Введите обвиняемых Мантел Хилари

Можно подумать, сейчас я окружена друзьями, читается на лице леди Рочфорд.

– Мне не в чем себя упрекнуть, – говорит она вслух. – Вся ответственность – на вас, господин секретарь. Я не самая умная, не самая проницательная женщина, а вы – это вы, умеете проворачивать дела и не упустите своего. Все решат, что вы заставили меня признаться.

Осталось сказать немногое.

– Чтобы все и дальше так думали, вам придется скрывать свои истинные намерения и на людях изображать печаль. А когда Джорджа заключат под стражу, обратитесь к королю с прошением о помиловании.

– Непременно. – Джейн Рочфорд высовывает язычок, словно хочет ощутить сладость мгновения на вкус. – Мне ничего не грозит, король не откликнется.

– Прислушайтесь к моему совету: ни с кем не говорите.

– Прислушайтесь к моему: поговорите с Марком Смитоном.

– Я собираюсь в Стипни. Приглашу Марка на ужин.

– Почему бы вам не принять его прямо здесь?

– Здесь сегодня и так хватает суеты, не находите?

– Суеты? Пожалуй.

Он смотрит ей вслед. Не успевает дверь за леди Рочфорд закрыться, как в комнате оказываются Рейф и Зовите-меня. Бледные, сосредоточенные, спокойные, значит не подслушивали, отмечает он про себя.

– Король повелел начать расследование, – объявляет Ризли. – Проявляя благоразумие, но не затягивать. После ссоры в спальне королевы пошли толки, и он вынужден прислушаться. Не подпускает к себе Норриса.

– Эти джентльмены из королевской опочивальни, они думали, им все сойдет с рук, – подхватывает Рейф. – Говорят, королева спокойна. Завтрашний турнир никто не отменял.

– Знаешь что, Рейф, – говорит он, – сходи к Ричарду Сэмпсону, скажи, что, entre nous[12], дело приняло новый оборот. Возможно, нам не придется доказывать, что брак короля с Анной не имеет законной силы. Теперь королева не в том положении, чтобы торговаться. Козырей у нее не осталось. Думаю, Генри Норрису несдобровать. Уэстону. Ах да, еще Брертону.

Рейф поднимает брови:

– Королева с ним едва знакома.

– Кажется, он завел дурную привычку входить в неподходящее время.

– Вы так спокойны, сэр, – говорит Зовите-меня.

– Учитесь.

– Что сказала леди Рочфорд?

Он хмурится:

– Прежде чем отправишься к Сэмпсону, Рейф, присядь во главе стола. Вообрази себя королевским советом на тайном заседании.

– Целиком, сэр?

– Норфолк, Фицуильям и остальные. Теперь вы, Ризли. Вы – фрейлина королевы. Не смущайтесь. Поклонитесь, благодарю вас. Я буду пажом, который подаст вам табурет. И подушку. Присаживайтесь и улыбнитесь советникам короля.

– Как скажете. – Поначалу Рейф колеблется, но вскоре игра захватывает его, юноша наклоняется, игриво треплет Ризли по щеке. – С чем вы пришли к нам, благородная госпожа? Поведайте, что скрывают эти алые уста.

– Прекрасная дама утверждает, – говорит он, Кромвель, сопровождая свои слова взмахом руки, – что королева поступает опрометчиво и предосудительно. Поведение Анны заставляет подозревать ее в порочных наклонностях, пусть даже свидетелей ее проступков нет.

Рейф хмыкает:

– Возникает вопрос, мадам, почему вы молчали до сих пор?

– Порочить королеву – измена. – Язык у мастера Ризли подвешен хорошо, поток девичьих откровений льется легко и свободно. – Мы были вынуждены покрывать ее. Что нам оставалось? Лишь взывать к ее чести, убеждая оставить неправедный путь. Она запугала нас, ревновала к каждому кавалеру, угрожая бесчестьем любой, кто выказал слабость и оступился, – не важно, почтенной матроне или девице, она может погубить репутацию любой женщины, вспомните Элизабет Вустер.

– В конце концов вы не выдержали и решили во всем признаться? – спрашивает Рейф.

