Введите обвиняемых Мантел Хилари
Грегори молча смотрит на него:
– Она женщина, я не выдержу.
– Я буду рядом и покажу тебе, что ты можешь выдержать. Смотреть необязательно. Когда душа разлучается с телом, мы встаем на колени, опускаем глаза и молимся.
Эшафот установлен на ровном месте, где раньше устраивали турниры. Отряд из двухсот йоменов призван охранять процессию. Вчерашнее недоразумение, смятение, проволочки забыты: сегодня все должно пройти как по маслу. С раннего утра он у эшафота, оставив Грегори в комендантских покоях, где собираются шерифы, олдермены, чиновники и знать. Он ставит ногу на ступени, проверяя прочность. Один из рабочих, посыпающих опилками эшафот, говорит: не сомневайтесь, сэр, выдержат, мы все утро бегаем вверх и вниз, но можете убедиться сами. Когда он поднимает глаза, палач уже здесь, разговаривает с Кристофом. Палач молод, одет с иголочки, приличное жалованье позволяет ему выглядеть настоящим джентльменом, и его непросто отличить от прочих чиновников. Это задумано, чтобы не испугать королеву раньше времени, а если одежда испачкается, что ж, эту потерю легко возместить. Он подходит к палачу:
– Как вы это сделаете?
– Я удивлю ее, сэр. – Переходя на английский, молодой человек показывает на свои ноги. На них мягкие домашние туфли. – Она не знает, как выглядит мой меч. Я спрячу его в соломе, отвлеку ее, она не успеет сообразить, с какой стороны я подойду.
– Покажите меч мне.
Палач пожимает плечами:
– Как вам будет угодно. Должно быть, вы Кремюэль? Мне говорили, вы тут за главного. Они шутили, если при виде ее уродства я упаду без чувств, есть человек, который подхватит меч, и зовут его Кремюэль, только он способен срубить Гидре голову, хотя я не знаю, кто такая Гидра. Они объяснили, что это ящерица или змея и вместо отрубленной головы у нее отрастают две.
– Ну уж нет, не надейтесь, – говорит он.
С Болейнами покончено раз и навсегда.
Меч тяжелый, двуручный, почти четыре фута в длину: два дюйма шириной, закругленное острие, двойное лезвие.
– Приходится упражняться, – говорит палач, крутнувшись на месте, как танцор. Он высоко поднимает руки, складывая ладони, словно сжимает меч. – Каждый день брать меч в руки, хотя бы ради практики. В любое время твои услуги могут понадобиться. В Кале казнят не слишком часто, но приходится путешествовать.
– Хорошее ремесло, – говорит Кристоф. Ему неймется подержать меч в руках, но он, Кромвель, еще не готов ему позволить.
– Мне сказали, я могу заговорить с ней по-французски, и она поймет.
– Можете.
– Кто-то должен предупредить ее, что придется встать на колени. Сами видите, тут нет плахи. Она должна выпрямиться. Если не будет дергаться, через мгновение все будет кончено. Если нет, порублю ее на куски.
Он возвращает меч:
– Я за нее ручаюсь.
– Все случится между двумя ударами сердца. Она ничего не поймет. Миг – и она в вечности.
Они уходят.
– Хозяин, – говорит Кристоф по дороге, – палач сказал мне, чтобы женщины обернули ее юбки вокруг ног, когда она опустится на колени. Если она упадет неудачно, весь свет увидит то, что видели столько благородных джентльменов.
Он не бранит мальчишку за грубость. Кристофер прав. И когда время придет, женщины разберутся, что делать. Наверняка обговорят это заранее.
Фрэнсис Брайан возникает перед ним, дымясь внутри кожаного джеркина.
– Что, Фрэнсис?
– Мне поручили, как только ее голова слетит с плеч, скакать с новостью к королю и мистрис Джейн.
– Зачем? – интересуется он холодно. – Они боятся, что палач промахнется?
На часах около девяти.
– Вы завтракали? – спрашивает Фрэнсис.
– Я всегда завтракаю.
Интересно, завтракал ли король?
– Генрих почти не говорит о ней, – сообщает Фрэнсис Брайан. – Только недоумевает, как такое могло с ним случиться. Оглядываясь на прошедшие десять лет, он не понимает, что на него нашло.
Они молчат.
– Смотрите, ведут, – говорит Фрэнсис.
Мрачная процессия движется через ворота: представители городской власти, олдермены, чиновники, за ними следуют стражники. В середине – королева в окружении сопровождающих женщин. На ней платье темного дамаста, короткая накидка из горностая, на голове старомодный гейбл: хитроумный способ, как решат многие, спрятать лицо. Накидка из горностая, неужели та самая? В нее куталась Екатерина, когда я видел ее незадолго до смерти, вспоминает он. Этот мех – последний трофей Анны. Три года назад она вышагивала на коронацию по синей ткани, расстеленной во всю длину аббатства, еле передвигаясь под тяжестью плода, заставляя сердца зрителей биться учащенно; теперь шагает по жесткой земле, в туфельках, тонкая и пустая, и множество рук готовы поддержать ее, чтобы в целости и сохранности доставить туда, где ей предстоит умереть. Один или два раза королева замедляет шаг, и вся процессия вынуждена остановиться, но она не спотыкается, а оглядывается.
