал все решения».

Джеймс Маккаргар, бывший журналист из богатой калифорнийской семьи, сделал себе имя в послевоенное время, организуя пути побега из Венгрии для ученых и интеллектуалов, спасающихся от коммунизма. Он даже женился на румынке, которую вывез в багажнике своего автомобиля. Подобно многим сотрудникам американской разведки того времени, Маккаргар питал преувеличенное уважение к британским коллегам, а достижения нового соратника были и впрямь блестящими. «Филби как никто умел очаровывать. Он явился к нам с потрясающей репутацией, — вспоминал впоследствии Маккаргар. — Чувствовалось, что ему можно доверять». Филби, казалось, олицетворял все те качества, которые американцам хотелось видеть в своих британских союзниках: веселый, решительный, остроумный и невероятно щедрый по части выпивки. «Ему были свойственны шарм, теплота и обаятельный юмор с оттенком самоуничижения, — свидетельствовал Маккаргар. — Он много пил, но в те времена все мы не ограничивали себя в этом. Мы выплыли из войны, покачиваясь на волнах алкоголя, не оказывавшего на нас заметного влияния. Я считал его другом».

Филби полюбил Вашингтон, и Вашингтон ответил ему взаимностью. Для него открылись все двери, приглашения так и сыпались, и многие люди считали его другом уже после первой встречи. Эйлин, видимо, тоже окрепла в дружелюбной атмосфере Вашингтона. Семья переехала в большой двухэтажный дом по адресу Небраска-авеню, 4100, и вскоре там воцарился ужасный кавардак: все было завалено детскими игрушками, переполненными пепельницами и пустыми бутылками. По словам Николаса Эллиотта, Филби был «безусловно предан своим детям», и эта черта усиливала его притягательность в глазах американских друзей и коллег: вот он, отец семейства, типичный английский джентльмен, человек, заслуживающий доверия. За несколько недель Филби, похоже, установил контакт почти со всеми заметными фигурами американской разведки. Встречаясь с ними лицом к лицу, он был воплощенная вежливость, но не стеснялся в выражениях, отзываясь о новых знакомых у них за спиной. Среди них был Джонни Бойд, заместитель директора ФБР («по всем объективным показателям ужасный человек»); Фрэнк Уизнер, глава Управления координации политики («лысеющий и важничающий толстяк»); Билл Харви из контрразведки ЦРУ («бывший фэбээровец… уволенный за пьянство»); шеф ЦРУ Уолтер Беделл Смит («холодный рыбий глаз»); заместитель главы ЦРУ и будущий шеф Аллен Даллес («самодовольный»); Боб Ламфир из ФБР («рыхлый, как пудинг») и многие другие. Дом на Небраска-авеню вскоре стал местом встреч элиты вашингтонской разведки. «Он принимал у себя многих американцев, — вспоминал еще один сотрудник ЦРУ. — Вино лилось рекой, да и виски тоже». Эйлин играла роль хозяйки салона — пошатываясь, разносила напитки, да и сама не забывала приложиться. Вот все, что запомнил о вечеринках Филби один из гостей: «Они были долгими и очень, очень пьяными».

Казалось, манера Филби прямо-таки располагала к близкому общению. Его мудрая улыбка, «намекавшая на участие в какой-то шутке для посвященных, свидетельствовала о безмолвном понимании той иронии, что лежит в основе нашей работы». Он специально заходил в кабинеты американских коллег ближе к вечеру, зная, что хозяева рано или поздно (как правило, рано) «предложат заглянуть в дружественный бар, чтобы продолжить профессиональное общение уже там». Обмен внутренней информацией — ахиллесова пята разведывательных кругов; не имея возможности рассказывать о своей работе аутсайдерам, шпионы используют каждый шанс, чтобы обсудить ее с себе подобными. «Между собой сотрудники разведки все время говорят о работе, — заметил один сотрудник ЦРУ, — и Филби приобщился к чертовой куче информации, кроме той, что ему полагалось знать». ЦРУ и ФБР соперничали, иногда весьма яростно, причем особое социальное разделение между двумя ветвями американской разведки перекликалось с аналогичным соревнованием между МИ-5 и МИ-6. Филби характеризовал агентов ЦРУ как любителей вин, принадлежащих к высшему обществу, тогда как фэбээровцы, куда более приземленные, предпочитали пиво; Филби с удовольствием пил и то и другое в большом количестве — и с теми и с другими, — стремясь «потрафить одной стороне, не оскорбив при этом другую». Кабинет Филби располагался в британском посольстве, но Кима нередко можно было обнаружить в головных офисах ЦРУ или ФБР или в Пентагоне, где был отведен специальный кабинет для совещаний по албанской операции. Одним словом, закрытых для Филби тем почти не оставалось: «Море было ему по колено… он мог узнать столько, сколько хотел».

Джеймс Энглтон теперь был одним из руководителей ЦРУ, отвечал за иностранные разведывательные операции и, по оценкам Филби, являлся «движущей силой» подразделения, занимавшегося сбором разведданных. Некий странный мистический ореол окружал персону Энглтона. Он пользовался именем Лотар Менцль, поскольку в качестве прикрытия изобрел историю о том, что до войны работал пианистом в одном из венских кафе. За своим домом в пригороде Северного Арлингтона он обустроил теплицу с подогревом, чтобы выращивать там орхидеи, а заодно поддерживать ауру намеренной эксцентричности. В цокольном этаже Энглтон шлифовал полудрагоценные камни. Он носил золотые часы на цепочке; его костюмы и акцент по-прежнему были подчеркнуто английскими. Работу свою он любил описывать в рыболовных терминах: «Вчера у меня несколько раз клевало», — загадочно бросал он после того, как целый вечер просматривал папки с документами. В разведывательных кругах он вызывал восхищение, сплетни и некоторый страх. «В ЦРУ считали, что Энглтон знал больше секретов, чем кто бы то ни было, и лучше чем кто бы то ни было понимал их значение».

Ресторан «Харвиз» на Коннектикут-авеню был самым знаменитым рестораном столицы — возможно, самым дорогим и уж конечно самым привилегированным. «Устричный бар Харвиз для леди и джентльменов» начал подавать устрицы на пару, жареного омара и краба по-императорски еще в 1820 году и с тех пор так и продолжал их подавать в огромных количествах. В 1863 году, несмотря на войну Севера и Юга, посетители управлялись с пятьюстами вагонами устриц в неделю. Здесь обедал каждый американский президент, начиная с Улисса С. Гранта, и ресторан пользовался непревзойденной репутацией места, где можно встретить самых могущественных и влиятельных людей. Темнокожие официанты в отглаженной белой форме были немногословны, коктейли — крепки, скатерти тверже картона, а столы расположены на расстоянии достаточном, чтобы создать конфиденциальную обстановку для ведения секретных переговоров. Для дам был отдельный вход, в главный обеденный зал их не допускали. Здесь чуть ли не каждый вечер можно было увидеть, как директор ФБР Дж. Эдгар Гувер ужинает за своим столиком в углу зала с Клайдом Толсоном — заместителем и, возможно, любовником. Говорили, что Гувер подсел на устрицы бара «Харвиз»; кормили его бесплатно.