– А теперь ударьтесь в слезы, Ризли, – подсказывает он.

– Считайте, дело сделано. – Зовите-меня прячет лицо в ладонях.

– Вот так спектакль, – вздыхает он. – Хотел бы я сбросить личину и оказаться дома.

Шон Мадок, лодочник в Виндзоре: «Она балуется с братом».

Терстон, его повар: «Они стоят у двери в рядок, наяривают свое добро».

Он вспоминает слова Томаса Уайетта: «У Анны такая тактика, она говорит: да, да, да, а потом сразу – нет… А хуже всего ее намеки, почти похвальба, что она говорит „нет“ мне и „да“ другим».

Он тогда спросил Уайетта, сколько, по-вашему, у нее было любовников? Уайетт ответил: «Десять? Ни одного? Сто?»

Сам он считал Анну ледышкой, женщиной, которая выставила свою девственность на продажу и получила за нее высочайшую цену. Однако такой она была до замужества. До того как Генрих взгромоздился сверху, потом слез с нее и удалился в свои покои: тени свечей пляшут на потолке, шепот фрейлин, таз с теплой водой, кусок ткани. Она подмывается, в ушах голос леди Рочфорд:

– Осторожно, мадам, не вымойте принца Уэльского.

И снова темнота, простыни пропахли мужским потом, бестолковая служанка сопит и ворочается на тюфяке: Анна один на один с дворцовыми и речными шорохами. Она говорит, никто не отвечает, только девчонка бормочет во сне; молится, и снова нет ответа; она поворачивается на бок, оглаживает бедра, касается грудей.

А если однажды, да, да, да, да? Любому, кто окажется под рукой, когда лопнет нить ее добродетели? Пусть даже собственному брату?

– Я услышал сегодня такое, чего не чаял услышать в христианской стране, – говорит он Рейфу, Зовите-меня.

Двое молодых джентльменов ждут, не сводят глаз с его лица.

– Я все еще в роли дамы или могу сесть и взять перо? – спрашивает Ризли.

Что мы делаем, думает он, тут, в Англии. Посылаем сыновей в чужие дома, и нередко брат с сестрой вырастают, не зная друг друга, а повзрослев, встречаются, словно в первый раз. Обворожительный незнакомец, зеркальное отражение тебя. Ты влюбляешься: на вечер, на час, а после обращаешь все в шутку, но чувства никуда не делись. Эти чувства заставляют мужчин быть мягче с женщинами, которые от них зависят. Но если пойти дальше, посягнуть на запретную плоть, шагнуть через пропасть, разделяющую мысль и действие? Священники говорят, от искушения до греха рукой подать, только это неправда. Вот ты целуешь девичью щеку, а вот уже кусаешь прелестницу в шею? Называешь ее милой сестричкой, а после разворачиваешь и задираешь юбки? Так не бывает. Тебе придется пройти через эти комнаты, расстегнуть эти крючки. Ты не лунатик. Нельзя прелюбодействовать, не ведая, что творишь. Тебе придется взглянуть на ту, с кем согрешил. Ибо она не прячет лица.

Впрочем, возможно, леди Рочфорд лжет. С нее станется.

– Меня непросто смутить, – говорит он, – но сейчас я в затруднении, ибо мне приходится иметь дело с предметами, которые я почти не смею называть вслух. Я могу говорить о них лишь намеками, однако намеки не годятся для обвинительного заключения. Я похож на шарлатана, который показывает уродцев на ярмарках.

Подвыпившие крестьяне вечно недовольны тем, что им подсовывают за их кровные денежки. Находятся и те, кто выражает неодобрение вслух:

– Да разве ж это уродец? Особливо супротив моей тещи.

Их сторонники в толпе одобрительно хлопают смельчаков по плечу и фыркают.

Тише-тише, земляки, успокаиваете вы особо рьяных, это вам для затравки. Еще пенни – и я покажу то, что храню в дальнем углу балагана. От этого зрелища содрогнутся самые стойкие! Сами увидите, нечистый потрудился на славу.

Они смотрят, блюют на собственные башмаки. А ты пересчитываешь монеты. И запираешь выручку в сундук.