– Не знаю почему, – говорит Кранмер, – но она верит, что надежда есть.
Лица дам скрыты под вуалями, даже лицо леди Кингстон: не хотят, чтобы это утро наложило отпечаток на всю их жизнь, чтобы мужья и воздыхатели, глядя на них, думали о смерти.
Грегори занял место рядом с ним. Сына трясет, он чувствует его дрожь, кладет руку в перчатке Грегори на плечо. Ричмонд узнает его, юный герцог стоит на видном месте рядом с тестем, Норфолком. Суррей что-то шепчет на ухо отцу, но тот смотрит прямо перед собой. Как дом Говардов дошел до такой жизни?
Одна из женщин снимает с королевы накидку, под ней – худенькая фигурка, мешок костей. Королева не выглядит грозным врагом Англии, но внешность обманчива. Будь это во власти Анны, Екатерина сейчас стояла бы там, где стоит она. И юная Мария, и, разумеется, он, стаскивая одежду в ожидании грубого английского топора.
– Это продлится всего мгновение, – говорит он сыну.
По пути к эшафоту Анна раздавала милостыню, теперь бархатный мешочек опустел. Она просовывает в него руку и выворачивает наизнанку жестом экономной кумушки, проверяющей, не завалялось ли чего внутри.
Одна из женщин протягивает руку, Анна, не глядя, передает ей мешочек и подходит к краю эшафота. Помедлив, глядя куда-то поверх толпы, начинает говорить. Толпа подается вперед, но не более чем на несколько дюймов, все глаза устремлены на нее. Голос королевы едва слышен, слов почти не разобрать, речь соответствует моменту: «…молиться за короля, славного, добродетельного и великодушного правителя…» Слова, которые должны быть произнесены, ведь даже сейчас может появиться королевский посланник.
Анна переводит дух… но нет, она закончила. Ей больше нечего сказать, и теперь от смерти ее отделяют несколько мгновений. Она вдыхает, на лице изумление. Аминь, произносит она, аминь. Голова опускается. Кажется, Анна пытается совладать с дрожью, сотрясающей тело с головы до пят.
<>Одна из женщин под вуалью подходит к ней сбоку, что-то говорит. Трясущимися руками Анна легко снимает жесткий головной убор, – должно быть, думает он, чепец держался сам по себе, без булавок. Волосы собраны в шелковую сетку на затылке, она встряхивает головой, подхватывает локоны, одной рукой поднимает над головой и свертывает в кольцо. Ей подают льняной чепец, и Анна надевает его. Кажется, что чепец не удержит волосы, но страхи напрасны, – вероятно, она готовилась. Но теперь Анна смотрит вопросительно, словно ждет указаний. Тянет чепец вверх, возвращает на место. Она явно не знает, что делать дальше, не знает, завязать ли тесемки: будет ли чепец держаться сам, или у нее в запасе несколько ударов сердца, чтобы затянуть узел. Палач выступает вперед, Анна замечает его – и ее взгляд застывает. Француз преклоняет колено, прося прощения. Это формальность, колено едва касается соломы. Затем знаком велит встать на колени ей и, когда Анна повинуется, отступает, словно не желая касаться даже края ее одежд. На вытянутой руке палач передает сложенный кусок ткани одной из женщин, затем поднимает руку к лицу, показывая, что надлежит сделать. Он надеется, что эта женщина – леди Кингстон. Помощница действует быстро и умело, но, когда мир меркнет перед глазами, Анна издает слабый звук. Ее губы шепчут молитву. Француз знаком велит женщинам отойти. Они удаляются, опускаются на колени, одна почти валится на землю, остальные ее поддерживают. Несмотря на вуали, каждый может видеть их руки, беспомощные голые руки, когда дамы подбирают юбки, словно пытаясь уменьшиться в размерах, уцелеть. Королева остается одна, одна, как никогда в жизни. Она говорит, Христе, помилуй мя, Иисусе, помилуй мя, Господи, прими мою душу. Затем поднимает руку, пальцы снова тянутся к чепцу, и он думает: опусти руку, ради Христа, опусти… Палач бросает:– Подайте меч.
Голова в повязке слепо озирается по сторонам. Палач стоит позади Анны, она не чувствует его. Из толпы раздается стон. Становится тихо, затем тишину пронзает звук, похожий на резкий вдох или свист сквозь замочную скважину: телу отворяют кровь, маленькое и плоское, оно обращается алой лужей.
Герцог Суффолкский до сих пор на ногах. Как и Ричмонд. Остальные встают с колен. Палач скромно отвернулся и уже отдал меч. Его помощник подходит к телу, но женщины успевают раньше, загородив ему проход.