Энглтон и Филби повадились регулярно ходить на ланч в «Харвиз», поначалу раз в неделю, а потом три раза за две недели. По телефону они общались не реже чем через день. Их ланчи стали чем-то вроде ритуала, «обычаем», по выражению Филби: начинали с бурбона со льдом, потом переходили к омару с вином, а заканчивали бренди и сигарами. На Филби большое впечатление производила и компетентность Энглтона в делах разведки, и его страсть к еде и выпивке. «Он постоянно демонстрировал, что трудоголизм не единственный его грех, — писал Филби. — Один из самых худых людей, которых я когда-либо встречал, он в то же время был самым заядлым едоком. Везучий Джим!» Этих двоих можно было нередко застать за оживленной беседой — они болтали, пили, смеялись и наслаждались общей любовью к секретности. Близких друзей у Энглтона было немного, а тех, кому он доверял, еще меньше. У Филби друзей было много, а умение обмениваться секретами он сделал своего рода искусством. Эти двое прекрасно дополняли друг друга.

«Наше близкое общение возникло, я уверен, на основе подлинно дружеских чувств, — писал Филби. — Но у нас обоих были скрытые мотивы… Сблизившись со мной до конца, он был уверен, что его секреты в надежных руках. В свою очередь, меня более чем устраивала возможность вводить его в заблуждение. Чем откровеннее мы демонстрировали друг другу полное доверие, тем труднее ему было заподозрить меня в тайных действиях. Затрудняюсь сказать, кто больше выиграл от этой сложной игры. Впрочем, я обладал изрядным преимуществом. Я знал, что он делает для ЦРУ, а он знал, что я делаю для СРС. Но об истинной природе моих интересов он даже не подозревал». За фасадом дружбы Филби и Энглтона скрывалось негласное соревнование — кто кого перехитрит и перепьет. Энглтон, по свидетельству одного заместителя, «гордился, что может напиться с Кимом так, что тот свалится под стол, а сам он уйдет на своих, да еще разжившись полезной информацией. Можете себе представить, сколько ему приходилось выбалтывать в ответ во время таких попоек?»

«Наши дискуссии затрагивали события во всем мире», — вспоминал Филби. Они говорили о разного рода тайных операциях против Советского Союза, об инсургентах-антикоммунистах, перебрасываемых в Албанию и другие страны за «железным занавесом»; обсуждали разведывательные операции, проводившиеся в то время во Франции, Италии и Германии, а также ресурсы для финансирования антикоммунистических проектов по всему миру, включая вербовку изгнанников для подрывной деятельности по ту сторону «железного занавеса». «И ЦРУ, и СРС по уши увязли в эмигрантской политике», — свидетельствовал Филби. Энглтон объяснил, каким образом ЦРУ взяло под свой контроль антисоветскую шпионскую сеть, основанную Рейнхардом Геленом, бывшим шефом немецкой разведки на Восточном фронте, предложившим США свои услуги после капитуляции в 1945 году. Среди шпионов и информаторов Гелена было немало бывших нацистов, но ЦРУ особо не привередничало, выбирая союзников в новой войне против коммунизма. К 1948 году ЦРУ потратило на шпионскую сеть Гелена порядка полутора миллионов долларов (примерно четырнадцать с половиной миллионов в сегодняшнем эквиваленте). Филби весь обратился в слух: «Множество омаров от „Харвиз“ потребовалось, чтобы заставить Энглтона в мельчайших подробностях защищать былые и нынешние дела организации фон Гелена». Вмешательство ЦРУ в дела Греции и Турции, чтобы оттеснить коммунистов; тайные операции в Иране, Прибалтике и Гватемале; секретные проекты США в Чили, на Кубе, в Анголе и Индонезии; планы совместных действий союзников в случае войны с СССР. Все это (и сверх того) Энглтон по-дружески выкладывал перед Филби, набивая живот и сплетничая над крахмальными скатертями и полными бокалами в «Харвиз». «Во время этих долгих нетрезвых ланчей и ужинов Филби, должно быть, потрошил его дочиста», — писал впоследствии один из коллег.

Но все-таки Филби и Энглтон оставались профессионалами. После каждого ланча Энглтон возвращался к себе в кабинет и надиктовывал секретарше по имени Глория Лумис длинную служебную записку, во всех деталях описывая свои дискуссии с любезным коллегой, отвечающим за связи с МИ-6. «Все фиксировалось», — утверждала впоследствии Лумис. Филби поступал точно так же, надиктовывая собственную записку для МИ-6 секретарше Эдит Уитфилд, которая последовала за ним в Вашингтон из Стамбула (к вящему неудовольствию Эйлин). Позже, придя в свой дом на Небраска-авеню, Филби самостоятельно записывал то, что предназначалось для других глаз.

Филби любил характеризовать советскую разведку как организацию непревзойденной эффективности. На самом же деле работа московского Центра то и дело стопорилась по причине головотяпства, инертности и некомпетентности в сочетании с периодическим кровопусканием. До приезда Филби форпост советского шпионажа в Вашингтоне переживал период «хаотичных» волнений, в течение которого были по очереди отозваны два резидента. Изначально у Филби не было прямого контакта с советской разведкой в США: он предпочитал передавать любую информацию через Гая Берджесса в Лондоне, как делал это в Стамбуле. В конце концов, через четыре месяца после прибытия Филби, Москва проснулась и поняла, что один из ее старейших шпионов требует больше внимания.