Марк в Стипни.

– Он принес инструмент, – говорит Ричард. – Лютню.

– Скажи, пусть уберет.

Если Марк и был весел, то теперь погрустнел и смотрит с подозрением.

– Я думал, сэр, меня позвали вас развлечь, – говорит с порога.

– Так и есть.

– Решил, соберется большое общество.

– Вы знакомы с моим племянником, мастером Ричардом Кромвелем?

– В любом случае я с радостью для вас сыграю. Может быть, вы хотите, чтобы я послушал ваших детей-певчих?

– Не сегодня. В сложившихся обстоятельствах, боюсь, вы их перехвалите. Лучше присядьте и выпейте с нами вина.

– С вашей стороны было бы истинным благодеянием порекомендовать нам хорошего музыканта, умеющего играть на ребеке, – говорит Ричард. – Наш вечно пропадает в Фарнхеме, где осталась его семья.

– Бедный мальчик тоскует по дому, – произносит он по-фламандски.

– Не знал, что вы говорите на моем языке. – Марк удивленно поднимает глаза.

– Охотно верю. Иначе были бы осмотрительнее, рассуждая обо мне вслух.

– Уверяю вас, сэр, я не имел в виду ничего дурного.

Марк забыл слова, но, судя по лицу, помнит, что в выражениях не стеснялся.

– Вы предсказали, что меня повесят. – Он разводит руками. – Как видите, я жив-здоров, но пребываю в затруднении. И, несмотря на вашу нелюбовь ко мне, мне больше не к кому обратиться. Я прошу вас о милости.

Марк сидит, спина прямая, губы слегка разжаты, носок одного башмака смотрит на дверь, – больше всего на свете юноша хотел бы оказаться подальше отсюда.

– Видите ли, Марк, – он складывает ладони, словно перед статуей святого, – ни для кого не тайна, что мой господин король и моя госпожа королева в ссоре. И все, чего я хочу, – помирить их ради блага королевства.

Надо отдать ему должное: мальчишка не робкого десятка.

– А при дворе ходят слухи, что вы сблизились с врагами королевы, господин секретарь.

– Для того лишь, чтобы проникнуть в их замыслы.

– Верится с трудом.

Ричард ерзает на стуле.

– Настали тяжелые времена, – продолжает он. – С тех пор как закатилась звезда кардинала, не припомню такой напасти. Я не в обиде, Марк, что вы мне не доверяете, – нынче доверие не в чести. Я обращаюсь к вам потому, что вы близки к королеве, а другие джентльмены не станут мне помогать. Я могу щедро вознаградить вас, если вы намекнете, что тревожит королеву. Поняв, в чем причина ее страданий, я сумею их исцелить. Пока душа королевы неспокойна, едва ли она произведет на свет наследника. А если это случится, ах, тогда наши слезы высохнут.

Марк поднимает глаза.

– Стоит ли удивляться, что она страдает? – произносит юноша. – Королева влюблена.

– В кого?

– В меня.

Он, Кромвель, подается вперед, ставит локти на стол, прячет лицо в ладонях.

– Вы изумлены, – предполагает Марк.

Изумлен, но не только. Я думал, говорит он себе, что придется попотеть, но все оказалось куда проще. Все равно что срывать цветы на поляне.

Он опускает руки и широко улыбается:

– Вовсе нет. Ибо я наблюдал за вами, подмечал ее жесты, взгляды, иные проявления благосклонности. Если королева вела себя так на людях, то что позволяла себе наедине? Полагаю, женщины от вас без ума. Вы очень привлекательный юноша.

– Честно говоря, мы считали вас содомитом, – вставляет Ричард.

– Что еще за выдумки, сэр! – Марк заливается краской. – Я умею все, что умеет любой мужчина!

– Выходит, королеве пришлись по душе ваши умения? – спрашивает он с улыбкой. – Она испытала вас в деле и сочла достойным своей милости?

Взгляд юноши скользит, словно шелковая материя по стеклу.

– Не стану я это обсуждать.

– Разумеется. Но что мешает нам сделать собственные выводы? Королева – женщина опытная и вряд ли соблазнится неумехой.

– Мы, простолюдины, – говорит Марк, – кой в чем не уступаем благородным господам.

– Неудивительно, что благородные господа предпочитают скрывать от дам эту истину.

– Иначе, – подхватывает Ричард, – все герцогини только и резвились бы в лесу с дровосеками.

Он не может удержаться от смеха:

– Вот только герцогинь на свете изрядно меньше, чем дровосеков. Пришлось бы устроить состязание.

Марк смотрит на него, словно он изрек некую священную тайну.

– Хотите сказать, у королевы были еще любовники? Я никогда ее не спрашивал, я бы не посмел, но я знаю, они ревновали ко мне.

– Возможно, старые любовники ей опостылели? А Марк тут как тут. – Со знаменитой кромвелевской прямотой Ричард спрашивает: – Сколько раз?

– Должно быть, удобный случай представляется редко, – вставляет он. – Даже если фрейлины в сговоре.

– Фрейлины меня не любят, – говорит Марк. – Они станут отрицать мои слова. Им по душе Уэстон, Норрис, прочие господа. Я для них – пустое место, они гладят меня по голове и называют мальчиком на побегушках.

– Королева – ваш единственный друг, – говорит он, – зато какой! – Он делает паузу. – А теперь вы должны перечислить остальных. До сих пор вы назвали двоих.

Марк поднимает глаза, потрясенный тем, как изменился его тон.

– Ну же, перечислите всех. И отвечайте мастеру Ричарду. Сколько раз?

Под его взглядом Марк каменеет. Что ж, во всяком случае, у мальчишки был звездный час: удивить господина секретаря под силу немногим, по крайней мере из живых.

Он ждет.

– Возможно, вы правы, не доверяя словам. Хотите изложить ваше признание на бумаге? Должен сказать, Марк, мои клерки будут потрясены не меньше меня, наверняка даже наставят клякс. Думаю, ваши успехи поразят и королевский совет. Многие благородные господа будут вам завидовать. Едва ли вы дождетесь от них жалости. «Смитон, открой нам свой секрет!» – велят они, а вы зардеетесь и промямлите: ах, джентльмены, я не осмелюсь. Но вы осмелитесь, Марк, потому что вас заставят. Вы выложите все, сами или по принуждению.

Он отворачивается от Марка.

Юношу бьет дрожь: пять минут похвальбы в одной бессмысленной жизни – и, словно раздраженные торговцы, боги выставляют счет. До сих пор Марк жил в мире грез. В нем прекрасная принцесса однажды слышит звуки неземной красоты, выглядывает из окна замка и видит в лунном свете скромного музыканта с лютней. Впрочем, если под личиной музыканта не скрывается принц, историю ждет печальный финал. Мечта разбита, дверь открывается, вокруг хмурые лица – Стипни, теплые сумерки в начале весны, птичьи трели умолкли, где-то гремят засовы, табурет скрипит по полу, собака лает за окном, Томас Кромвель говорит:

– Нам давно пора ужинать, так что приступим без промедления, вот чернила и бумага. А это мастер Ризли, он будет записывать.

– Я не стану называть имен, – говорит юноша.

– Вы хотите сказать, кроме вас, у королевы не было любовников? Она вас обманула, Марк. Что меня не удивляет, ведь ей удалось обвести вокруг пальца самого короля.

– Нет. – Марк трясет головой. – Она чиста. Сам не знаю, что на меня нашло.

– Я тоже не знаю. Никто вас не неволил. Не принуждал, не обманывал. Вы сами все рассказали. Мастер Ричард может засвидетельствовать.

– Я беру свои слова обратно.

– Не получится.

Пауза, в темноте очертания комнаты расплываются, фигуры занимают места в пространстве сумерек.

– Я озяб, дайте огня, – говорит господин секретарь.

Простое указание, однако Марк решает, что огонь несут по его душу и сейчас его будут жечь. Юноша вскакивает с места и бросается к двери, пожалуй, первая здравая мысль за весь вечер, да только Кристоф, сама любезность и добродушие, разворачивает его обратно:

– А ну-ка сядь, красавчик.

Поленья уложены, но огонь не хочет заниматься. Наконец раздается привычный треск, и слуга удаляется, вытирая руки о фартук. Марк тоскливо смотрит ему вслед, завидуя последней кухонной служанке или мальчишке, который драит ночные горшки.

– Ах, Марк, – вздыхает господин секретарь, – мне говорили, тщеславие – грех, хотя чем тщеславие отличается от применения наших талантов, которые Библия велит не зарывать в землю? И вот мы здесь, вы и я, оба – кардинальские слуги в свое время. И если бы кардинал увидел нас здесь вместе, то, верно, удивился бы. Впрочем, к делу. Кто сменил вас в постели королевы? Норрис? Или у вас, доверенных слуг, было свое расписание?

– Я ничего не знаю. Я беру свои слова обратно. Я не стану называть имен.

– Несправедливо, если вам придется страдать одному. Ибо вина остальных несравнима с вашей. Король приблизил их к себе и осыпал милостями, они образованны и знатны, некоторые – в летах, в то время как вы молоды и простодушны и заслуживаете жалости не меньше, чем порицания. А теперь расскажите, как прелюбодействовали с королевой и об отношениях королевы с другими мужчинами. Если ваше признание будет скорым, полным, ясным и подробным, возможно, король проявит милосердие.

Едва ли Марк его слышит. Руки и ноги трясутся, юноша задыхается, глотает слезы и слова. Теперь главное не перемудрить: ясные вопросы, точные ответы.

– Вы видите этого человека? – спрашивает Ричард.

Кристоф показывает на себя, на случай если Марк не понял.

– Приятный малый, не правда ли? Можем оставить вас наедине на десять минут.

– Хватит и пяти, – отзывается Кристоф.

– Марк, мастер Ризли запишет то, что мы скажем, – вступает в разговор он, – но не то, что сделаем. Вы меня понимаете? Никто ничего не узнает.

– Пресвятая Дева, помоги мне, – вырывается у Марка.

– Мы можем отвести вас в Тауэр, на дыбу, – говорит Ризли.

– Ризли, позвольте вас на минуту? – Он знаком велит Зовите-меня выйти и за дверью обращается к нему вполголоса: – Никогда не упоминайте заранее о природе боли. Как говорил Ювенал, нет мучителя страшней разума. К тому же все это пустые угрозы. Я не пошлю Марка на дыбу. Не хочу, чтобы его принесли в суд на руках. Пытать этого несчастного – все равно что травить мышонка.

– Вы меня устыдили, – говорит Ризли.

Он кладет руку на плечо Зовите-меня:

– Не важно, вы держались отлично.

Эта работа не для новичков. Он помнит тот день в кузне, когда железо обожгло ему кожу. Он даже не пытался устоять перед болью: челюсти разжались, крик отразился от стен. Отец бросился к нему, велел скрестить руки, промыл рану, приложил мазь. Позже Уолтер скажет: «Все через это проходят. Будет тебе наука, как слушать отца, а не своевольничать».

Вернувшись, он спрашивает Марка:

– Вы знаете, что боль учит?

Впрочем, уточняет он, чтобы учиться у боли, нужно знать, этот день – не последний: что толку в ученье, если вас замучают до смерти? Возможно, какой-то прок от страданий выйдет. Посвятите их несчастным душам в чистилище, если верите в чистилище. Впрочем, что подходит для святых мучеников, чьи души сияют ослепительной белизной, не подходит для Марка Смитона, грешника и прелюбодея.

– Никому ваша боль не нужна, Марк, – говорит он. – Она не нужна Господу, а мне и подавно. Что мне проку от ваших криков? Я хочу услышать связную речь, которую можно записать. Вы уже все сказали и скажете вновь. Никто вас не неволил. Вы довольно грешили. Не заставляйте грешить нас.

Возможно, не поздно еще потрясти воображение мальчишки, в подробностях живописав, что ему предстоит: путь из темницы к месту пыток, мучительное ожидание, пока веревку будут разматывать, а безвинное железо раскалять на огне. Все, что тревожит ваш разум, уйдет, уступая место слепому ужасу. Тело охватит трепет, ноги откажут, дыхание участится. Глаза еще видят, уши слышат, но вы не сознаете ни звуков, ни образов. Время сбилось с хода, и мгновения кажутся днями. Лица мучителей нависают над вами, словно лица гигантов, или, напротив, маячат вдали, словно крошечные, еле различимые точки. Приведите его, усадите, пора. Простые, незатейливые слова, но, если вам суждено выжить, они всегда будут напоминать о боли, и только о ней.

Железо, выхваченное из огня, шипит. Веревка свернулась, словно змея, и ждет своего часа. Вам больше не на что надеяться. Вы не можете говорить, язык раздулся, заполнил рот, а слова съедают сами себя. Вы заговорите потом, когда вас отнесут в каземат и бросят на солому. Я выжил, скажете вы, я выстоял. Жалость и любовь к себе переполнят ваше сердце, первое проявление доброты – одеяло или глоток вина – и слова польются рекой. Вас отвели в комнату пыток не ради того, чтобы вы одумались, а ради того, чтобы вы прочувствовали. И в самом конце чувства переполнят вас.

Впрочем, с Марка уже довольно. Юноша поднимает глаза и говорит:

– Господин секретарь, повторите, каким должно быть мое признание. Ясным… каким еще? Там было четыре слова, три я забыл.

Марк запутался в колючей изгороди слов, и чем сильнее рвется, тем глубже впиваются шипы. Возможно, потребуется переводить, хотя по-английски юноша всегда говорил с похвальной беглостью.

– Но, сэр, я не могу свидетельствовать о том, чего не видел.

– Не можете? Тогда придется вам заночевать в моем доме. Кристоф за вами присмотрит. Утром вы почувствуете необыкновенный прилив сил и вспомните все в мельчайших подробностях. Вы поймете, что не в ваших интересах покрывать джентльменов, повинных в том же грехе. Не сомневайтесь, окажись эти благородные господа на вашем месте, они и пальцем не шевельнули бы ради вашего спасения.

Он смотрит, как Кристоф за руку, словно дурачка, уводит Марка, знаком отпускает Ричарда и Зовите-меня ужинать, намереваясь присоединиться к ним позже, но обнаруживает, что есть не хочется. Если только самой простой еды, из детства, вроде салата из портулака: его листья рвали с утра и оставляли до вечера в мокрой тряпице. Тогда он ел их за неимением лучшего, ел и не наедался. Теперь обходится малым. Когда умер Вулси, он пристроил большинство кардинальских слуг, многих взял к себе в дом. Если бы Марк не вел себя так вызывающе, он подыскал бы для него местечко, и юноша был бы при деле – не то что сейчас.

Домочадцы Кромвеля подняли бы ужимки Марка на смех, и со временем музыкант обзавелся бы манерами, приличествующими его полу, а его талантам нашлось бы применение и в других домах. Вместо того чтобы тратить лучшие годы, обивая порог Анниной спальни в надежде на мимолетную бездумную ласку – легкое касание локтем, выдернутое из шляпы перо, – юноша научился бы вести себя с достоинством, беречь время, копить деньги и ценить женскую добродетель.

В полночь, когда дом затихает, приходит послание от короля – поездка в Дувр отменяется. Турнир, однако, состоится. Заявлен и Норрис, и Джордж Болейн. Один на стороне зачинщиков, второй – на стороне тех, кто примет вызов: авось покалечат друг друга.

Ему не спится, мысли теснятся в голове. Он думает, никогда я не проводил ночи без сна, терзаемый любовным томлением, хотя поэты утверждают, что таков заведенный порядок. Теперь я не могу сомкнуть глаз из-за чувства, противоположного любви. Впрочем, он не испытывает к Анне ненависти. И даже к Фрэнсису Уэстону, не больше, чем к назойливой мошкаре. Скорее удивление, что Господь создал такую гнусь.

Ему жалко Марка, но Марк – не ребенок: в его годы я пересекал моря и границы. Дважды вопил в канаве от боли: один раз от папашиной руки, другой – от руки испанца, на поле сражения. Когда мне было столько, сколько сейчас Марку и Фрэнсису Уэстону, подвизался в банкирских домах Портинари и Фрескобальди, а в возрасте Джорджа Болейна представлял их интересы в других европейских странах, взламывал двери в Антверпене, вернулся в Англию другим человеком. Я изменил родному языку, а после обнаружил, что его обогатила эта измена. Я вверил свою судьбу кардиналу, женился, начал выступать в суде, я обращался к судьям с улыбкой, прикрывая напором и красноречием отсутствие опыта, и судьи радовались, что я улыбаюсь, а не луплю их по голове, и почти всегда решали дело в мою пользу. То, что ты полагаешь несчастьем, зачастую оказывается чем-то другим. Почти все можно изменить: вылезти из любой канавы, найти путь, если ты в силах его разглядеть.

Он вспоминает тяжбы, о которых не думал годами. Был ли справедлив приговор? Не покривил ли он душой?

Интересно, если бы он уснул, что бы ему приснилось? Только в снах он остается наедине с самим собой. Томас Мор учил: выстрой в доме убежище и не пускай туда никого. Впрочем, Мор ни перед кем не стеснялся захлопнуть дверь.

Невозможно отделить того, кем ты бываешь на публике, от того, кем предстаешь перед своими. Мор думал, что у него получится, но в конце жизни приводил в Челси людей, которых считал еретиками, чтобы допросить с пристрастием в кругу чад и домочадцев. Ты можешь закрыться у себя в кабинете, однако шорохи, шепот и растущее недовольство снаружи не позволят тебе уединиться: он принадлежит нам, когда он выйдет? Тебе не дано заткнуть уши, чтобы не слышать шаркающей поступи большой политики.

Повернувшись на бок, он решает прочесть молитву. Посреди ночи его будит крик, больше похожий на возглас ребенка, которому приснился страшный сон, чем на вопль взрослого. Со сна он удивляется: разве в доме нет женщин, чтобы присмотреть за детьми? Потом вспоминает про Марка. Что с ним делают? Я же не велел его трогать.

Он не встает, уверенный, что домочадцы не осмелятся нарушить его приказ. Интересно, спят ли сейчас в Гринвиче? Арсенал расположен неподалеку от дворца, и в последние часы перед турниром там вовсю стучат молотки. Основные работы – ковка, сварка, полировка – завершены, осталось кое-что склепать, подогнать, смазать, дабы ублажить придирчивых участников.

Зачем я разрешил Марку расхвастаться, позволил ему выдать себя? Ведь я мог упростить дело, мог просто сказать, что хочу услышать, а потом запугать. Однако я сам поощрил его, сделал так, чтобы Марк увяз с потрохами. Если юноша сказал правду об Анне, он виновен. Если солгал, вряд ли на нем нет вины. При необходимости я готов прибегнуть к насилию. Во Франции пытать заключенных так же естественно, как присаливать пищу. В Италии их пытают на площадях на потеху толпы. В Англии пытки не поощряются, но, чтобы обойти запрет, хватит легкого кивка королевской головы. В Тауэре есть дыба. Никому не дано выдержать пытку. Принцип действия дыбы слишком очевиден, поэтому большинству хватает взгляда.

Нужно сказать Марку. Юноша будет думать о себе лучше.

Он кутается в простыню. В следующее мгновение в дверь входит Кристоф. Щурясь, он садится на кровати.

– Боже, я всю ночь не сомкнул глаз. Это Марк кричал?

Кристоф хохочет:

– Мы заперли его в чулане, я сам придумал. Помните, когда я впервые увидел звезду, то спросил, что за штука, хозяин, вся в остриях. Решил, что пыточное устройство. Темно там, в чулане. Вот Марк и налетел на звезду, а потом павлинье перышко проехалось по щеке. Бедняга решил, что его заперли в темноте с привидением.

– Ни на минуту вас не оставишь, – ворчит он.

– А вы, часом, не заболели, хозяин? Не приведи господь.

– Нет, но чувствую себя разбитым после бессонной ночи.

– Натяните одеяло на голову и лежите, как убитый, – советует Кристоф. – А я вернусь через час с хлебом и элем.

Марк вываливается из чулана с посеревшим лицом, весь в перьях, но не павлиньих – на нем легкий пушок с ангельских крыл и золотая краска, которой красят мантии волхвов. Имена вылетают изо рта так стремительно, что едва ли Марк осознает, кого назвал. У юноши подгибаются колени, и Ричард вынужден его поддерживать.

Никогда прежде он не допускал такой оплошности – напугать кого-нибудь чересчур сильно.

Имя «Норрис» угадывается в жалком лепете юноши, затем «Уэстон», чем дальше, тем больше. Имена придворных сменяют друг друга, сливаются в одно, он слышит имя «Брертон» и готов поклясться, что Марк называет и Кэрью, и Фицуильяма, и королевского елемозинария, и архиепископа Кентерберийского. Разумеется, юноша не забывает упомянуть его самого и договаривается до того, что обвиняет Анну в адюльтере с собственным мужем.

– Томас Уайетт! – восклицает Марк.

– Нет, только не Уайетт.

Кристоф наклоняется и костяшками пальцев щелкает Марка по виску. Марк замолкает, в поисках источника боли удивленно обводит комнату глазами. Затем снова затягивает свою бесконечную песню, упомянув всех, от джентльменов до пажей, пока не добирается до никому не известных имен, каких-то поварят, которых знал в прошлой, низкой жизни, до того как судьба забросила его на порог королевской опочивальни.

– Отведите его обратно к привидению, – велит он.

Марк вскрикивает и умолкает.

– Сколько раз вы были с королевой?

– Тысячу, – отвечает Марк без запинки.

Кристоф легонько шлепает юношу по щеке.

– Три или четыре раза, – поправляется тот.

– Благодарю вас.

– Что со мной будет? – спрашивает Марк.

– Это решит суд.

– А с королевой?

– Это решит король.

– Ничего хорошего, – улыбается Ризли.

Он оборачивается к Зовите-меня:

– А вы ранняя пташка, Ризли.

– Мне не спалось. Можно вас на два слова, сэр?

Теперь уже Ризли вызывает его для конфиденциального разговора.

– Напрасно вы решили выгораживать Уайетта, сэр, – хмуро изрекает Зовите-меня. – Вы слишком близко к сердцу принимаете роль названого отца. Все равно его не спасти. При дворе уже много лет болтают о его связи с Анной. Уайетт – первый среди подозреваемых.

Он кивает. Не так-то просто объяснить юнцу вроде Ризли, за что он ценит Уайетта. Ему хочется сказать: хоть вы с Ричардом Ричем и славные молодые люди, куда вам обоим до него. Уайетт не произносит речей из удовольствия послушать свой голос, не вступает в спор из желания доказать свое превосходство. Не сочиняет любовных стихов сразу шести дамам, как Джордж Болейн, надеясь заманить в темный угол хотя бы одну и воткнуть в нее свое жало. Уайетт пишет, когда хочет предостеречь или осудить. Не признаться в своих чувствах, но скрыть их. Ему ведома честь, но неведомо бахвальство. Уайетт – вышколенный придворный, однако прекрасно знает этому цену. Изучает мир без презрения, принимает без отрицания. Он утратил иллюзии, однако не расстался с надеждами. Его глаза открыты, а уши слышат то, что ускользает от слуха остальных.

Однако подобное объяснение – не для Ризли.

– Не Уайетт, – говорит он, наскоро состряпав объяснение, которое Ризли способен понять, – стоял между мной и королем. Не Уайетт выставлял меня из королевских покоев, когда мне требовалась подпись короля. Не он порочил меня, вливая свой яд Генриху в уши.

Мастер Ризли внимает с неподдельным любопытством:

– Я понял. Не важно, кто виновен, важно, чья виновность выгодна вам. – Зовите-меня улыбается. – Я восхищаюсь вами, сэр. Ваша ловкость не знает границ, и вам неведомы пустые угрызения совести.

Он не уверен, что ему приятно восхищение Ризли, по крайней мере в этом вопросе.

– Возможно, некоторые джентльмены, – говорит он, – смогут оправдаться. Или паче чаяния убедить короля в своей верности. Мы не священники, нам не нужны исповеди. Мы – судейские, правда для нас имеет ценность лишь в той части, которая нам выгодна.