– Обойдемся без мужчин! – со злобой бросает одна.
Он слышит голос Суррея:
– Довольно мужчины носили ее на руках.
Милорд, обращается он к Норфолку, угомоните вашего сына, пусть убирается. Ричмонд выглядит скверно. Грегори подходит к юному графу, кланяется и говорит запросто, как ровеснику: милорд, давайте уйдем отсюда. Знать бы, почему Ричмонд не преклонил колен. Возможно, поверил слухам, будто королева собиралась его отравить, и не счел нужным оказать ей последнюю честь. Другое дело Суффолк. Старого вояку ничем не проймешь, Брэндон – давний враг Анны, на поле битвы повидал немало крови, хотя едва ли столько.
Кажется, Кингстон не озаботился подумать о похоронах.
– Дай бог, – говорит он, Кромвель, ни к кому в особенности не обращаясь, – чтобы комендант не забыл приспустить флаги.
– Их приспустили два дня назад, сэр, когда хоронили ее брата, – отвечает кто-то.
За прошедшие дни комендант немало навредил своей репутации, хотя король держал его в неведении до последней минуты, и, как впоследствии признается сам Кингстон, все утро ему казалось, что вот-вот прибудет посланник из Уайтхолла: даже когда королева всходила на эшафот, даже когда снимала чепец. Кингстон не подумал о гробе, поэтому срочно освобождают деревянный сундук из-под стрел. Еще вчера сундук с содержимым собирались отправить в Ирландию, и каждую отдельную стрелу наточили нести смерть. Теперь на сундук глазеет толпа, он стал гробом для мертвого тела, достаточно широким для тщедушной королевы. Палач пересекает эшафот, поднимает отрубленную голову, заворачивает в льняную ткань, словно новорожденного, и ждет кого-нибудь, кто примет его ношу. Женщины сами опускают безжизненное тело в сундук. Одна из них забирает голову у палача и кладет в ноги трупа – больше в сундуке места нет. Затем женщины, перепачканные свежей кровью, выпрямляются и с достоинством уходят, сомкнув ряды, словно солдаты.
Вечером в Остин-фрайарз он пишет письма во Францию, Гардинеру. Епископ за границей: притаившийся зверь точит когти, готовясь к прыжку. Убрать его с глаз долой было победой. Знать бы, как долго ему удастся удерживать Гардинера на расстоянии.
Жаль, что рядом нет Рейфа, который сейчас с королем или с Хелен, в Стипни. Он привык полагаться на Рейфа и никак не смирится с новым распорядком. Все ждет, что раздастся его голос или звуки шуточной потасовки, которую затеяли Рейф, Ричард и Грегори: пытаются спустить друг друга с лестницы или притаились за дверью, чтобы неожиданно выпрыгнуть из-за угла, – забавы, которыми не гнушаются мужчины двадцати пяти – тридцати лет, когда поблизости нет родственников постарше. Вместо Рейфа с ним мастер Ризли, вышагивает по комнате. Зовите-меня уверен, что следует на манер летописца изложить события дня или хотя бы поведать миру о собственных переживаниях.
– Я словно стоял на высокой скале, спиной к морю, а передо мной полыхала равнина.
– Серьезно, Зовите-меня? Так не стойте на ветру, лучше выпейте со мной вина, которое прислал из Франции лорд Лайл. Я держу его для себя.
Зовите-меня принимает чашу:
– Я слышу запах пожарищ. Горят дома. Падают башни. Ничего не осталось, кроме пепла. Одни обломки.
– Обломки всегда на что-то сгодятся.
Обломки кораблекрушения вещь полезная: спросите любого жителя прибрежных земель.
– Вы толком не ответили на мой вопрос, – говорит Ризли. – Почему вы позволили Уайетту избежать суда? Только ради дружбы?
– Вижу, вы не слишком цените дружеские узы.
Он ждет, когда Ризли осознает его слова.
– И все же, – не унимается Зовите-меня, – я понимаю, Уайетт не представлял для вас угрозы, не презирал вас, не унижал. Уильям Брертон славился высокомерием, многих осаживал, стоял у вас на пути. Гарри Норрис, юный Уэстон, они мешали вам, и теперь вы можете поставить рядом с Рейфом своих людей. И Марк, это ничтожество, без него воздух станет чище. Падение Джорджа Рочфорда заставит остальных Болейнов держаться тише, а монсеньор теперь и носа не высунет из деревни. Императору все происшедшее только на руку. Жалко, что лихорадка помешала послу прийти, ему бы понравилось.
Вряд ли, думает он. Шапюи брезглив. Но ты должен, если потребуется, встать с постели, чтобы самому увидеть результат того, чего так долго желал.
– Теперь в Англии воцарится мир, – произносит Ризли.