Пятого марта с трапа корабля «Баторий», только что прибывшего в нью-йоркскую гавань из польского города Гдыня, сошел молодой человек. Документы у него были на имя американского гражданина польского происхождения Ивана Ковалика; на самом же деле это был Валерий Михайлович Макаев, тридцатидвухлетний офицер советской разведки, получивший указание поселиться под прикрытием в Нью-Йорке и организовать для Филби связь с московским Центром. Макаев быстро получил работу преподавателя музыкальной композиции в Нью-Йоркском университете и завязал отношения с польской танцовщицей, владелицей балетной школы в Манхэттене. Макаев был хорошим музыкантом и романтиком по натуре, но куратором оказался совершенно беспомощным. Начальство выделило ему для выполнения миссии двадцать пять тысяч долларов, которые он немедленно спустил — главным образом на себя и свою балерину. Спустя некоторое время Макаеву удалось сообщить Филби о своем прибытии. Они встретились в Нью-Йорке, и прибывший куратор вручил Филби фотоаппарат для съемки документов. После этого они договаривались о встречах в разных точках между Нью-Йорком и Вашингтоном, в Балтиморе или Филадельфии. За девять месяцев Макаев сумел организовать два канала связи с Москвой, в качестве курьера используя финского моряка, а также почтовый маршрут через агента в Лондоне. Система оказалась медленной и неуклюжей; Филби опасался встреч лицом к лицу, к тому же новый руководитель не произвел на него сильного впечатления; Макаев куда больше интересовался балетом, нежели шпионажем. Именно в этот период Филби снабжал Москву самой ценной информацией за всю свою карьеру, а куратор при этом был самым некомпетентным из всех, с кем его сводила судьба.

Фрэнк Уизнер, сотрудник ЦРУ, отвечавший за операции по внедрению инсургентов за «железный занавес», был в недоумении: каждая попытка противодействовать коммунизму, тайно разжигая восстание в СССР и на территориях его спутников, удивительным образом шла насмарку. Но Уизнер (или Уиз[12] — ему нравилось, когда его так называли) не желал ни отступать, ни менять курс. Несмотря на то что албанская операция началась с неудачи, ее все же решили продолжать. «В следующий раз у нас все получится», — пообещал Филби Уизнер.

Но и на этот раз ничего не получилось. Опять все шло наперекосяк, причем не только в Албании. Средства, оборудование и оружие потоком шли антикоммунистическому сопротивлению в Польше, но оно оказалось всего лишь фасадом, а ситуацию контролировала советская разведка. Антикоммунистически настроенные литовцы, эстонцы и армяне вербовались, а потом перебрасывались в родные страны на британских и американских самолетах; националистически настроенные белоэмигранты отправлялись на родину для продолжения борьбы с большевиками. Почти все эти люди исчезали при загадочных обстоятельствах. «Наши агенты прыгали с парашютом, добирались по суше и по воде, — говорил бывший сотрудник ЦРУ. — Почти все эти операции обернулись провалом… все они были свернуты». ЦРУ и МИ-6 во всех подробностях информировали друг друга о том, где и когда будут действовать направленные ими бригады, — чтобы избежать дублирования и путаницы. Филби в качестве вашингтонского сотрудника, отвечающего за связи, должен был передавать информацию о «времени и географических координатах» от одного агента разведки другому, а потом следующему. Украина считалась особенно благоприятной почвой для внедрения инсургентов, поскольку в Карпатах уже действовала бригада сопротивления. В 1949 году туда направили первую группу украинских повстанцев, обученных британцами и снабженных радиооборудованием. Больше никто о них не слышал. Еще две группы отправились туда же в следующем году, а потом еще три бригады по шесть человек были посланы, чтобы всколыхнуть людей на Украине и в приграничных районах Польши. Все они исчезли. «Я не знаю, что случилось с группами, о которых идет речь, — впоследствии писал Филби с жестокой иронией, — но квалифицированное предположение сделать могу».

Однако самой катастрофичной и откровенно не представляющей никакой ценности оказалась именно операция «Ценность». Не теряя присутствия духа, британцы продолжали обучать «эльфов» на Мальте, а ЦРУ даже устроила для албанских инсургентов отдельный тренировочный лагерь (теперь там уже предполагались и группы парашютистов) в обнесенной высоким забором вилле в пригороде Гейдельберга. «Мы знали, что они отыграются на наших семьях, — признался один из рекрутов, — но у нас были большие надежды». В то же самое время МИ-6 подготовила тысячи пропагандистских листовок, которые планировалось сбросить на Албанию посредством беспилотных воздушных шаров с горячим воздухом: «Ребята в Лондоне представляли себе дождь из памфлетов, который обрушится на албанские города, и тысячи албанцев будут хватать их прямо в воздухе, читать и готовиться к освобождению». Первые парашютисты были доставлены поляками — бывшими пилотами ВВС Великобритании — в конце 1950-х. Они вошли в воздушное пространство Албании на высоте всего двести футов, чтобы укрыться от радара.

Коммунисты были наготове и ждали. За два дня до того сотни сотрудников тайной полиции наводнили район, где планировался сброс листовок. В каждой деревне находился полицейский. Они даже знали имена прибывающих бунтовщиков. Некоторых парашютистов убили, когда они приземлялись, других схватили. Лишь нескольким удалось бежать. Еще одна высадка, состоявшаяся в июле следующего года, кончилась и того хуже. Одну группу из четырех парашютистов сразу же уничтожили; другую окружили, убили двоих, еще двоих взяли в плен; последняя четверка успела добежать до какого-то дома и забаррикадироваться там. Полиция подожгла здание, и все четверо парашютистов погибли во время пожара. Обученные британцами бойцы продолжали проникать в Албанию, некоторые по воде, некоторые пешком через греческую границу, но всех их перехватывали так же, как и их предшественников. Между тем по всей Албании начались повальные аресты родственников и друзей инсургентов. Обладатели таких же фамилий, как у мятежников, сразу подпадали под подозрение. За каждого партизана Сигурими арестовывала или расстреливала сорок человек. Двоих пленников «привязали к заднему бамперу джипа и таскали по улицам, пока их тела не превратились в кровавую кашу». Горстка бойцов, якобы сумевших бежать, посылала британцам и американцам радиограммы с просьбами о подкреплении. И лишь много позже выяснилось, что Сигурими вела классическую «двойную игру»: на связь выходили пленники, которых заставляли выдавать свои шифры и посылать сообщения, приставив дуло к виску. «Наша знаменитая радиоигра обрекла иностранного врага на позорное поражение, — похвалялся Энвер Ходжа. — Банды преступников, прыгнувшие с парашютом или пробравшиеся через границу, по нашему требованию явились, словно агнцы на заклание».

Впоследствии были устроены показательные суды над выжившими пленниками — пропагандистские спектакли, во время которых замученные пытками, находящиеся в полубессознательном состоянии обвиняемые признавали свою вину и проклинали своих капиталистических кукловодов, а затем их на длительный срок отправляли в тюрьму, откуда лишь немногим удалось выйти живыми.

По мере того как неудачные операции превращались в катастрофические, боевой дух Лондона и Вашингтона падал. Стали возникать подозрения. «Было ясно, что где-то течет, — сказал один из сотрудников ЦРУ. — Мы провели несколько совещаний, пытаясь понять, где могли допустить ошибку. Нам пришлось задать себе вопрос, готовы ли мы и дальше бросать этих молодых людей в ловушку». Британцы в своем кругу обвиняли во всем американцев — и наоборот. «В нашей системе безопасности не может быть бреши», — настаивал полковник Смайли.

На самом же деле операции разрабатывались и проводились в атмосфере, далекой от секретности. Советская разведка проникла не только в ряды албанских эмигрантов в Европе, но и во все остальные сообщества недовольных изгнанников. Благодаря своим итальянским контактам Джеймс Энглтон узнал, что «Ценность» была «обречена на провал» с самого начала: итальянская разведка следила за «Штормовым морем» с того момента, как корабль взял курс на Албанию. Журналисты тоже проведали об этой истории. Как только первые группы партизан были схвачены, албанские власти, само собой, стали готовиться к встрече остальных. В планирование с самого начала закралась ошибка: Ходжа куда тверже стоял на ногах, а оппозиция была куда слабее, чем представляла себе англо-американская разведка. Организаторы операции верили, что «Албания упадет с дерева советской империи, подобно спелой сливе, а за ней последуют и другие плоды». Но они попросту заблуждались.

Операция «Ценность» вполне могла бы провалиться и без участия Филби, но провал был бы не таким абсолютным — и не таким кровавым. Оглядываясь назад, разработчики операции знали, кого винить за столь унизительное и беспросветное поражение. «Почти нет сомнений в том, что Филби не только информировал Москву об общем британско-американском планировании операции, — пишет историк ЦРУ Гарри Роситцке, — но и в подробностях докладывал о высадке каждой группы агентов перед ее прибытием в Албанию». Юрий Модин, куратор НКВД в Лондоне, передававший послания Филби в Москву, тоже высказался прямо: «Он давал нам крайне важную информацию о количестве участников групп, о месте и времени высадки, об имеющемся у них оружии и о точной программе действий… советская сторона в надлежащем порядке передавала сведения, полученные от Филби, албанским властям, и те устраивали засады».

Впоследствии Филби гордился делом своих рук: «Агенты, которых мы направляли в Албанию, — вооруженные люди, настроенные вести подрывную деятельность и убивать. Они не меньше моего были согласны на кровопролитие во имя служения политическому идеалу. Они знали о рисках, на которые шли. Я служил интересам Советского Союза, и в его интересах было нанести этим людям поражение. О том, что в какой-то степени я способствовал их поражению, даже если оно привело к их гибели, я не испытываю сожаления».

Мы никогда не узнаем точного числа погибших: от ста до двухсот албанских партизан сгинули, а если вспомнить об их семьях и других жертвах, пострадавших из-за связи с ними, то цифра может достичь нескольких тысяч. Годы спустя те, кто занимался отправкой обреченных албанских инсургентов, пришли к выводу, что за два года совместных ланчей Джеймс Энглтон «за выпивкой передал Филби точные координаты всех зон высадки ЦРУ в Албании».

В самой сердцевине этой трагедии лежали близкая дружба и великое предательство. За ланч в ресторане «Харвиз» нужно было расплачиваться по солидному счету.

Глава 10

«Одиссея» Гомера

На традиционном ежегодном праздновании Дня благодарения в доме Энглтонов, состоявшемся в 1950 году, особой трезвости не наблюдалось. Джим и Сесили Энглтон пригласили в свой дом в Арлингтоне весь клан Филби, чтобы поужинать индейкой со всем, что к ней полагается. В числе гостей был также Уилфред Манн, физик из научного отдела британского посольства. По некоторым свидетельствам присутствовал там и Уильям И. Колби, будущий директор ЦРУ. Все четверо мужчин были глубоко вовлечены в растущую гонку вооружений и связанный с нею шпионаж. Советский Союз провел свои первые ядерные испытания годом раньше отчасти благодаря тому, что московским шпионам удалось проникнуть в западную ядерную программу. Перехваты в рамках операции «Венона» позволили установить личность одного из советских шпионов в лабораториях Лос-Аламоса: это был Клаус Фукс, физик-ядерщик немецкого происхождения. Филби доложил московскому Центру, что Фукса обложили, но его уже было не спасти: на допросе он признался и теперь отбывал четырнадцатилетний тюремный срок. Еще нескольких советских агентов предупредили, что они тоже в опасности. Некоторые успели бежать. Те, кто этого не сделал, — Юлиус и Этель Розенберг, организаторы советской шпионской ячейки в Нью-Йорке. В 1953 году их казнят.

Шпионы погибали. Президент Трумэн призывал наращивать вооружения, чтобы сдержать распространение советского влияния во всем мире. Шли разговоры о ядерной войне, и в напряженной борьбе западных разведок с советскими соперниками проливалось все больше крови. Противоборствующие стороны в этой тайной войне сидели за обеденным столом в доме Энглтона, где Филби вместе с друзьями слегка заплетающимся языком возносил благодарность за американское изобилие, но ни единая нота диссонанса не омрачила радость встречи. «Джим и Ким относились друг к другу с огромной симпатией, — вспоминала Сесили Энглтон. — Он всем нам пришелся по душе». Филби было всего тридцать восемь, но выглядел он намного старше. В его привлекательном облике уже чувствовалась какая-то изношенность. Глаза были по-прежнему яркими и притягательными, но мешки под ними становились все тяжелее, а ланчи в ресторане «Харвиз» начали отражаться на размерах живота. «После того как я целый год старался не отставать от Энглтона, — писал Филби, — я воспользовался советом одной пожилой знакомой и сел на диету, благодаря чему похудел с тринадцати до одиннадцати стоунов[13] за три месяца».

Жизнь в Вашингтоне била ключом, столица молодой сверхдержавы утопала в богатстве и лучилась самоуверенностью. Филби с легкостью общался с лидерами нового миропорядка, и окружающие «холодные воины» чувствовали исходящие от него теплоту и спокойствие. Ким не был жадным человеком, но он ни в чем не нуждался. «Если у вас много денег, — сказал этот тайный коммунист, находясь в самом сердце капиталистической державы, — вы сможете обустроить свою жизнь весьма приятным образом». Жизнь самого Филби была устроена приятнее некуда. Он настойчиво звал Николаса Эллиотта в гости. «Чем больше у меня гостей в Вашингтоне, — писал Ким, — тем больше шпионов окажется у меня на крючке». А Филби хотел подцепить на свой крючок их всех.