Слова Зовите-меня вызывают в памяти что-то знакомое. Кажется, так говорил Томас Мор? «Спокойствие курятника, когда лисицы след простыл»? Он видит разодранные тушки, одни убиты ударом мощной лапы, остальные задавлены и искусаны, когда лисица в панике металась по курятнику, а куры заполошно трещали крыльями: растерзанные тушки обмоют, а следы от алых перьев впитаются в стены и пол.
– Все актеры мертвы, – говорит Ризли. – Все четверо, тащившие кардинала в ад, и бедный Марк, сочинивший балладу об их деяниях.
– Все четверо, – говорит он. – Все пятеро.
– Один джентльмен спросил меня: если Кромвель поступает так с мелкими врагами, то что он готовит королю?
Он стоит, глядя в темнеющий сад: вопрос, словно острый нож, вонзился между лопаток. Единственный из подданных короля осмелится спросить. Единственный решится оспаривать его преданность королю, преданность, которую он выказывает ежечасно.
– Надо же, – наконец произносит он, – Стивен Гардинер называет себя джентльменом.
Возможно, в маленьких мутных стеклах Зовите-меня наблюдает неясное отражение: смятение и страх – чувства, которые нечасто увидишь на лице господина секретаря. Ибо если Гардинер так думает, то кто еще?
– Ризли, – говорит он, – надеюсь, вы не ждете, что я буду растолковывать вам мотивы своих поступков? Если выбрал путь, не оправдывайся. Господу ведомо, я всегда желал нашему господину королю только добра. Мое дело – служить и повиноваться. И если вы возьмете на себя труд всмотреться в меня пристальнее, то увидите, что это так.
Он оборачивается, когда чувствует, что готов показать Ризли свое лицо. Его улыбка неумолима.
– Пейте за мое здоровье, – произносит он.
III
Трофеи
Лондон, лето 1536 г.
Король спрашивает:
– Что сталось с ее одеждой? С ее чепцом?
Он отвечает:
– Их забрали служители Тауэра. Таков обычай.
– Выкупите все, – приказывает король, – и сожгите. Я хочу точно знать, что ничего не осталось.
И еще говорит:
– Соберите все ключи от моих личных покоев. Здесь и в других дворцах. Все ключи от всех комнат. Я хочу поменять замки.
Повсюду новые слуги либо старые на новых должностях. Генри Норриса в королевских покоях сменил Фрэнсис Брайан и будет теперь получать пенсион в сто фунтов. Юный герцог Ричмонд назначен канцлером Честера и Северного Уэльса, а также (вместо Джорджа Болейна) лордом – хранителем Пяти портов и коннетаблем Дувра. Томас Уайетт выпущен из Тауэра и пожалован пятьюстами фунтами. Эдвард Сеймур стал виконтом Бошемом. Ричард Сэмпсон – епископом Чичестерским. Вдова Фрэнсиса Уэстона объявила, что снова выходит замуж.
Он обсудил с братьями Сеймурами девиз, который возьмет себе Джейн. Сошлись на «Повиноваться и служить».
Рассказывает о девизе Генриху. Улыбка, кивок, полное одобрение. Голубые глаза короля безмятежны. Всю осень этого тысяча пятьсот тридцать шестого года на витражах, на каменной и деревянной резьбе белых соколов будут заменять на фениксов, геральдических львов обезглавленной женщины – на леопардов Джейн Сеймур. Экономия расходов: достаточно исправить животным головы и хвосты.
Венчание проходит быстро и без помпы, в королевиных покоях Уайтхолла. Между Джейн и королем обнаружилось дальнее родство, но все нужные разрешения получены.
Перед церемонией Генрих выглядит печальнее, чем положено жениху в такой день. Прежнюю королеву не вспоминает: она в могиле уже десять дней, а Генрих и словом ее не помянул. «Не знаю, Сухарь, будут ли у меня еще дети, – говорит король. – Платон учит, что наилучшее потомство рождается у мужчин от тридцати до тридцати девяти лет. Я уже вышел из этого возраста. Мои лучшие годы позади. Куда они ушли, не знаю».
Король чувствует, что судьба недодала ему обещанного. «Когда умер мой брат Артур, отцовский астролог предрек мне счастливое царствование, богатство и много сыновей».
По крайней мере, вы богаты, думает он, а если будете держаться меня – станете несравненно богаче. Где-то в вашем гороскопе присутствовал Томас Кромвель.
От покойницы остались долги, которые надо возвращать, около тысячи фунтов, – их покроет конфискованное имущество. Она задолжала своим скорняку и чулочнику, плетельщицам и торговцу льняным товаром, аптекарю, шорнику, красильщику, кузнецу и булавочнику. Статус ее дочери под вопросом, однако девочка хорошо обеспечена золотыми подзорами для кровати, а также чепчиками белого и пурпурного атласа с золотой отделкой. Королевиной вышивальщице причитается пятьдесят пять фунтов, и хорошо видно, на что пошли деньги.
Палачу-французу уплачено двадцать три фунта с лишним, но это расход, который едва ли повторится в будущем.