Со стороны Филби мог показаться таким же спокойным и общительным, как обычно, но внутри у него копошился маленький червь тревоги. Узнав, что в посольстве военного периода был обнаружен шпион, он слегка напрягся. И в июне 1950 года напряжение это ощутимо выросло, когда расшифровки в рамках программы «Венона» выявили, что в 1945 году в Великобритании орудовала «ценная агентурная сеть», куда входил «особенно важный» шпион под кодовым именем Стэнли. И с каждым днем дешифровщики продвигались все дальше. Филби решил нанести визит в шифровальный центр американского правительства в Арлингтон-холле, Вирджиния. Мередит Гарднер, глава проекта «Венона», принял Филби в своей секретной словесной лаборатории, а впоследствии вспоминал о том, с каким напряженным вниманием англичанин наблюдал за работой дешифровщиков, усердно разгадывающих большую шпионскую головоломку: «Филби, безусловно, наблюдал очень пристально, но не произнес ни слова, ни единого слова». Ким знал: единственного слова, которое помогло бы установить, что он и есть Стэнли, хватило бы, чтобы он пошел ко дну.

Совместное расследование ФБР и МИ-5 пока что не позволило опознать шпиона под кодовой кличкой Гомер. Несмотря на высокий уровень поставляемой Гомером информации, следователи, по-видимому, были убеждены, что крот в британском посольстве — кто-то из обслуживающего персонала, привратник или слуга. Покинув Вашингтон в 1948 году, Дональд Маклин отправился в Каир в качестве советника и заведующего канцелярией в британском консульстве. Его поведение становилось все более странным — сказывалось напряжение, вызванное двойной жизнью, — и все же никто и представить не мог, что этот светский, изысканный английский дипломат может оказаться советским шпионом. Сын бывшего министра, выпускник частной школы и Кембриджа, член «Реформ-клуба», он оставался вне подозрений. По словам Филби, его защищал «некий врожденный умственный фильтр, который упорно не допускал мысли о том, что уважаемые члены истеблишмента могут заниматься подобными вещами». Но подобные предпосылки не могли защищать вечно. Следователи копали все глубже, а Филби тем временем держал Москву в курсе их действий. «Маклин должен как можно дольше оставаться на своей должности», — ответил московский Центр, заметив, однако, что, возможно, придется эвакуировать его, «прежде чем ловушка захлопнется».

Филби подумывал и о собственной страховке, сознавая, что если расшифровки в рамках проекта «Венона» разоблачат Маклина, то подозрения падут на всех, с кем тот имел дело, и след в конце концов может привести и к нему самому. Он деликатно намекнул МИ-5, что хотел бы расширения своих полномочий в Вашингтоне — якобы для повышения эффективности, на самом же деле — чтобы с более близкого расстояния наблюдать за расследованием дела Гомера. «Он явно чувствует, что нуждается в расширении сферы деятельности, — писал Гай Лидделл. — Мне показалось, что я правильно понял его желание, выраженное в форме предположения, что нам вообще-то совершенно не нужен представитель в Вашингтоне, он, мол, и сам прекрасно справится». Шеф контрразведки МИ-5 воспротивился завуалированному предложению Филби представлять как МИ-5, так и МИ-6, хотя и не подозревал о его тайных мотивах. Кроме того, Филби добивался от лондонского Ш, чтобы тот заранее уведомлял его о любых прорывах в расшифровке, ведь так «у нас будет больше времени для изучения материала», а при необходимости — больше времени для бегства.

Брак его снова трещал по швам. Клан Филби по-прежнему рос, но хотя Ким и говорил Николасу Эллиотту, что «пятеро детей наполняют его родительской гордостью», рождение еще одного ребенка усложнило жизнь Эйлин, и она снова стала проявлять признаки нестабильности. Теперь она уже пила почти столько же, сколько и ее муж. Их отношения пережили еще один тяжелый удар, когда пришло письмо от Гая Берджесса с бодрым заявлением: «Сейчас вас удивлю. Я только что получил назначение в Вашингтон». Берджесс попросил разрешения остановиться у Филби «на несколько дней», пока он подыскивает себе жилье. Эйлин пришла в ужас. «Я слишком хорошо его знаю, — писала она друзьям. — Он так и останется у нас в доме».

Берджесс по-прежнему работал в Форин-офисе, хотя остается загадкой, как он умудрился не потерять работу в столь солидной и респектабельной организации. За свою карьеру — скорее запятнанную, нежели пеструю — он успел поработать в новостном отделе, помощником заместителя министра в Форин-офисе и в отделе Дальнего Востока. Все это время он передавал русским любые секретные документы, попадавшие ему в руки, забирая их с работы вечером и возвращая утром, после того как советские кураторы снимут с них копии. Берджесс был все таким же занятным, как прежде, и по-прежнему являл собой ходячую беду в самом чистом, беспримесном виде: похвалялся шпионскими контактами, даже не пытался скрыть свои беспорядочные гомосексуальные связи и неизменно влачил за собой шлейф хаоса. Обычно он был пьян и нередко оскорблял людей, особенно высокопоставленных. Он не платил по счетам, ввязывался в драки, опознавал сотрудников МИ-6 в общественных местах, а в Гибралтаре ушел в такой запой, что местный сотрудник МИ-5 не смог скрыть изумления: «Не думаю, что даже в Гибралтаре мне доводилось видеть, чтобы кто-то выпил такое количество крепкого алкоголя за столь краткий промежуток времени». Как-то раз Берджесс затеял драку с коллегой из Форин-офиса, грохнулся на мраморные ступени Королевского автомобильного клуба и раскроил себе череп, после чего его поведение стало еще более вызывающим. Берджесс постоянно пребывал на грани увольнения. Тем не менее его назначили представителем по связям с прессой британского посольства в Вашингтоне, а эта работа требовала деликатности и такта, на которые он по природе своей не был способен. Доходило до смешного: Гай Лидделл упорно утверждал, что Берджесс «не из тех людей, кто стал бы сознательно передавать конфиденциальную информацию неуполномоченным особам». Коллеги надеялись, что «эксцентричные выходки» Берджесса (кодовое обозначение его гомосексуальности) в США будут менее очевидными. Однако глава отдела безопасности Форин-офиса предупреждал сэра Роберта Маккензи из службы безопасности в вашингтонском посольстве, что, когда в городе Берджесс, надо быть готовым к еще худшим эскападам. Кто-то услышал, как Макензи буркнул: «Что значит — еще худшим? С козлами?»