В Остин-фрайарз он берет ключи и заходит в каморку, где хранится Рождество, где плакал от страха запертый Марк. Крылья из павлиньих перьев придется уничтожить. Падчерица Рейфа едва ли спросит о них в следующее Рождество – дети не помнят, что было год назад.
Вытряхнув крылья из мешка, он растягивает холстину, подносит ее к свету и видит прореху. Теперь понятно, как перья вылезли и щекотали лицо покойника. Они облезлые, как будто погрызенные, яркие павлиньи глазки поблекли. Да и вообще – пустая безделица, ничего ценного.
Он думает о своей дочери Грейс. Думает: изменяла ли мне жена? Когда я уезжал по кардинальским делам, а это случалось часто, утешалась ли она с торговцем, у которого покупала шелк? Или, как многие женщины, со священником? Вспоминая Лиз, ему трудно в такое поверить. Однако у нее было грубое лицо, а у Грейс – прекрасное, с тонкими чертами. Сейчас оно видится смутно – смерть забирает воспоминания одно за другим, оставляя лишь тонкий налет праха.
Он спрашивает Джоанну, сестру покойной жены:
– Как ты думаешь, у Лиз были другие мужчины? Я хочу сказать, в пору нашего брака.
Джоанна негодует:
– Да как ты мог подумать? Гони эту мысль туда, откуда пришла.
Он пробует последовать совету, но не может отделаться от чувства, что Грейс ушла от него еще дальше. Она умерла совсем маленькой, он даже не успел заказать портрет. Ее одежда, ее мяч и деревянная кукла давным-давно розданы. А вот от его старшей дочери Энн осталась тетрадь. Иногда он достает ее и читает выведенное твердым почерком имя. Энн Кромвель. Тетрадь Энн Кромвель. Разглядывает рыбок и птиц, которых она рисовала на полях, русалок и грифонов. Он держит тетрадь в деревянной шкатулке, обитой изнутри и снаружи красной кожей. Крышка выцвела до бледно-розовой, и, только подняв ее, видишь прежнее карминно-красное нутро.
Короткие летние ночи он проводит за письменным столом. Бумага драгоценна, поэтому черновики не выкидывают, а переворачивают и пишут на обороте. Часто он берет старые листы и видит беглые записи канцлеров, давно обратившихся в прах, министров-епископов, спящих под мраморными плитами с перечнем их заслуг. Поначалу, когда он вот так натыкался на записи кардинала – короткий расчет, брошенный черновик, – сердце сжималось, вынуждая отложить перо и ждать, когда схлынет пароксизм горя. Теперь он привык к этим встречам, но сегодня, перевернув лист и увидев почерк кардинала, в первый миг не узнает его, как будто свет, падающий под непривычным углом, изменил очертания букв. Это мог написать кто-нибудь полузнакомый, должник или заимодавец, с которым ему случилось вести дела месяца два назад, либо смиренный писарь, строчащий под диктовку хозяина.
Он придвигает документ чуть ближе к дрожащему пламени свечи, и слова обретают привычные очертания – их вывела рука человека, которого уже давно нет. Днем он, Кромвель, думает только о будущем, но иногда по ночам воспоминания приходят и смущают его покой. Однако… Следующая задача – помирить короля и леди Марию, пока Генрих не убил дочь и, что важнее, пока сторонники Марии не убили его. Он помог им занять места в новом мире, мире без Анны Болейн, а они решили, что сумеют обойтись без Томаса Кромвеля. Они насытились за его пиршественным столом и хотят смести хозяина вместе с объедками. Но это его стол; он, Кромвель, стоит среди обглоданных костей. Пусть только попробуют его свалить! Они увидят, что он закован в броню, как моллюск, и, как моллюск, прирос к своему месту. Ему надо писать законы, принимать меры, служить народу и королю; он намерен получать титулы и почести, строить дома, и, кто знает, может быть, у него еще будут дети. Он женит Грегори, и внуки заменят ему умерших дочерей. Он воображает, как стоит в луче света и держит младенца – так, чтобы видели покойники.
Он думает: как ни старайся, однажды меня не станет, а по нынешним временам это может случиться скоро. Здоровьем меня Бог не обидел, но фортуна переменчива – либо враги доконают, либо друзья. Когда час придет, я могу сгинуть быстрее, чем высохнут чернила. От меня останется гора документов, и те, кто займет мое место – допустим, Рейф, или Ризли, или Рич, – будут приговаривать, беря бумагу из стопки, вот старая купчая, вот старый черновик, вот старое письмо времен Томаса Кромвеля, они перевернут лист и напишут поверх меня.
Летом 1536 года король жалует ему баронский титул. Он не может назваться лордом Патни – это смешно. Однако… Барон Кромвель Уимблдонский – уже лучше; в тамошних полях он бегал мальчишкой.