Если перспектива прибытия Берджесса в Вашингтон тревожила некоторых чиновников, то Эйлин была просто в ужасе. Но Филби настаивал на том, что старого друга надо принять со всей душой, а жить он может в цокольном этаже дома. Протесты Эйлин вылились в яростную ссору, о которой обе стороны тут же сообщили в Швейцарию Эллиотту, в связи с чем тот написал: «Зная, что это неизбежно обернется бедой — и помня о пьяных гомосексуальных оргиях Берджесса в Стамбуле, когда он тоже останавливался у них, — Эйлин сопротивлялась его приезду, но в конце концов, как обычно, подчинилась желаниям Филби». Берджесс примчался в столицу США и ворвался в дом Филби, точно какой-то особенно разрушительный и беспокойный метеор. «Последовали неизбежные эпизоды пьянства и бесчинств, — писал Эллиот, — подвергавшие брак [Филби] тяжелому испытанию».

Впоследствии Филби оценивал свое решение приютить Берджесса как проявление преданности. Они дружили более двадцати лет, вместе пришли к коммунизму и были крепко повязаны своей службой Советскому Союзу. Берджесс был одним из тех немногих людей, с кем Филби мог говорить открыто. Он заверил посольство, что будет «присматривать» за ренегатом; эта сложнейшая задача начинала казаться почти разрешимой, когда Берджесс оказывался под одной крышей с Филби. У Кима был и собственный повод радоваться прибытию Берджесса в Вашингтон. Как сотрудник, ответственный за связи с прессой, Берджесс мог совершенно свободно путешествовать, не вызывая нареканий; это значило, что, действуя в качестве курьера, он сможет передавать информацию советскому куратору Филби в Нью-Йорке — Валерию Макаеву. Вскоре после прибытия Берджесса Филби рассказал ему об охоте на Гомера и растущей угрозе разоблачения Маклина; случись это и признайся он во всем, последствия могли быть катастрофическими.

Филби не видел Маклина с конца войны, но их давняя дружба не нуждалась в особых подтверждениях; Берджесс знал Маклина гораздо лучше, а кроме того, приходился близким другом Энтони Бланту; близкое знакомство Берджесса и Филби было очевидно; Блант также состоял в контакте с Маклином. Разоблачение Маклина позволило бы МИ-5 быстро установить связи между шпионами, и цепочка подозрений в конце концов привела бы к Филби.

Маклин слетал с катушек с потрясающей скоростью. Он попытался убедить своего куратора, что больше не желает быть советским шпионом, явно не осознавая, что от членства в этом клубе не так-то легко отказаться. Москва попросту проигнорировала его просьбу. В мае 1950 года напряжение стало для него почти невыносимым: он напился, разгромил каирскую квартиру двух секретарш посольства США, в клочья изорвал их нижнее белье и сорвал со стены огромное зеркало, надвое расколов большую ванну. Его отправили домой, поместили под наблюдение психиатра на Харли-стрит, а потом, что совершенно поразительно, после короткого периода лечения повысили до главы американского подразделения Форин-офиса. Видимо, даже пьянство и безумные выходки с растерзанием дамских трусиков не становились препятствием для продвижения на британской дипломатической службе, если человек был «подходящего сорта». Но короткий список подозреваемых все укорачивался, и там фигурировало имя Маклина. А он явно находился на грани тяжелого нервного срыва. Если бы МИ-5 вызвала его на допрос, он бы почти наверняка раскололся. Но теперь, имея в качестве посредника Берджесса, Филби был уверен, что на крайний случай «надежный канал связи с Москвой» у него есть.

Поселившись в доме Филби, Берджесс начал вести себя в своей обычной манере. Он болтался по Вашингтону, хвалился знакомствами, ввязывался в драки, напивался до зеленых чертей, полагая, что платить за него должны другие. Носил он засаленное старое пальто, избегал соприкосновения с мылом и громко провозглашал, что американцы лишены интеллектуальных способностей. Энглтону Филби представил Берджесса как «наиболее выдающегося историка своего поколения в Кембридже». (Те, кто имел представление о кембриджских историках, могут поручиться, что при всей своей гнусности привычки Берджесса не смогли окончательно затмить его профессиональные достоинства). Но, конечно же, его бесчинства тоже были выдающимися. Несколько дней спустя Берджесс, выписывая кренделя, подгреб к столику Энглтона в ресторане «Оксиденталь», уселся без приглашения и потребовал «самого дешевого бурбона». Он щеголял «в весьма специфическом наряде, а именно в белом кителе британского флота, конечно же грязном и покрытом пятнами. Берджесс еле держался на ногах, был небрит и, судя по глазам, не принимал ванну после того, как в последний раз спал». Ни с того ни с сего Берджесс ударился в объяснения какой-то безумной схемы: он предлагал импортировать такие же кители, как тот, что был на нем, и делать на них «бешеные деньги» в Нью-Йорке. Затем потребовал, чтобы его прокатили в салоне «олдсмобиля» Энглтона, а под конец попытался занять денег у сотрудника ЦРУ. После этого он ушел восвояси. Однако нет никаких свидетельств, что Энглтон сколько-нибудь возражал против такого поведения. Ему нравилась британская эксцентричность, а любой друг Кима Филби автоматически становился его другом.

Девятнадцатого января 1951 года Филби принял судьбоносное решение: в то время как жена погружалась в депрессию, опасный друг шатался по Вашингтону, а его собственные перспективы были туманны, он решил устроить званый ужин. По всеобщему мнению, ужин обернулся адской вечеринкой.

Филби пригласил всех знакомых ему высоких чинов американской разведки: конечно же Энглтонов, Роберта Ламфира, агента ФБР и охотника за «кротами», а также Маннов и еще нескольких человек. Кроме того, присутствовали Билл Харви, бывший агент ФБР, теперь отвечавший за контрразведку в ЦРУ, и его жена-невротичка Либби. Амбициозный выходец из Огайо, Харви отличался умом, но при этом являл собой тип «обрюзгшего алкоголика с манерами нелепого полицейского-взяточника из триллера Рэймонда Чандлера». Чета Харви уже побывала на одном званом ужине у Филби, завершившемся тем, что бесчувственное тело Билла Харви сползло под стол.

По традиции вечер начался с коктейлей, разливаемых прямо из кувшина. В атмосфере чувствовалось что-то едкое. Сесили Энглтон заметила, что Боб Ламфир — единственный некурящий гость. «Какой импульс по Фрейду вынуждает вас отказаться от курения?» — лукаво поинтересовалась она. Алкоголь лился ровным потоком (в случае Либби Харви — неровным). Разделавшись с ужином (впоследствии никто не мог вспомнить, что они ели и о чем говорили), гости приступили к виски. Тут-то и ворвался Берджесс. Всклокоченный и откровенно пьяный, он рвался с кем-нибудь поскандалить. Либби бросилась к новому гостю, зажала его в угол и потребовала, чтобы он нарисовал на нее шарж. Берджесс был талантливый рисовальщик, в светских кругах Вашингтона восхищались его карикатурами. Берджесс отказывался. Либби, порядком навеселе, настаивала. Наконец, утомленный ее приставаниями, Берджесс взял блокнот с карандашом и принялся делать набросок. Несколько минут спустя он с сияющей улыбкой вручил ей шарж.

К сожалению, это произведение искусства не сохранилось, но свидетели донесли память о нем в общих чертах. В изображении на карикатуре можно было без труда узнать Либби Харви, хотя черты ее лица оказались «зверски искажены». Впрочем, главным в этом шарже было вовсе не лицо: Берджесс изобразил ее с задранным до талии платьем, раздвинутыми ногами и обнаженными гениталиями. Взглянув на карикатуру, Либби завизжала и разрыдалась. Билл Харви ударил Берджесса. Поднялся гвалт. Чета Харви выбежала вон.

Берджессу инцидент показался забавным. Филби не разделял его мнения. «Как ты мог? Как ты мог?» — крикнул он другу, бессильно опускаясь на диван. Эйлин, всхлипывая, скрылась на кухне. Энглтон и Манн, прежде чем поехать домой, какое-то время постояли возле дома 4100 по Небраска-авеню, словно два подростка после драки, обсуждая, как выразился Энглтон, «социальную катастрофу».

Впоследствии Филби направил Харви «многословные» извинения за оскорбительное поведение Берджесса. «Забудем об этом», — угрюмо ответил Билл Харви. Но сам не забыл.

Прошло несколько недель, и в Арлингтон-холле случился прорыв, на который так рассчитывали дешифровщики и перед которым так трепетал Филби: Мередит Гарднер сумел наконец-то расшифровать послание, датированное июнем 1944 года, где упоминалось, что у шпиона Гомера есть беременная жена, жившая на тот момент у матери в Нью-Йорке. Мелинда, жена Маклина, родившаяся в Америке, как раз ждала ребенка в 1944 году; ее богатая разведенная мать жила на Манхэттене; значит, Гомер и есть Дональд Маклин.

Новости о прорыве достигли Лондона, а уже оттуда попали в Вашингтон к Филби. Теперь он был так же близок к провалу, как в 1945 году, когда Волков собирался его изобличить. Однако время играло ему на руку. Пока что не было улик, позволявших установить связь между ним и Маклином, вдобавок они не виделись годами. К тому же, вместо того чтобы сразу же арестовать Маклина, МИ-5 решила подождать и понаблюдать, надеясь получить новые доказательства. Материалы проекта «Венона» были слишком секретными, чтобы задействовать их в судебном разбирательстве: перехватывая телефонные разговоры Маклина, установив «жучки» у него в кабинете, просматривая его почту и держа его под наблюдением, МИ-5 надеялась застукать Маклина во время непосредственного контакта с советским кукловодом. Однако Служба безопасности, возможно, страдала от паралича того рода, что поражает подобные организации, когда они натыкаются на ситуации весьма неловкие, чреватые провалом и не имеющие прецедента. Маклин, самый высокопоставленный шпион из когда-либо обнаруженных в британском правительстве, оставался на свободе еще пять недель.

Филби мгновенно сообщил плохие новости Макаеву и потребовал, чтобы Маклина вывезли из Великобритании, прежде чем его допросят и он сдаст всю британскую шпионскую сеть, а главное — самого Филби. Но поскольку теперь Маклин находился под неусыпным наблюдением, организовать его побег было задачей не из легких, ведь любой его явный контакт с советской стороной привел бы к незамедлительному аресту. Предупредить Маклина и сказать ему, чтобы бежал, должен кто-то третий, не вызывающий подозрений. Идеальный с точки зрения Филби посланник находился как раз под рукой в лице потрепанного и загубившего свою репутацию Гая Берджесса, чьей дипломатической карьере вот-вот грозила почти в буквальном смысле автокатастрофа. Случайно или умышленно, но Берджессу за один день выписали три штрафа за превышение скорости, когда он колесил по Вирджинии в сером «линкольне» с откидным верхом. Он потребовал освобождения от уплаты под предлогом дипломатической неприкосновенности, оскорблял остановивших его полицейских, чем спровоцировал яростный официальный протест как со стороны Госдепартамента, так и со стороны губернатора Вирджинии. Хотя до козлов дело и не дошло, для посла эта эскапада стала последней каплей. Берджессу, опальному, но совершенно не раскаявшемуся, было приказано немедленно вернуться в Лондон. Впоследствии Филби утверждал, что отзыв Берджесса был тщательно спланированным маневром; но даже если это была счастливая случайность, то, так или иначе, появилась идеальная возможность предупредить Маклина, что ему необходимо бежать в Москву.

Вечером накануне отъезда Берджесса два шпиона ужинали в китайском ресторане в центре Вашингтона, выбранном по причине наличия там отдельных кабинетов с фоновой музыкой, что помешало бы желающим подслушивать. Они отрепетировали план побега: Берджесс выйдет на связь с советской стороной в Лондоне, потом навестит Маклина у него в кабинете и под предлогом не вызывающего подозрений разговора передаст листок бумаги с указанием времени и места встречи. Берджесса еще не уволили официально, так что не будет ничего предосудительного в том, что вернувшийся из Вашингтона сотрудник по связям с прессой явился с докладом к главе американского подразделения. Затем советская сторона должна была организовать побег Маклина. «Смотри, сам не уезжай», — сказал Филби полушутя, полусерьезно, высаживая Берджесса на Юнион-Стейшн. Однако Берджесс был органически неспособен делать то, что ему говорили.

Берджесс вернулся в Англию седьмого мая 1951 года, незамедлительно вышел на связь с Энтони Блантом, и тот сразу же передал сообщение Юрию Модину, советскому куратору «кембриджской пятерки». «Возникла серьезная проблема, — сообщил Блант. — Гай Берджесс только что вернулся в Лондон. Гомера вот-вот арестуют… Это вопрос нескольких дней, а может, даже и часов… Дональд сейчас в таком состоянии, что я уверен — он расколется, как только его заберут». Модин проинформировал Москву и сразу же получил ответ: «Мы согласны, чтобы вы организовали побег Маклина. Мы примем его здесь и предоставим ему все необходимое».

Выпускник Ленинградского высшего военно-морского инженерного училища, Юрий Модин, по собственному признанию, «не имел предрасположенности к шпионскому делу». Однако работа у него спорилась. Унаследовав кембриджскую шпионскую сеть в тот момент, когда она стала разваливаться, он управлялся с пьянством Берджесса и нестабильностью Маклина тактично и компетентно. Впрочем, доставка Маклина в Москву оказалась самой сложной задачей, с какой ему на тот момент доводилось иметь дело.

Подразделение А4, занятое наружным наблюдением в МИ-5, в обиходе так и именовалось — «Наблюдатели». В 1951 году туда входило около двадцати мужчин и три женщины. Большинство из них раньше служили в особом отделе полиции и были выбраны за острое зрение, хороший слух и средний рост («Мужчины слишком маленького роста… так же привлекают внимание, как и высокие», — вынес вердикт главный Наблюдатель). Им полагалось носить мягкие фетровые шляпы и плащи, а между собой объясняться знаками. Они стояли на углах улиц, наблюдая и стараясь не привлекать внимание. Словом, выглядели в точности как сотрудники службы наружного наблюдения. С тех пор как закончилась война, служба А4 вела наблюдение за резиденцией советской разведки на Кенсингтон-Пэлес-Гарденс, а советская сторона, в свою очередь, пристально наблюдала за сотрудниками А4. Модин знал, что «Наблюдатели» не работают по вечерам и по выходным. Кроме того, ему было известно, что наблюдение за Маклином не распространяется за пределы Лондона, поскольку в МИ-5 опасались, что человек, ошивающийся на улице в мягкой фетровой шляпе, в условиях пригорода может выглядеть подозрительно. Маклин жил в Тэтсфилде, что в графстве Кент, — типичнейшей английской сельской местности, и ездил в Лондон и обратно на поезде. «Наблюдатели» следовали за ним по пятам в течение дня, но, как заметил Модин, «на вокзале Виктория люди МИ-5 провожали поезд со станции, а потом спешили домой, как и подобает хорошим маленьким функционерам. В Тэтсфилде [Маклина] уже никто не караулил». По предположениям Модина, Маклина собирались арестовать в понедельник двадцать восьмого мая. В пятницу двадцать пятого, в тот самый день, когда министр иностранных дел официально санкционировал допрос Маклина, план побега вступил в действие.

В тот вечер, совпавший с тридцать восьмым днем рождения Маклина, Берджесс появился в его доме в Тэтсфилде на арендованном автомобиле, с собранными чемоданами и двумя билетами на прогулочный кораблик «Фалез», отплывавший той же ночью в Сен-Мало (Франция); билеты были туда и обратно, оформленные, само собой, на вымышленные имена. Накануне Берджесс провел целый день у себя в клубе, громко разглагольствуя о том, что планирует поехать на автомобиле в Шотландию с новым возлюбленным. Берджесс поужинал с Дональдом и Мелиндой Маклин (она была в курсе их плана), а потом мужчины отправились в Саутгемптон, в состоянии крайнего возбуждения и непривычной для них трезвости. Они прибыли всего за несколько минут до полночного отплытия, кое-как припарковали машину на причале и начали взбираться по трапу. Один из докеров крикнул, что они не закрыли дверцу машины. «Мы в понедельник вернемся», — ответил ему Берджесс. Вполне возможно, он полагал, что говорит правду.

Перед отъездом Берджесса из Вашингтона Филби взял с него обещание, что тот не сбежит в Москву с Маклином. «Ты не должен ехать, когда поедет он. Если ты это сделаешь, мне конец. Поклянись, что не поедешь». Но Модин настоял на том, чтобы Берджесс сопровождал Маклина. Поначалу Берджесс сопротивлялся, упирая на то, что у него нет желания бежать, а перспектива жизни в Москве представляется ему откровенно гнусной. Однако в конце концов он согласился, видимо поняв так, что он доставит Маклина в Москву, а потом вернется и заживет по-прежнему. У советской стороны были другие планы: билеты Берджессу и Маклину оформили в один конец. Как писал Модин, «Центр пришел к выводу, что у нас на руках не один, а два отработанных агента. Берджесс практически потерял для нас ценность… Даже если бы ему удалось удержаться на службе, он уже никогда не смог бы поставлять КГБ информацию в таком количестве, как раньше. С ним было покончено». Но советские кураторы совершенно не учли тех убийственных последствий, которые двойное бегство означало для Кима Филби. Впоследствии Модин признавал: было ошибкой позволить Берджессу бежать вместе с Маклином. По идее в мире шпионажа ничто не происходит случайно, но в данном случае объяснения Модина, возможно, правдивы: «Так получилось… Иногда разведывательные службы тоже делают глупости».

«Фалез» пользовался популярностью у богатых сластолюбцев, пожелавших устроить своим любовницам увеселительное путешествие по Ламаншу на выходных. Здесь не было паспортного контроля и не задавали особых вопросов. В теории корабль должен был сразу же отплывать от берега Франции, но неофициально он всегда проводил в Сен-Мало несколько часов, чтобы пассажиры могли насладиться французской кухней и видами. «Фалез» пристал к берегу на следующее утро в 11.45. Берджесс и Маклин оставили багаж на борту, спустились по трапу вместе с другими пассажирами, а потом ускользнули, смешавшись с толпой. На такси они доехали до вокзала в Ренне, затем сели на поезд, идущий до Парижа, а потом на другой поезд — до Берна, где Николас Эллиотт, даже не подозревая о том, что два беглеца оказались в его краях, наслаждался ужином в отеле «Швайцерхоф».

Эллиотт считал ресторан этого отеля одним из лучших в Европе, а особенно ценил тамошнее фуа-гра. «Лучшего я в жизни не пробовал, — утверждал Эллиотт, — даже в Страсбурге». Метрдотель по имени Тео был одним из информаторов на жалованье у Эллиотта, а потому всегда находил для него столик. Субботний ужин в «Швайцерхофе» стал для Эллиотта своего рода традицией.

Вечером двадцать шестого мая, пока Эллиотт смаковал фуа-гра, меньше чем в миле от него у советского посольства затормозило такси. Эллиотт узнал бы обоих пассажиров. Берджесс был завсегдатаем вечеринок у Харриса, и они с Филби и Эллиоттом нередко обедали в ресторане «Прюнье» на Пикадилли. Однажды Берджесс претендовал на преподавательскую должность в Итоне, но его заявка была отвергнута, когда Клод Эллиотт узнал о его неподобающем поведении. «Жаль, что Форин-офис не потрудился таким же образом навести о нем справки», — горестно заметил Николас впоследствии. С Маклином он тоже неоднократно встречался.