Слово «однако» точно бесенок, притаившийся у тебя под креслом. Оно превращает чернила в слова, которых не было прежде, гонит строки через страницу, заставляя их вылезать на поля. Конца не будет. Думать, будто что-то закончилось, – только себя обманывать. Всякий конец – начало. Вот оно.
Послесловие
Обстоятельства, сопутствовавшие гибели Анны Болейн, вызывают споры уже много веков. Свидетельства путаны или противоречат друг другу или сделаны постфактум, источники часто предвзяты или ненадежны. Не существует официальной записи судебных слушаний, и последние дни Анны приходится восстанавливать по фрагментам, опираясь на современников, которые могут быть неточны, пристрастны, забывчивы, пересказывать с чужих слов или прятаться под псевдонимом. К пространным и красивым речам, которые она якобы произносила во время суда и на эшафоте, следует относиться скептически, как и к ее «последнему письму» – это почти наверняка подделка или (если выражаться более мягко) плод литературного творчества.
В этой книге я пыталась показать, как последние критические недели могли выглядеть с точки зрения Томаса Кромвеля. Я не утверждаю, что все было именно так, а лишь предлагаю читателям свою версию. Некоторых известных обстоятельств в моей книге нет. Чтобы не умножать персонажей, здесь не упомянута покойная фрейлина королевы Бриджит Уингфилд, которая (из могилы) отчасти способствовала возникновению порочащих Анну слухов, и, таким образом, вина Джейн, леди Рочфорд, возможно, оказывается несколько преувеличена. Мы склонны читать жизнь Джейн Рочфорд в обратной последовательности, поскольку знаем, какую зловещую роль та сыграла в гибели Екатерины Говард, пятой жены Генриха. Джулия Фокс в книге «Джейн Болейн» (2007) характеризует свою героиню более положительно.
Знатоки последних дней Анны заметят отсутствие и других действующих лиц, в частности Ричарда Пейджа, которого арестовали одновременно с Томасом Уайеттом; его не судили и обвинений против него не выдвигали. Поскольку он никак больше в истории не участвует и никто не знает, почему его арестовали, я сочла за лучшее не утомлять читателя еще одним именем.
Я в долгу у Эрика Айвза, Дэвида Лоудса, Алисон Уэйр, Дж. У. Бернарда, Реты М. Уорник и многих других исследователей жизни и гибели Болейнов.
Разумеется, это книга не об Анне Болейн и не о Генрихе VIII, но о карьере Томаса Кромвеля, чья полная научная биография до сих пор не написана. Тем временем господин секретарь остается лоснящимся, мясистым и глубоко упрятанным, как самая аппетитная слива в рождественском пироге, однако я продолжу мои усилия вытащить его на свет.
От автора
Я искренне благодарна тем историкам, которые нашли время прочесть «Вулфхолл», отозвались о нем и поддержали это начинание, а также многим читателям, присылавшим мне генеалогические древа и обрывки семейных легенд с пикантными подробностями о давно исчезнувших местах и почти забытых именах. Спасибо Бобу Вустеру за возможность посетить Аллингтонский замок, некогда принадлежавший семейству Уайеттов, и Руперту Тислетуэйту, потомку Уильяма Полета, который принимал меня в своем замечательном девонском доме. И спасибо всем, чьими любезными приглашениями я надеюсь воспользоваться во время работы над следующим романом.
Я особенно признательна моему мужу Джеральду Макюэну, вынужденному делить дом со столькими невидимыми людьми, за его неизменную доброту и заботу.
Примечания
С. 30. …золотой блеск охотничьей кокарды: святого Губерта с глазами-сапфирами. – Святой Губерт (656–727), первый епископ Льежский, считается покровителем охотников, поскольку его обращение произошло во время охоты, когда ему предстал олень с сияющим крестом между рогами.
C. 31. Сбивают молотками арагонские гранаты, тесно прижатые косточки между двумя половинками лопнувшей кожуры, на их месте, если нет времени на новую резьбу, грубо малюют соколов Анны Болейн. – Эмблемой Екатерины Арагонской, первой жены Генриха VIII, был надрезанный гранат. По горькой иронии, гранат с его множеством косточек символизирует, кроме прочего, плодовитость. Екатерина рожала шесть раз, трое детей родились мертвыми, два мальчика не прожили и нескольких месяцев. Белый сокол присутствовал уже на гербе Томаса Болейна, отца Анны, но в ее эмблеме получил новое развитие – белый сокол в короне и со скипетром, на пне (символизирующем как прежнее бесплодие Генриха, так и его глубокие корни), из которого растут розы.
С. 32. Нарисовал Рейфа Сэдлера с аккуратной бородкой и твердым ртом… – Портрет неизвестного (предположительно – Ральфа Сэдлера) работы Ганса Гольбейна-младшего хранится сейчас в Королевской коллекции Виндзорского дворца. (Ральф – полное имя; Кромвель называет помощника сокращенным именем Рейф.)
С. 43. …рассказывает об Эдгаре Миролюбивом, правившем в этих краях много веков назад, до того как королей стали нумеровать. – Эдгар Миролюбивый (943–975), сын Эдмунда I, правил Англией с 959 года и до своей смерти. История, которую рассказывает сэр Джон, приведена в «Истории английских королей» английского историка XII века Вильяма Мальмсберийского. О достоверности этого рассказа у историков нет единого мнения.
С. 48. Почитайте Филиппа Меланхтона… – Филипп Меланхтон (1497–1560) – немецкий богослов, сподвижник Лютера и систематизатор лютеранской теологии. В сравнении с Лютером отличался большей склонностью к компромиссам.
С. 56. …московиты захватили триста миль Польши. – Речь идет о событиях Стародубской войны между Русским государством и Великим княжеством Литовским, объединенным личной унией с Королевством Польским, когда русские войска доходили почти до Вильны.
С. 61. Где слово царя, там и власть; и кто речет ему „что твориши“? – Екк. 8: 4.
Он чуть не сказал: будь я королем, я бы вас дефенестрировал. – Дефенестрация – выбрасывание в окно; слово появилось во время Гуситских войн в Чехии, когда в 1419 году толпа радикальных протестантов выбросила в окна ратуши членов городского совета.
С. 63. Кто бы думал, что Хью Латимер станет епископом? Легче было предположить, что его сожгут в Смитфилде, что он кончит дни на костре, выкрикивая евангельские слова. – Хью Латимер был сожжен в 1555 году, в правление Марии Тюдор. Перед смертью он произнес свои исторические слова: «Будьте мужественны, Ридли. Божьей милостью мы зажжем сегодня в Англии такую свечу, которую, я верю, им не погасить никогда».
С. 73. Вспомните терновник в Гластонбери. – Боярышник в монастыре Гластонбери цветет два раза в год – зимой и летом. По легенде, дерево выросло из посоха Иосифа Аримафейского, когда тот посетил Британию со Святым Граалем. Следующие деревья, выращенные из черенков предыдущего, сохраняют эту особенность, и английский монарх до сего дня получает на Рождество цветущую ветку боярышника.
С. 92. Барбаросса найдет другой порт, из которого будут совершать пиратские набеги. – Барбаросса II, Хайруддин (1474–1546) – не путать с Фридрихом Барбароссой – турецкий флотоводец и вельможа. После смерти старшего брата, Барбароссы I, унаследовал огромный пиратский флот. В ходе Тунисской войны потерпел ряд поражений от испанцев, но в конечном счете вышел победителем.
С. 98. Его друг, врач Эндрю Борд, пишет книгу о вреде бород. – Эндрю Борд (ок. 1490–1549) – британский путешественник, писатель, врач. Кромвель помог Борду освободиться от монашеских обетов и отправил его за границу прощупывать чувства иностранцев по поводу Генриха. Ему принадлежат несколько сочинений по медицине, а также другим отраслям знания. Книга Борда о бородах не сохранилась, о ее существовании известно лишь из ответа, написанного одним из современников, который утверждал, будто Борд сбрил бороду из-за того, что очень сильно заблевал ее, будучи пьяным.
С. 136. «Мумпсимус-сумпсимус, хокус-покус» – псевдолатинская абракадабра. Слово «мумпсимус» происходит из рассказанного Эразмом Роттердамским анекдота о священнике, который в литургической фразе «Quod ore sumpsimus» («Что мы приняли устами») произносил бессмысленное mumpsimus; хокус-покус (вошедшее в русский язык как «фокус-покус») имитирует произношение слов «Hoc est corpus meum» (сие есть Тело Мое).
С. 152. Святая Ункумбера была девственница, и у нее выросла борода... – Святая Ункумбера (известная также под именами Либерата, Вильгефорта и др.) – вымышленная святая, которая якобы вымолила себе бороду, чтобы не выходить замуж, за что была распята родным отцом. Легенда возникла из-за того, что на раннесредневековых распятиях Христос изображался в длинной одежде; когда эта традиция исчезла, их стали принимать за изображения бородатой женщины на кресте.
С. 160. Мы переодеваемся для маски. – Маска – представление, в котором участвовали сами придворные, обычно с аллегорическим или мифологическим сюжетом. Маски включали балет и музыку, но главным в них была невероятная роскошь костюмов и декораций.
С. 191. …Ваше величество, коли вы не были на ней женаты, то она feme sole, а не feme covert… – Средневековые термины англо-нормандского права: feme sole (букв. «одинокая женщина») – вдова либо незамужняя, feme covert (букв. «покровенная женщина») – замужняя; по англосаксонскому праву ее состоянием распоряжался супруг.
С. 207. Дорогая шлюха семенит по мостовой на высоких копинах... – Итальянская женская обувь XVI–XVII веков на очень высокой (ок. 18 см) деревянной или пробковой подошве.
С. 248. Со мною все, что смел желать… Ту, что повелевает мной. – Сэр Томас Уайетт, «Ода влюбленного, счастливого исполнением своей любви».
…отнимет власть у лордов Валлийской марки. – Валлийская марка – традиционное название областей на границе Уэльса и Англии. Лорды Валлийской марки сохраняли свое фактически независимое положение до 1535 года.
В марте парламент отклоняет его новый закон о бедных. – До роспуска монастырей попечение о бедных было заботой монахов; в тюдоровские времена это бремя было переложено на приходы и введен соответствующий налог. По закону 1495 года попрошайничество каралось колодками и трехдневным заключением на хлебе и воде; в 1530-х годах этот закон смягчили: колодки заменили на розги и стали официально выдавать лицензии на попрошайничество старым, больным и увечным, однако здоровые безработные по-прежнему считались преступниками. В 1535 году был составлен закон, призывающий создать систему общественных работ для борьбы с безработицей, финансируемую налогом на доход и капитал.
С. 252. Я законы храню, обид не чиню, / Верен супруге своей одной. – Из стихотворения Генриха VIII «Я слишком молод, говорят». Перевод А. Петровой.
С. 295. …лорда – хранителя Пяти портов... – Пять портов – союз пяти портов в графствах Кент и Сассекс, в который входили Дувр, Гастингс, Хит, Нью-Ромни, Сэндвич и (к описываемому времени) еще несколько городов. Все они имели значительные привилегии, а лорд – хранитель Пяти портов был одним из влиятельнейших английских феодалов – фактически под его властью находилась вся территория Кента и Сассекса.
C. 305. …будто я одна из этих… которые в Пэрис-гарден… – Пэрис-гарден в Саутуорке в тюдоровские времена располагался за чертой Лондона и был неподконтролен городским властям. Здесь, вблизи Лондонского моста, располагались медвежьи садки, питейные заведения, игорные дома и бордели, а чуть позже появились и театры.
С. 358. …«сама учтивость, кротость, доброта», написал про нее Джон Скелтон. – Джон Скелтон (1460–1529) – английский поэт-лауреат, наставник Генриха VIII.
С. 360. …на голову Джейн водружают старомодный гейбл. – Гейбл, который надевали поверх обычного белого чепца, представлял собой довольно сложную конструкцию из каркаса в форме двускатной крыши, обтянутого тканью. Волосы выше лба, выглядывающие из-под убора, скрывались жесткой лентой, сзади волосы дамы скрывала темная вуаль, иногда две вуали. Анна Болейн ввела в моду французский чепец, или арселе, который представлял собой металлический, ювелирной работы каркас в форме сердца либо подковы, надеваемый на плотный чепец. К французскому чепцу также крепилась вуаль.
С. 376. …мальчики ведь тоже любят играть в куклы… ну, когда еще носят платья… – В Европе маленьких мальчиков вплоть до начала XX века одевали в платья, обычно лет до четырех – восьми; точная причина этого неизвестна, но считается, это потому, что застежки штанов были очень неудобные, и мальчики не могли бы их самостоятельно расстегивать, чтобы справить нужду.
С. 390. Генрих убил советников своего отца, убил герцога Бекингема. – Через два дня после коронации Генрих арестовал двух самых непопулярных министров своего отца, сэра Ричарда Эмпсона и Эдмунда Дадли; их обвинили в государственной измене и казнили. Эдвард Стаффорд (1478–1521), герцог Бекингем, лорд Верховный констебль Англии, попал под подозрение, поскольку в его жилах текла кровь Плантагенетов, был обвинен в измене и казнен.
C. 427. Что в процессе раскрытия истины никого не подвергли пыткам. – Согласно принятому историческому взгляду, Марка Смитона в Тауэре пытали на дыбе, а если верить «Испанской хронике» («Хроника короля Генриха VIII Английского», написанная в правление Генриха VIII и Эдуарда IV анонимным автором по-испански), до этого его пытали в доме Кромвеля веревкой с узлами, давящими на глаза. Всех остальных участников процесса, дворян, закон запрещал подвергать пыткам.
С. 429. В Ватикане времен кардинала Бейнбриджа он быстро понял… – Кристофер Бейнбридж (ок. 1462/1464–1514) – английский кардинал, примас Англии с 1508 года и до своей смерти (был отравлен своим управляющим Ринальдо де Модена, то ли по личным мотивам, то ли по наущению английского посла в Риме Сильвестро де Джильи), предшественник Вулси.
С. 432. Сообщают, что у посла квартана… – Квартана – разновидность малярийной лихорадки, так называемая четырехдневная малярия, при которой повторные приступы лихорадки происходят каждые четыре дня.
С. 449. …он промышлял на улицах Дувра финтом с тремя картами. – Уличное мошенничество, построенное на том же принципе, что игра в наперстки. Мошенник выкладывает перед жертвой три карты, показывает, что одна из них – королева червей, затем быстро их двигает. Жертва, поставившая деньги, указывает, где королева, – и, разумеется, это всегда оказывается проигрышная карта.
Читать бесплатно другие книги:
