Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис
— Французское королевское знамя, штандарт.— среагировал я, прежде чем учительница успела открыть рот. — Только на самом деле она была не голубая, а пурпуровая, с вышитыми золотом языками пламени. При Азенкуре Орифламму захватили в качестве трофея англичане, и это стало одним из самых горьких символов поражения Франции. Но это была не самая страшная их потеря в тот день…
…Виват тебе, неведомый мой брат,
Что, налетев всей массой мне на грудь,
От крови пьяный, в плен решил не брать!
Виват огню твоих прекрасных рук.
Руби наотмашь, не дрожи, не целься.
Мой меч — обломок, жду и не бегу.
На лютне стали, мальчик из Уэльса,
Спой реквием последнему врагу…
Я пробежал глазами по рядам парт. Коммунары, замерев, внимали.
— После англичанам досталось много пленных. За рыцарей тогда было принято брать выкупы, и их старались не убивать, а захватывать живыми. Но когда пришло известие, что к разбитым французам вот-вот подойдёт подкрепление — король Генрих приказал перебить пленников. Известие оказалось ложным, но дело было сделано — несколько сотен дворян лучших французских фамилий пали, как скот под ножом мясника.
..Аррасских графов ветреный потомок,
Я шел, пока хватало сил, бренча
Железом. И за жизнь, как за обломок
Холодного кастильского меча
Держался. Но всему свои пределы –
Искромсан щит, забился в корчах конь...
Ты слышишь, слышишь, Пресвятая Дева,
Хранившая французов испокон:
Когда последний из полка, устав
От боли, опрокинется на шелк штандарта,
Сжав
Подрубленный сустав,
Крестом себя по пашне распластав –
Не осуди. Пока он мог — он шел…[3]
Тишина в классе звенела, и только на передней парте беззвучно вытирала раскрасневшиеся глаза отличница Рита.
— Спасибо, Алёша. — выдохнула опомнившаяся наконец Эсфирь Соломоновна. Нам все очень понравилось, верно, ребята?
Класс одобрительно загудел — в том смысле что «да, ещё как понравилось!..»
— Через месяц, двадцать третьего февраля, мы празднуем День Красной Армии. Будет праздничный концерт, может, ты прочтёшь?..
Я решительно помотал головой.
— Нет, Эсфирь Соломоновна, не стоит. Стихи, конечно, замечательные, просто немного… не в тему, что ли? давайте подготовим что-нибудь другое — Маяковского там, Багрицкого. Или, скажем, Николая Тихонова, «Балладу о синем пакете» — чем плохо? Поверьте, так будет правильнее.
Зазвеневший в этот самый момент звонок избавил меня от продолжения неловкой сцены.
…вот надо было опять выделываться? А с другой стороны — что-то в последнее время скучно стало жить…
После уроков мы всем классом, стайкой направились в столовую. Некоторое время ловил на себе недоумённые взгляды — как-никак, шоу я сегодня устроил недурное! — но вскоре перестал обращать на это внимание. «Не вполне обычных» подростков в коммуне хватает и без моей скромной персоны, взять хоть того же Марка — сам способ «отбора кандидатов», запущенный однажды доктором Гоппиусом, этому весьма способствует. Так что, посудачат-посудачат, поперемывают косточки Лёхе Давыдову, которого хлебом не корми, а дай только выпендрится — да и привыкнут. А там и новый повод для удивления подвернётся, здесь за этим дело не станет…
А вот мне, пожалуй, стоит задуматься над своей выходкой. В самом деле: «что-то в последнее время скучно стало жить» — годный аргумент для шестнадцатилетнего сопляка, которым я являюсь сугубо физиологически, а отнюдь не для битого жизнью мужика на пороги пенсии, каковой я и есть на самом деле. Впрочем, и вышеупомянутому сопляку стоило бы задуматься о том, что скука — не лучшая мотивация для поступков, особенно, учитывая его не такой уж и скудный жизненный опыт. В замке покойного Либенфельса скучать, конечно, было некогда — но спроси сейчас любого из нашей троицы: а хотел бы он повторения подобного веселья? То-то, товарищи дорогие, развлечение развлечению рознь. И поиски приключений на собственную пятую точку — занятие не из самых разумных. Они и сами нас найдут, дай только срок…
Тем не менее, именно скука за эти несколько дней стала пусть небольшой, но проблемой. После обеда большинство коммунаров расходились кто по цехам нашего производства, кто по разным внутренним работам, которых в коммуне всегда навалом. Мы же были от этого избавлены ещё с начала лета — отведённое на трудовое воспитание часть суток без остатка съедали занятия в «особом корпусе», прихватывая ещё и немалую долю свободного времени, наступавшего, как правило, после ужина. Но, вернувшись в коммуну, мы с удивлением обнаружили, что в стройных ещё недавно рядах спецкурсантов царят разброд и… если не уныние, то некоторое недопонимание текущего момента. Оказывается, доктор Гоппиус почти сразу после нашего отъезда в Москву двинулся следом, прихватив с собой помощников и лаборантов. И, ладно бы, просто прихватил — он забыл оставить инструкции на предмет учебных занятий, так что наши однокашники по «паранормальному цеху» в самом буквальном смысле оказались предоставлены сами себе. Комендант «особого корпуса» занимался сугубо хозяйственными вопросами; инструктора, не имея утверждённых начальством учебных планов старались лишний раз на глаза не показываться. Оставались тир, спортзал, лыжные прогулки — и, разумеется, безотказные земляки и коллеги учителя Лао, никогда не отказывавшиеся провести в медитации со своими подопечными лишние часа три-четыре. Но мы-то трое были лишены и этой жалкой отдушины — выяснилось, что наш «шифу» исчез из коммуны на следующий день после нас, и когда он объявится снова — никто ответить не мог.
Итак, обед съеден и переваривается, что само по себе не настраивает на избиение безответной боксёрской груши, упражнения на брусьях или шведской стенке. В тир тоже не тянет (настрелялся, благодарю покорно!) как и в библиотеку.
…Может, и правда, разыскать дежкома и попросить приставить к какому ни то делу? Дорожки, вон расчищать от снега вместе с «нарядниками», как тут называют коммунаров, отбывающих трудовую повинность за разного рода мелкие нарушения — чем не вариант? Уж всяко лучше, чем шататься по территории коммуны с руками в карманах и чрезвычайно независимым видом. И всё — чтобы хоть как-то скрыть от занятых людей своё вынужденное тунеядство.
— Олег? Копытин? Ты, что ли?
Идущий впереди меня коммунар обернулся.
— А, Давыдов? Привет! А я вот ходил в медчасть.Руку, понимаешь, порезал — ерунда, царапина, но бригадир разорался, заставил идти к врачу. Ну, мне руку залили йодом, забинтовали…
И продемонстрировал свежую повязку на запястье левой руки. Я кивнул — мелкие травмы на нашем производстве были делом обычным, нормальная ТБ здесь и не ночевала. Тем более, если дело касается слесарей, нет-нет, да и подрабатывавших мелкими левыми заказами вроде изготовления блёсен, портсигаров… или кое-чего не столь безобидного. Об этом я и вспомнил, сразу, как увидел Копытина — благо, однажды уже пришлось воспользоваться его услугами.
— Ты сейчас назад, в слесарку? Если не против, я с тобой, поговорить нужно.
Копытин пожал плечами — нужно, так иди! Мы миновали просторный ангар сборочного цеха, того самого, где я когда-то приобщался к трудовой жизни коммуны на участке протирки — и прошли дальше, где в торце располагалась слесарная мастерская. Копытин замедлил шаг.
— Ну, чего надо? А то у нас народу много, услышат…
— А парень-то всё правильно понимает, усмехнулся я — про себя разумеется.
— У меня такой вопрос: ты как, ножи ещё делаешь?
Цех я покинул, став потенциально беднее на тридцать рублей. Потенциально — потому что нужного мне «изделия» у Копытина не оказалось, да и оказаться не могло. Заказ я изобразил на заляпанном маслом листке бумаги карандашом, который он нашарил в нагрудном кармане спецовки — тут же, на уголке слесарного верстака, старательно пряча листок, когда кто-нибудь из слесарей проходил мимо. Конечно, все знают, чем промышляют здесь парни — но внешние приличия всё же надо соблюдать…
Несуразно высокая цена — с полтора раза больше купленной когда-то у того же Копытина новенькой финки — обуславливалась как срочностью заказа (2-3 дня) так и его нестандартностью. Увидав плоды моих усилий, слесарь удивлённо присвистнул: «и зачем тебе эта хреновина? Без ручки, без упоров, неудобно, да и некрасиво же!..»И стал предлагать варианты рукояти — наборной, из эбонита, из дерева, с головкой из дефицитной латуни... Я отказался, потребовав чтобы «изделие» в точности соответствовало заказу. Не объяснять же было Копытину, что чертёжик я набросал по памяти, держа в голове нож Стивена Сигала из боевика «В осаде» — он там в роли судового кока Кейси Райбека срывает похищение террористами крылатой ракеты с ядерной боеголовкой с американского линкора. Тот нож был изначально задуман, как метательный — не лишком длинный, толстым, миллиметров в шесть, и главное –цельнометаллический, с плоской рукоятью, сделанной из одной заготовки с хищно выгнутым клинком. Копытину, чтобы избавиться от ненужных расспросов, я заявил, что ещё не решил, какую хочу рукоятку, а когда решу — сделаю сам или обращусь к нему — за отдельную плату, разумеется.
На самом деле, ничего подобного я делать не собирался — мне нужен был именно такой нож, который легко скрыть хоть в рукаве, хоть за голенищем, хоть за крагой, полагающейся к коммунарским башмакам. К тому же его можно использовать в качестве метательного. Отсутствие удобной, ухватистой рукоятки — конечно, неудобство, но это дело привычки, а при необходимости ручку можно обмотать, к примеру, тонким кожаным шнуром или пропитанной клеем бечёвкой. Габариты ножа это не сильно увеличит, а в руку ляжет не в пример лучше.
С тем мы и расстались — плату за «заказ» я пообещал передать вечером, в отрядной спальне, заручившись обещанием сделать всё точно в срок. Метательный нож — это хорошо, можно будет поупражняться в роще за стадионом, благо, времени хватает. Если Копытин справится с заказом, сделает всё, как нужно — а с чего бы ему не справиться — закажу ещё два точно таких же. Три метательных ножа — это уже полный тренировочный комплект, с ним можно приступать к серьёзным занятиям. Когда-то я неплохо метал ножи, причём упражнялся именно с такими вот образцами — и теперь имел все основания рассчитывать, что и новом молодом теле этот навык восстановится достаточно быстро.
[1] Реплика Бадольфа из пьесы Уильяма Шекспира «Генрих V».
[2] Фраза из комедии Мольера «Жорж Данден или Одураченный муж», ставшая крылатой.
[3] Стихи Е. Сусорова
V
«…вы сами усугубляете своё деяние, требуя повторения тайн, вами разглашаемых. Что вы скажете по поводу вашего труда о вымирающих расах, где вы даёте ключи к уразумению скрытой истории человечества, о цифровых ключах к апокалипсису и первой книге Моисея, наконец… — голос полковника пропитался искренним ужасом. — Наконец, о тех данных, которые вы открываете профанам о первобытных письменах отжившего человечества?..»
Я откинулся на спинку стула. Мозг срочно требовал хотя бы небольшого роздыха. Три с половиной часа художественных опусов от товарища Барченко — это всё же перебор. Хотя читается сравнительно легко: беллетристика в лучших традициях викторианской эпохи, берущая начало от Жюля Верна и Луи Буссенара…
Я пролистал книжку до конца. Собственно, не книжку вовсе, а февральский номер журнала «Мир приключений» за 1914-й год — в нём, наряду с рассказами Конан-Дойля и Честертона, а так же с «записками офицера наполеоновской армии» Делоне, публиковались главы из романа Барченко «Из мрака». Номеров, содержащих роман целиком, в библиотеке нашлось четыре — все с лиловыми штампами спецотдела ОГПУ на задней странице обложки, выдаваемые исключительно по списку. Однажды я уже имел случай в него заглянуть — когда мы с Марком преступным образом проникли поздно вечером в библиотеку, чтобы ознакомиться с кое-какими новинками, присланными, как выяснилось, компетентными товарищами, курировавшими от ОГПУ некоторые специфические области деятельности коммуны. Те самые, в которые мы оказались потом втянуты по самое не балуйся…
Почему я решил вернуться к этим книгам? Уж точно не от скуки — чтение литературных упражнений товарища Барченко навевало на меня непреодолимый сон и заставляло горько пожалеть об отсутствии в коридоре кофейного автомата, способного выдать по первому требованию пластиковую чашечку с обжигающий «эспрессо». Ну, или, на худой конец, хотя бы «капучино».
Мотивы, заставившие меня закопаться в книжные раритеты, были несколько иного свойства: догадываясь, что в самое ближайшее время нам, всем троим, предстоит куда более детальное знакомство сотрудничество с Барченко и его теориями, я решил поискать их «первоистоки» — а где ещё, как не в фантастическом романе, написанном упомянутым товарищем на заре творческого пути? В те времена вообще было принято облекать разного рода околонаучные теории в форму литературных произведений, так что я имел все основания рассчитывать на успех.
И, похоже, не сильно ошибался.
«…То обстоятельство, что символы апокалипсиса, включая таинственное «звериное число», раскрываются этим ключом, — лучшее доказательство того, что ключ этот был известен автору откровения.
Полковник хотел возразить, но спохватился, выжидательно стиснул губы.
— Третье обвинение — письмена первобытного племени. Но разве другие исследователи не обращали внимания на то, что таинственные иероглифы на самой вершине скал Уади Сипайского полуострова, начертанные выше других, уже разобранных, не имеют ничего общего с арамейскими, куфическими письменами. Разве не обнаружено в них начертание символа, которым арийцы изображали огонь? Разве десятки экспедиций не дали нам изображений таких же таинственных знаков, начертанных чьей-то рукой на самых недоступных вершинах голых каменных скал великих Сибирских бассейнов?..»
Что-то это подозрительно напоминало — может, увлечение Барченко темой Гипербореи, а так же страсть к давно забытым древним письменам? если так — то он явно остался верен прежним своим интересам.
В любом случае, ознакомиться с учёными (или псевдоучёными, это уж как посмотреть) трудами Барченко я возможности не имел. В библиотеке коммуны их не нашлось, да я, признаться, не имел представления, где их искать. Возможно, какие-то специальные научные журналы, сборники монографий? Как всё-таки хорошо было в оставленном мной двадцать первом веке: забил фамилию автора и тему в поисковую строку — и сиди, жди, пока ГУГЛ сделает за тебя всю работу.
За спиной скрипнула, открываясь дверь, раздались шаги –торопливые, со стуком подошв по паркетному полу. Библиотекарша — Клава из седьмого девичьего отряда — уткнувшаяся в картотечный ящик за своим столиком, недовольно вскинулась: кто это смеет столь бесцеремонно нарушать тишину, царящую в этом храме знаний?
— Давыдов, ты здесь? Дежком зовёт, там за вами машина приехала!
Это был трубач Тоха, сменивший по случаю зимнего сезона голошейку и трусики на юнгштурмовку и плотные шаровары. Однако свой инструмент он всё так же сжимал под мышкой, и отблески полированного серебра играли в мальчишеских глазах — весёлых и серьёзных одновременно.
— Нас — это кого? — спросил я. — И вообще, кто приехал-то?
— Тебя, Гринберга и Таньку Макарьеву из восьмого отряда. А кто приехал — почём мне знать? Двое, в форме. Один, шофёр ждёт в машине, а второй, по виду главный, сейчас в кабинете у Антоныча. Бумаги какие-то показывает.
Он почесал ухо мундштуком трубы.
— Так ты идёшь или нет? А то у меня ещё дел полно…
— Сейчас. — Я встал, положил «Мир приключений» на столик Клавы. — Только с Татьяной-то как же? Она до сих пор в медчасти…
— Дежком так и сказал. — кивнул Тёмка. — А он отвечает: приказано, чтоб все трое!
— Ну, раз приказано — тогда пошли.
И мы вышли, оставив в недоумении Клаву, исподволь прислушивавшуюся к нашему разговору.
…то-то сегодня в девчоночьей спальне будет пересуд...
— За образцовое выполнение задания внештатные сотрудники ОГПУ Давыдов, Гринберг и Макарьева премируются именными подарками!
Голос сотрудника, проводившего церемонию награждения, был сух и невыразителен, но это нисколько не портило торжественную обстановку. «Внештатные сотрудники» — это звучит гордо, особенно, когда к должности прилагаются самые настоящие ГПУшные корочки — с ФИО, фотографиями три на четыре (довольно паршивого качества), дающие, помимо прочих преимуществ перед обычными гражданами СССР, ещё и право на ношение оружия — без всяких дополнительных разрешений, просто по факту своего наличия. Здесь с этим вообще проще, а уж в праве сотрудников данного ведомства на ствол в кармане, вообще никому не придётся сомневаться…
Удостоверения нам выдали сразу, как только мы вошли в кабинет. Признаться, всю дорогу от коммуны до Харькова меня грыз эдакий червячок — всё же за нами числились кое-какие грешки, вроде некоторые деталей нашего вояжа, утаенных от начальства и не вошедшие в отчёты. Но — обошлось; в здании управления нас провели на третий этаж, где располагались кабинеты высшего начальства, и проводили к замначальника горотдела — высокому, худому мужчине с одним «ромбом» на петлицах и круглыми очками на характерной физиономии выходца из черты оседлости. Товарищ Тумаркин (так представился владелец очков) вышел навстречу нам из-за необъятного письменного стола, где он обычно восседал под портретами Ленина и Дзержинского, по очереди пожал каждому руку — и началась официальная церемония раздачи плюшек.
Перво-наперво нам вручили упомянутые уже удостоверения. Я судорожно припоминал, была ли речь об этом раньше, во время подготовки к операции — и припомнил-таки, что один из наших инструктором вроде бы обмолвился о чём-то подобном. Что ж, удостоверения так удостоверения — мы расписались, как положено, в ведомости, выслушали приличествующие мантры о том, что беречь полученные документы следует так же, как партийные билеты (которых у нас, впрочем, не было), но при этом лишний раз ими не размахивать, поскольку враг не дремлет. Приняли из рук товарища Тумаркина ярко-красные корочки, убрали их в нагрудные карманы юнгштурмовок, после чего перешли ко второй части марлезонского балета.
«Именные подарки» были заранее разложены на столе. Замначальника брал их по одному и передавал награждённым — сопровождая короткой речью и рукопожатием. Ладонь у второго по старшинству чекиста Харькова оказалась мягкая, слегка даже влажная — и я краем глаза увидел, как Татьяна едва сдержала брезгливую гримаску, пожимая эту «котлету».
Но вернёмся к подаркам. Мне досталась новенькая кобура-приклад для «Браунинга» модели 1903 года. К кобуре прилагались все надлежащие аксессуары:шомпол, ремешок через плечо, а так же запасная обойма на десять патронов, убираемая в особое внутреннее гнездо в кобуре — по замыслу разработчика пистолета, использовать её можно было только с пристёгнутым прикладом. На красном дереве коробки имелась бронзовая табличка: «За образцовое выполнение задания командования». И всё — ни имени награждённого, ни организации, чьё задание тот сподобился образцово выполнить. Как не было и самого «браунинга» — эдакий мягкий намёк на то, что компетентные товарищи в курсе того, что хранится в запертой на ключ тумбочке возле койки в спальне четвёртого отряда — знают, и ничего против неё не имеют. Пока, во всяком случае.
Что ж, спасибо товарищам чекистам и в особенности, вышестоящему начальству — вещь солидная, нужная. А уж как круто будет смотреться деревянная коробка с «браунингом» на ремешке через плечо поверх форменной юнгштурмовки! На миг я даже пожалел, что не удастся пофорсить перед прочими коммунарами в таком шикарном виде.
..Увы. Не поймут-с…
Мои спутники тоже удостоились именного оружия — причем самого настоящего, а не как в моём случае, набора аксессуаров. Оба получили карманные «Кольты» 1908 года, являющихся американскими копиями карманных же «Браунингов» 1906 года калибра 6,35 мм. При более, чем скромных размерах пистолетики вполне помещались на ладонь взрослого мужчины — это было надёжное и достаточно эффективное оружие самообороны, популярное по всему миру, которое с удовольствием использовали в качестве запасного ствола полицейские и сотрудники спецслужб. На костяных щёчках рукояток у «кольтов» имелись такие же латунные таблички, как и на моей кобуре, разве что размером поменьше — и такие же «безымянные».
И завершающий, третий акт марлезонского балета: за «образцовое выполнение задания» все трое премированы денежными выплатами в размере семи тысяч рублей каждый, каковые и следует получить в бухгалтерии городского управления — здесь же, в этом здании. Новые рукопожатия, пожелание отличного несения службы — всё!
— А форма нам теперь тоже полагается? — спросила Татьяна, когда мы оказались в коридоре. — Интересно, её самим придётся заказывать, или выдадут готовую?
— Это вряд ли. — отозвался я. — Полагалась бы — позаботились бы заранее, и на карточках в удостоверениях мы были бы в соответствующем виде. А так — думаю, нештатным сотрудникам форма попросту не полагается.
— Нештатные сотрудники… — повторил Марк, словно пробуя это словосочетание на язык. — Это что же, значит сексоты?
Я сдержал смешок. Сильны всё-таки стереотипы…
— Ну, уж нет! Сексоты — это осведомители, агенты. А мы действительно сотрудники, только обученные под особые задачи. К тому же, и действовать нам до сих пор приходилось исключительно за границей.
— Значит, не сексоты, а шпионы?
— И опять-таки — нет! «Шпион» — это их плохой парень, а тот, кто на нашей стороне — офицер разведки. Вот мы они самые и есть, только без званий.
Этот чеканный период я вычитал давным-давно в одной из книг Тома Клэнси, в которой шла речь о сотрудниках ещё не существующих здесь организаций — ЦРУ и КГБ. Марк, впрочем, смысл сказанного понял.
— Что ж, если за работу шпиона так хорошо платят — я не против. Пошли, надо ещё найти, где у них тут бухгалтерия…
То ли это нам так «повезло», и у кассира действительно не оказалось крупных банкнот, то ли она решила воспользоваться случаем, и сбыть мелочь безответным новичкам — а только «премиальные» мы получили исключительно десяти— и пятирублёвками, примерно в равной пропорции. По сотне бумажек в упаковке с бумажными, крест-накрест, бандеролями, украшенными штампами госбанка, по семь косых на каждого — вот и считайте, сколько пухлых денежных пачек оказалось у нас на руках. И это, заметьте, при полном отсутствии портфелей, барсеток, или хотя бы дамских сумочек у прекрасной трети нашего дружного коллектива!
Нам-то с Марком ещё ничего — после некоторых усилий пачки удалось распихать по карманам парадных брюк. При этом они уродливо оттопыривались, но пережить сей неприятный факт мы ещё могли. А вот каково Татьяне с её юбкой, в которой карманы не предусмотрены вовсе? В нагрудных карманах юнгштурмовки не поместится даже одна денежная пачка, боковых же, на манер британских офицерских френчей, тут не предусмотрено. Можно, конечно, было бы набить деньгами карманы пальто — но это означало бы провоцировать на противозаконные действия любого встреченного карманника, которых в Харькове в этот последний год НЭПа было пруд пруди..
Приходилось выкручиваться. Марк выклянчил у кассира вчерашний номер «Радяньской Украiны» и мы тщательно упаковали стопки банкнот в газетную бумагу, перевязав поверх подобранной здесь же бечёвкой. Так и вышли на улицу — с топорщащимися от денег карманами и газетным свёртком, который Татьяна несла, взяв тремя пальчиками за узелок. Одно это способно было убить удовольствие от любой прогулке — а мы ведь собирались перед возвращением в коммуну провести в Харькове несколько часов. В кафе там посидеть, пройтись по магазинам, может, заглянуть в кино. А что? Имеем, как говорится, право…
Выручил нас плакат слегка криво налепленный на афишную тумбу на углу улицы Равенства и Братства (в памятной мне реальности переименованная в «Вулицю Жен Мироносиць») и Карла Либкнехта, будущей Сумской. Плакат этот с изображением бородатого селянина и его щекастой жизнерадостной супружницы с платочке призывал трудящийся люд помещать «Рубли, копейки, все излишки — на сберегательную книжку», и почему-то был выполнен, вопреки взятой партией и правительством курсу на тотальную украинизацию, на русском языке.
Совет, тем не менее, оказался хорош, и уже через пять минут мы по очереди сгружали в окошко стойки ближайшей сберкассы наши богатства. у стойки-барьера. Надо было видеть физиономию барышни-операционистки (или, как они тут называются?), когда трое подростков в хорошо известной всему городу коммунарской униформе стали выкладывать перед ней пухлые пачки денег. Однако вовремя продемонстрированные ГПУшные корочки отбили у неё желание задавать глупые вопросы, и из сберкассы мы вышли, избавившись от груза финансовых проблем — зато с тоненькими бледно-розовыми сберкнижками в нагрудных карманах.
Что ж, не знаю, как там обернётся дальше — а на сегодня жизнь, похоже, удалась. В карманах хрустят новенькие купюры (я предусмотрительно оставил себе триста рублей из полученных тысяч) до восьми вечера, когда в сторону коммуны по шоссе отправится всего месяц, как пущенный рейсовый автобус, ещё далеко — гуляем!
VI
«…в 1918-1919 гг. в оперативных чекистских сводках начинают мелькать сведения об Александре Барченко, учёном, занятом изысканиями в области древних знаний. Ещё в молодости он всерьёз увлекался оккультными науками, астрологией, хиромантией. В 1920 г. Барченко, успевший к тому времени поучиться на медицинских факультетах Казанского и Юрьевского (нынешний эстонский Тарту) университетов, получил приглашение академика Бехтерева в возглавляемый тем Институт изучения мозга и психической деятельности, расположенный в Петрограде. Видимо, юношеские увлечения Барченко пришлись вполне здесь ко двору, поскольку всего год спустя он отправляется согласно выписанного лично Бехтеревым мандата, на Кольский полуостров — как было указано в командировочном удостоверении «для поиска древних знаний»…»
Яша снова работал в читальном зале Ленинки. Недавний телевизионный «круглый стол», на котором он рассказывал о незавидной судьбе московских «новых тамплиеров» во главе с Солоновичем, прошёл вполне удачно; продюсеры захотели ещё и вот теперь по настоянию неугомонного Игорька Перанчёва приходилось готовиться к новой телепередаче. Решено было «развить и углубить» тему тайных обществ в раннем СССР. Материал был по выражению Перначёва «жареным», хотя и до некоторой степени заезженным бесчисленными дилетантами, пытавшимися урвать на столь эффектной теме свои пять минут известности.
Для своего нового появления на голубом экране Яша выбрал тему деятельность адептов оккультных и эзотерических наук в тогдашнем ЧК-ОГПУ-НКВД. И тут уж без личности Александра Барченко и его покровителей вроде Глеба Бокия обойтись было немыслимо. Благо, с обоими Яша был знаком не понаслышке, а с Барченко успел даже и посотрудничать. Правда, следов этого сотрудничества он обнаружить не смог, как ни старался — то ли они всё ещё оставались под грифом секретно, то ли тут начиналась та туманная область событий, вызванных к жизни его знакомством с Давыдовым-Симагиным и странным образом никак не отразившихся на той реальности, в которой он пребывал сейчас. Чем дальше, тем чаще он сталкивался с подобными фактами — и пока не мог найти этому разумного объяснения.
«…в двадцать третьем году Барченко начинает сотрудничать с ОГПУ, возглавив через год нейроэнергетическую лабораторию Всесоюзного института экспериментальной медицины. Тогда же, как это доподлинно известно из недавно рассекреченных документов, он организовал в подмосковном Красково «спиритическую станцию», которая должна была обеспечить связь в Тибетом и загадочной Шамбалой…»
Этот момент Яша помнил хорошо. По сути, тогда он и сблизился с будущим главой «нейроэнергетического» проекта. Поступив в двадцать третьем году на учёбу в Академию Генерального штаба РККА на факультет Востока, где готовили работников посольств и агентуру разведки, он добавил к своему знанию идиша турецкий и арабский языки, а так же занялся монгольским и даже китайским. Тогда же он заинтересовался — правда, лишь на уровне увлечения — древними практиками в области оккультных наук и каббалы, что и свело его с Барченко, а так же с Генрихом Мёбесом, видным русским мартинистом и автором прогремевших в определённых кругах лекций «Курс энциклопедии оккультизма».
С Мёбесом, правда, у Яши тогда не задалось — тем более, что спустя три года тот угодил под суд и был сослан в Сыктывкар, где вскорости и умер. Другое дело Барченко: то ли он вовремя угадал, откуда ветер дует, то ли помогла случайность, а только начиная с двадцать четвёртого года его имя постоянно мелькает в документах «специального отдела», которым руководил ярый приверженец оккультных наук Глеб Бокий.
«…Вторая экспедиция Барченко имела своей целью самые глухие районы Кольского полуострова. Основной задачей явилось обследование Ловозерского погостов, где с незапамятных времён проживало небольшое племя, относящееся к группе саамов, известное тем, что у членов этого племени, и только у них, встречается странный массовый психоз под названием «мерячение» или «мэнерик». Саамы полагали это явление либо одержимостью демонами, либо, напротив, призывом «служить духам» — особенно если в роду подверженного мэнерику были шаманы.
Однако изучение данного феномена, было всего лишь прикрытием. Главной целью экспедиции был поиск следов древней цивилизации. Искать их по мнению Барченко нужно было именно на Кольском полуострове — в районе так называемой «гиперборейской периферии». Он был убеждён, что древние, допотопные обитатели этих мест, гиперборейцы, умели расщеплять атомное ядро, использовали атомную энергию, покоряли с её помощью воздушное пространство и даже строили космические аппараты. И это своё убеждение он сумел внушить своим покровителям-чекистам, возжелавшимне просто отыскать следы северной палеоцивилизации, но и завладеть её утерянными знаниями…»
Яша перевернул ещё несколько страниц, потом открыл брошюру в самом конце, где печатались выходные данные. Так и есть — издано в середине девяностых, когда на читателей хлынула волна сенсаций из якобы рассекреченных архивов. Монография, которую он изучал сейчас, могла бы считаться на фоне той чепухи, что тогда публиковали в те мутные времена, чуть ли не образчиком исторической достоверности — особенно если вспомнить о том, что реальный, а не выдуманный бойким писакой профессор Барченко в самом деле всерьёз интересовался тайнами Гипербореи. И он, Яша, немало тому поспособствовал, отправив троих подростков на поиски загадочной книги.
Правда, знать об этом автор монографии никак не мог –Яша, как ни старался, так и не смог даже мимолётного упоминания об этом событии. Может, оно и правда состоялось в «иной ветке реальности», как обожают писать местные фантасты?
«…о второй экспедиции Барченко на Кольский полуостров известно немного, поскольку часть материалов засекречена до сих пор. Доподлинно известно, что экспедиция сначала отправилась в земли проживания племени саамов. По заключению Барченко саамские шаманы, жившие на Кольском полуострове, были единственными носителями памяти о древних людях севера. Получив от них какую-то ценную информацию, экспедиция отправилась в район Сейдозера (оно почиталось саамами как священное), и там, в течение последующих двух-трёх недель была сделана масса поразительных открытий. На скале, возвышающейся радом с озером, исследователи увидели гигантскую фигуру человека с крестообразно раскинутыми руками, а рядом камень, который Барченко после осмотра объявил алтарём-жертвенником. Фигуру на скале саамы называли «Старик Куйва» и подплывать к нему на лодках отказались наотрез.
В окрестностях Сейдозера экспедиция обнаружила обтесанные гранитные параллелепипеды; рядом с ними обнаружились участки очень похожие на вымощенные камнем дороги. Самыми же поразительными находками стали древние пирамиды, сложенные из массивных каменных блоков с явными следами обработки. Все эти находки, вне всяких сомнений, имели искусственное происхождение, и Барченко был твердо уверен, что они нашли материальные подтверждения существования Гиперборейской цивилизации…»
Будильник в смартфоне еле слышно мурлыкнул. Яша бросил взгляд на цифры в углу экрана — ого, время уже вышло, скоро его ждут в Останкино. Он сделал ещё несколько пометок в блокноте, сложил книги стопкой и понёс к столику библиотекаря.
Адъютант посторонился, пропуская в кабинет мужчину в очках, нагруженного полированным деревянным ящиком размером примерно с патефон. Посетитель (одинокие шпалы на малиновых петлицах указывали на принадлежность к техническому отделу ОГПУ) водрузил свою ношу на круглый столик в углу кабинета и замер рядом по стойке «смирно». Только что каблуками не щёлкнул, отметил Агранов — наверняка из особо ценных специалистов, привлечённых к работе ещё при Железном Феликсе. Сам он не очень-то доверял «бывшим», хотя с представителями столичной богемы (сохранились и такие, хотя и куда меньше, чем в незабвенные времена «Стойла Пегаса) общался много и охотно, и даже слыл среди московских поэтов и художников своего рода меценатом.
— Доставлено, согласно вашему распоряжению, Яков Саулович! — отрапортовал адъютант. Товарищ военинженер покажет, как эта штука работает, и наладить поможет.
— А другое название у него есть, кроме «штука»?— осведомился хозяин кабинета, поднимаясь из-за стола. — Видимо, какая-то разновидность фонографа?
Нынешний начальник Секретного отдела высшим образованием отягощён не был — окончив четыре класса городского училища, он делил всё своё время между лесным складом, где он служил конторщиком, и революционной деятельностью в партии социалистов-революционеров. В пятнадцатом году он ушёл из эсеров и вступил в РКП(Б), а четыре года спустя в тяжелейший для Республики Советов 1919-й год занял место особоуполномоченного Особого отдела ВЧК — и с тех пор не покидал ни этого поста, ни этого здания на Лубянке. За это время он, выходец из семьи еврейского бакалейщика, обзавёлся массой полезных знаний и навыков, однако техническая грамотность в их число не входила.
— Никак нет, товарищ особоуполномоченный! — ответил военинженер. — Этот аппарат называется «телеграфон», изобретение датского инженера Поульсена. В фонографе, видите ли, для записи звуковых колебаний используется покрытый воском валик, запись же нарезается специальной иглой. А здесь используется стальная лента» запись же производится особой магнитной головкой. Это позволяет…
— Можно без подробностей. — великодушно разрешил хозяин кабинета. — Я слышал про телеграфоны, но полагал, что в них используют стальную проволоку…
— Это новейшая модель фирмы «Блаттнерфон». Здесь вместо проволоки применяется стальная лента — она реже запутывается и рвётся. Мы недавно получили этот аппарат из Англии и только-только успели его освоить.
— Успели, говорите? — Агранов потрогал пальцем катушку, на которую была намотана блестящая стальная лента. — Это замечательно, что успели. Аппаратуру на месте монтировали тоже вы?
Команду установить прослушивающую аппаратуру на конспиративной квартире, числящейся за Спецотделом ОГПУ, он дал, сразу, как только узнал, что начальник упомянутого Спецотдела Глеб Бокий встречался там с изгнанным из лубянского кабинета Трилиссером.
— Так точно, я. — кивнул военинженер. — Сам проверял качество записи с микрофонов. Мы поставили их три — так, чтобы во время работы можно было переключать запись с одного на другой.
— Весьма разумная предосторожность. — кивнул Агранов. — А готовую запись вы прослушивали?
— Так точно. — военинженер облизнул языком губы. — Надо же было убедиться, что запись качественная…
Волнуется, понял Агранов. Значит, на записи что-то по-настоящему опасное. Такое, о чём даже сотрудник технического отдела их ведомства, которому по долгу службы постоянно приходится иметь дело с государственными секретами, предпочёл бы не знать. Что ж, тем лучше, тем лучше…
— Запись получилась вполне приличная. Продолжал, справившись с волнением, военинженер. — Только слушать придётся через наушники, звук слишком слабый, иначе не разобрать. Позвольте…
Он откинул в задней стенке ящика крышку и извлёк оттуда большие эбонитовые наушники на электрическом шнуре. Повозился, прилаживая клеммы на панель прибора.
— Готово, товарищ особоуполномоченный! Позвольте объяснить: вот эта клавиша — включение записи, вот эта — остановка. Если захотите прослушать какой-нибудь фрагмент записи ещё раз, то вот этот рычажок, сверху, управляет перемоткой. Вправо — вперёд, влево назад.
— Как-нибудь разберусь. — Яков Саулович взял наушники и надел на голову. Военинженер сунулся было поправить, но замер, напоровшись на недовольный взгляд.
— Вы, товарищ, подождите пока в приёмной. Если понадобится что-нибудь по технической части, я вас вызову.
— Значит, решено. — Трилиссер поднялся из-за стола — сегодня, видать, была его очередь в волнении расхаживать по комнате. — Пусть Барченко попробует повторить опыт Либенфельса с этими, как их…
— Зомби. — подсказал Бокий. Он, не в пример прошлой их встрече, сохранял видимость спокойствия, только хлестал коньяк рюмками, усидев на пару с собеседником полную бутылку. — Немцы называли их на гаитянский манер, а наши умники предпочитают другой термин. — «мертвяки».
— Ну, пусть будут мертвяки. — согласился собеседник чекиста. — Лишь бы не случилось такого конфуза, как в замке у Либенфельса. Барченко уже решил, как он собирается их контролировать?
— Пока думает. Он тоже поначалу предположил, что Либенфельс ошибся с переводом, из-за чего его твари вышли из повиновения, но теперь он считает иначе. Говорит — не хватает чего-то важного, какого-то обязательного условия, без которого успеха нельзя достичь в принципе.
— И что именно? Какой-то ингредиент… тинктура?
— Это, Меир, из области алхимии, а покойник такой ерундой не баловался. И Барченко тоже не собирается. Нет, то, что ему нужно, прячется за неким «порогом Гипербореи». Об этом, кстати, и в книге есть — вернее, в тех переводах, что привезли из Палестины наши посланцы. Немного и довольно туманно, но это словосочетание определённо встречается.
— «Порог Гипербореи»… задумчиво повторил Трилиссер. — Право слово, звучит как какое-то шаманство…
— Шаманство и есть. Барченко, когда понял о чём речь, аж затрясся. Он ведь именно у шаманов выспрашивал во время своей экспедиции, где искать эту Гиперборею! И до сих пор уверен, что нашёл, только не смог разгадать, как туда проникнуть. Они, видишь ли, кроме фигуры на скале и пирамид, сложенных из каменных плит, нашли неподалёку от того озера какую-то то ли пещеру, то ли тоннель, то ли лаз, уводящий глубоко под землю. Причём тоннель этот явно искусственного происхождения — стены ровные, потолоквысотой три метра, полукруглый, сводчатый. Барченко убеждён, что через этот лаз можно попасть в скрытое от людей подземное царство — ту самую Гиперборею. И теперь отказывается вести любые работы, пока не доберётся до этого самого «порога».
— А ты что? — сощурился Трилиссер. — собираешься ему потакать? Снова?
— Ну… — Бокий покачал головой. — Слушать Барченко так или иначе придётся, кроме него никто толком не понимает, что делать дальше. Но я убедил Гоппиуса повторить опыт Либенфельса, не дожидаясь результатов поисков. Разумеется, в безопасных условиях, новые жертвы нам не нужны.
— А материал? — негромко поинтересовался Трилиссер. — Из кого он будет делать этих ваших мертвяков? Тут, согласись. Без жертв никак…
— Материала хватает. Я добился распоряжения отсрочить исполнение расстрельных приговоров, которые выносятся в Харькове, и сейчас там для нас накапливают… контингент.
— Что ж, логичное решение. Работать будете там же, в коммуне?
— С ума сошёл? — Бокий казалось, даже испугался, услыхав это предположение. — Мы, конечно, кровавое чека и всё такое — но там всё же дети. Нет, местечко уже подыскали — это неподалёку, заброшенный кирпичный завод. Сейчас там ведутся подготовительные работы, разумеется, втёмную. Строители полагают, что там будет новое производство. Когда закончат — мы их вывезем и заменим своими людьми.
— Полагаешь, у Гоппиуса ничего не выйдет? — негромко спросил Трилиссер. Чекист пожал плечами.
— Кто ж его знает? С одной стороны, опыт готовится не в пример основательнее, а с другой — Барченко, возможно, прав. В любом случае, мы должны быть готовы к любому варианту.
— Я именно это имею в виду. Если Гоппиус добьётся успеха — придётся как можно скорее перебрасывать мертвяков в Москву и… ну, ты понимаешь, куда.
— Понимаю. — Бокий поджал губы. — И уже готовлю всё необходимое. Кстати, я собираюсь подключить к разработке операции Корка[1] — он, если ты не забыл, командует войсками Московского округа, и может оказаться нам чрезвычайно полезен.
— Охрану Кремля несут части ОГПУ. — заметил Трилиссер.— Корк ими не распоряжается.
Шпильку насчёт забывчивости он пропустил мимо ушей.
— На этот случай у нас имеется Петерсон[1], как-никак, комендант Кремля. Что до Корка, то он равно понадобится — не в этот раз, так в другой.
[1]Рудольф Августович Петерсон — с 1920 по 1935 гг. комендант Кремля. Расстрелян в 1937-м по обвинению в принадлежности к контрреволюционной террористической организации.
Имей в виду, Меир, подготовка к февральскому пленуму — это так, на всякий случай и, скорее всего, не пригодится. А вот на июль намечен Объединённый пленум ЦК и Центральной контрольной комиссии, и тон на нём будет задавать Сталин и его прихлебатели. Эксперимент Гоппиуса намечен на февраль, но если он закончится неудачей — а я в этом почти не сомневаюсь, — у нас останется ещё четыре месяца на поиски «Порога Гипербореи» и реализацию идей Барченко.
Он неожиданно сильно ударил кулаком по столешнице — пустые коньячные рюмки, звякнув, подпрыгнули. — Это шанс, Меир, и упустить его было бы глупо. Я хочу сам, своими глазами увидеть, как наши мертвяки растерзают Кобу и его шайку! А что до тайных знаний гиперборейцев, о которых так радеет Барченко — с ними потом разберёмся… если доживём.
[1] Август Янович Корк крупный советский военачальник, командующий армиями в период Гражданской войны. Расстрелян по «делу Тухачевского».
VII
Полезная всё же штука — регулярное пассажирское сообщение! Во всяком случае, до тех пор, пока автомобиль остаётся на просторах Республики Советов всё же роскошью, а не средством передвижения — и продолжаться это будет по моим подсчётам никак не меньше лет пятидесяти. Красно-жёлтый, на шасси грузовичка АМО автобус высадил меня возле развилки, где от харьковского шоссе отходила вправо грунтовка, ведущая к коммуне, прощально квакнул клаксоном и покатил дальше. Чумацкие лошадёнки, даже по зимнему времени запряжённые в телеги и брички, шарахались от механического дива, а их хозяева, вислоусые и красноносые Тарасы с Мыколами в тулупах и бараньих шапках провожали первенца сельского общественного транспорта сакраментальными «Тю!..» и многословными напутствиями, насквозь непристойного содержания.
До ворот с сетчатой вывеской «Детская трудовая коммуна имени тов. Ягоды» от развилки было пешком километра полтора — через деревянный мост, возле которого мы однажды повстречали цыганский табор.
Наручные часы (подлинный «Лонжин», купленный на остатки валюты в Гамбурге перед тем, как садиться на пароход) показывали девять-тридцать утра. Коммуна уже проснулась, позавтракала и готовилась вступить в очередной трудовой и учебный день. Пробраться в главный корпус незамеченным нечего и думать, да и смысла в этом совершено никакого — наверняка моё отсутствие замечено на утренней поверке, замечено и отмечено в журнале дежкома, куда заносятся факты всех, даже мелких нарушений. На предмет принятия соответствующих мер. Отрабатывать же честно заработанный наряд, размахивая лопатой для снега, мне не улыбалось — намахался уже за предыдущие три дня, причём добровольно, без всякой за собой вины! — а потому я решил следовать мудрому правилу, изложенному ещё в фильме «Айболит-66».
Нормальные герои, как пел Ролан быков в роли Бармалея,всегда идут в обход — а потому я свернул с тракта, недоходя до ворот коммуны — аккурат там, где придорожные заросли прорезает тропинка, выводящая на зады «особого корпуса». Ну и досталось мне на этой кривой дорожке не меньше, чем кинематографическим пиратам — тропка была сплошь завалена снегом, проторивать её приходилось, считай, заново, и к неприметной калитке в ограде я подошёл злой, уставший и пропотевший насквозь. И даже не пришлось нисколько притворяться, чтобы переодеться, сменить промокшие ботинки и юнгштурмовку с брюками на рабочую обувь и одежду, смену которой мы держали в шкафчиках, в «особом корпусе». Оставалось развешать мокрое на трубах парового отопления (комната, в которой мы отсиживались во время карантина всё ещё числилась за нами) и, как ни в чём ни бывало, направиться по расчищенной «нарядниками» дорожке к главному корпусу. Типа: «я тут заглянул вчера перед отбоем в «особый корпус» по срочному и чрезвычайно секретному делу, да так там и заночевал — у нас, спецкурсантов такое случается…
Не прокатило. Дневальный тормознул меня у ступеней лестницы, ведущий на второй этаж, в спальни, велел дожидаться, а сам послал за дежкомом. Как выяснилось, тот сегодня, ещё после завтрака не поленился навести справки — и выяснить, что коммунар четвёртого отряда Алексей Давыдов в коммуне не появлялся, а значит, на полном основании числится в злостных нетчиках и, как таковой, подлежит… и так далее, по списку. Уже через полчаса я старательно сгребал снег перед крыльцом — два наряда за неявку в срок и ещё два сверху, за попытку ввести в заблуждение дежурного командира, — находя утешение в воспоминаниях о вчерашнем вечере. И особенно, конечно, о том, что было ночью.
Всёначалось в кафе — здесь их принято называть кофейнями. За время недавнего путешествия мы, все трое, пристрастились к хорошему кофе — кто-то, например, Татьяна, впервые открыл для себя этот дивный напиток, кто-то же, как мы с Марком, обновили давнюю привязанность. И вот, увидев на бульваре вывеску с чашкой и россыпью зёрен, мы не сговариваясь, повернули в том направлении.
Кофе в заведении оказался так себе, а цены, наоборот, способны были ввергнуть в оторопь человека неподготовленного. Но тут уж ничего не поделать — культура употребления ароматного напитка на просторах СССР ещё не сложилась, и кофе, тем более, сваренный по всем правилам, проходил здесь по разряду дорогостоящей экзотики. Зато выпечка — крошечные песочные корзиночки с заварным кремом пяти различных видов — были выше всякой критики, и мы успели уполовинить целое блюдо с этими лакомствами, когда взгляд мой упал на женщину за столиком у дальнего окна.
Она сидела к нам вполоборота, и лица я разглядеть не мог — и, тем не менее, сразу испытал острый электрический укол узнавания. Елена свет-Андреевна, красавица моя ненаглядная! Как всегда, убийственно элегантна: жакет в крупную шотландскую клетку, длинная, заметно ниже колен, юбка цвета беж, собранная в мелкую складку. На стройных ножках — зимние ботиночки, отделанные мехом, разумеется, на неизменных каблуках. На очаровательной головке шляпка, которую она, пользуясь извечной женской привилегией, не стала снимать. Словно и не в столице Советской Украины она, а на парижском бульваре — зашла, села за привычный столик, и гарсон принёс ей то же, что и приносит каждый день, когда она заглядывает сюда.
Я вспомнил, как сравнивал эту великолепную женщину с миловидной Есфирью Соломоновной — и мне немедленно стало неловко. Вот что значит чересчур долгое воздержание…
Конечно, она почувствовала мой взгляд, но резко оборачиваться не стала. Раскурила тонкую дамскую сигарету на длинном мундштуке, глотнула кофе из крошечной чашечки — и только тогда непринуждённо, будто бы без всякого повода, сменила позу — так, чтобы иметь возможность встретиться взглядами со мной. Я сделал над собой невероятное усилие и повернулся к Марку, как раз затеявшего с Татьяной спор о том, следует ли им, как комсомольцам, передать все полученные «премиальные» в Осоавиахим или, скажем, на нужды индустриализации — или можно оставить себе несколько сотен рублей?
..Не хватало ещё, чтобы они её заметили!..
Не заметили, обошлось. Через пару минут она встала, что-то сказала официанту и поплыла (вульгарное «пошла» тут явно не годилось) к выходу. Судя по тому, что не торопилась расплачиваться, решила навестить дамскую комнату. В мою сторону — ни полвзгляда, ни намёка на интерес.
Что ж, сигнал принят и понят… Я медленно досчитал до двадцати пяти и тоже поднялся со стула.
— Сейчас вернусь. А вы пока глядите, не прикончите всю эту вкуснотищу! — сказал я беззаботным голосом, кивнув на блюдо с остатками корзиночек — и направился к зеркальным дверям, прилагая титанические усилия, чтобы не броситься бегом.
Елена ждала возле гардероба — и я видел, как вспыхнули радостью её глаза, когда я появился в дверях. Однако, она осталась верна себе — кисть чуть дёрнулась вверх, в извечном жесте: палец, приложенный к губам, тише! Я сбавил шаг и подошёл, стараясь встать так, чтобы между мной и стеклянной дверью, ведущей в зал, находилась кадка, в которой, в компании двух-трёх десятков вдавленных в пересохший грунт окурков чахнул большой развесистый фикус. Она повернула голову в мою сторону и беззвучно, одними губами, произнесла: «через полчаса, напротив здания горсовета». Я кивнул — до назначенного места скорым шагом было не больше пяти минут, и я ещё успею допить кофе и придумать подходящую версию, объясняющую предстоящую отлучку.
Зимний день неуклонно катился к ранним сумеркам, и я ожидал, что Елена, как и при прошлой нашей встрече в Харькове, предложит сперва посидеть в ресторане, и только потом отправиться в гостиницу. И ошибся — она подсунула руку в перчатке мне под локоть и со словами «пойдём, у меня в городе уютная квартирка», увлекла меня к стоянке таксомоторов. Дорога заняла не больше четверти часа, и за это время моя спутница успела рассказать, что с тех самых пор, как оставила работу в коммуне (как я понял, по распоряжению Гоппиуса), она преподавала в одном из харьковских ВУЗов. В каком именно, не уточнила, но ВУЗ этот был, надо думать, не из последних, поскольку выделил сотруднице вполне приличную двухкомнатную квартиру — служебную, разумеется, но это всё равно выглядело достаточно необычно на фоне «квартирного вопроса», свирепствующего в столице Советской Украины. Располагалась квартира неподалёку от общежития авиазавода, где мы не раз ночевали во время поездок в аэроклуб. Район, прямо скажем, не из фешенебельных — обыкновенная рабочая окраина, куда таксист согласился везти, только когда я посулил ему рубль «сверху счётчика». Дом, в котором располагались её «апартаменты», тоже мало напоминал хоромы. Двухэтажный, неказистый, обшарпанный, стены цокольного этажа сложены из кирпича, второго — из потемневших от времени брёвен. Елена обитала как раз на втором, куда вела узкая, отчаянно скрипящая лестница. Лампочка над ней отсутствовала, как явление, и я чуть не расквасил нос, поскользнувшись на какой-то дряни, когда поднимался вслед за ней наверх.
…дверь скрипнула, захлопываясь от сквозняка. Я зашарил по стене в поисках выключателя, но узкая ладонь перехватила мою руку, обжигающие губы впились в мой рот. Пальто, коммунарская шинель, жакет, юбка, юнгштурмовка — брошенная одежда отмечала наш путь к постели. Избавляя её от легчайшей шёлковой нежно-зелёной рубашки (в более поздние времена такие будут называть комбинациями) я обнаружил, что мой пассия, оказывается, не забыла о моих пристрастиях, не став расстёгивать пояс, поддерживающий чёрные, со швами сзади, чулки. А уж когда она успела сменить зимние ботиночки на меху на чёрные туфли на вызывающе тонком и высоком каблуке — сие есть тайна, доступная только женщине. А ещё — Елена, похоже, взяла в привычку производить некую косметическую операцию с лобком, в результате которой от курчавой каштановой поросли осталась только сужающаяся книзу дорожка. Туда и скользнули мои пальцы — ответом стал лёгкий вздох, еле слышное «не торопись… нежнее…» и острые ноготки, впившиеся мне в спину.
Вино было терпким, тёмно-красным — настоящее кахетинское десятилетней к тому же выдержки, подарок пилота «Воздухпути», который, в свою очередь, доставил его с Кавказских Минеральных вод. Когда Елена сообщила об этом, вытаскивая пробку из горлышка глиняного, оплетённого соломой кувшина, меня на миг кольнула ревность. Кольнула — и немедленно оставила в покое: в конце концов, не думал же я, что эта женщина собирается хранить мне верность? Тем более, что о любви между нами речи никогда не было — сплошная физиология, да ещё, пожалуй, сдержанный, уважительный интерес друг к другу. Чисто человеческий, прошу отметить — видела она во мне что-то выделяющее меня на фоне других сверстников.
Как и я в ней, впрочем…
Я принял из рук Елены рюмку и сделал, приподнявшись на локте, глоток. Вкус был восхитительным — в меру терпким, бархатистым, с лёгкой, едва угадывающейся горчинкой.
— А ведь скоро мы будем видеться гораздо чаще. — она отставила кувшин на столик, перевернулась и стала водить остро отточенным ярко-красным ноготком по моей груди. — Ваше начальство настоятельно требует, чтобы я вернулась в коммуну, на своё прежнее место. Между прочим, ради тебя, персонально!
От неожиданности я поперхнулся вином, и струйка пролилась мне на грудь. Женщина дождалась, когда я откашляюсь, после чего улыбнулась, высунула острый розовый язычок и медленно — нарочито медленно! — слизнула гранатово-красную жидкость с моей кожи. Моё мужское достоинство, слегка утомлённое за предыдущие два часа непрерывных плотских радостей, немедленно отреагировало на эту ласку. Я, тем не менее, сделал попытку этого не заметить.
— Начальство? Какое? Гоппиус, да? Ты снова будешь жить в коммуне?
— Фу, какой! — Елена недовольно наморщила носик. — У тебя тут голая, на всё готовая женщина, а ты о работе!..
— Так ты же сама заговорила… ой!
До споров она не снизошла — намотала на палец прядку волос у меня на груди (с некоторых пор они стали расти что-то чересчур густо и быстро) и чувствительно дёрнула. Мне оставалось одно — обнять её и опрокинуть на спину, попутно попытавшись закинуть немыслимо стройные, затянутые чёрным шёлком ножки, себе на плечи. Попытка сорвалась — Елена ужом вывернулась из-под навалившейся тяжести и ловко оседлала мои бёдра.
— Знай своё место, ничтожный раб! — она хищно улыбнулась, показав мелкие, жемчужно-белые зубы. Я мельком подумал: как же они тут ухитряются добиваться такого результата при помощи всего лишь зубного порошка, который только и можно приобрести? — В наказание будешь теперь исполнять все мои желания до самого утра! А их у меня много…
Она призывно провела кончиком языка по губам и упёрлась руками мне в плечи. При этом она склонилась достаточно низко, чтобы позволить мне вернуть утраченные стратегические позиции — я обхватил женщину за талию и в свою очередь опрокинул спиной на простыни. Елена не сопротивлялась — наоборот, закинула ноги мне за спину, скрестив на пояснице. Подалась бёдрами навстречу — и издала низкий, хриплый стон, когда моя разгорячённая плоть вторглась во влажную женскую глубину.
Стрелки стареньких ходиков доползли до половины седьмого, когда, как писал в своих «Трёх мушкетёрах» Дюма-отец, «восторги влюбленной пары постепенно утихли». Январь, во дворе темно, лишь на востоке, над дальними крышами начинало едва заметно сереть. Елена вдруг застеснялась своего вида — быстро скатала чулки, расстегнула пояс и улеглась, натянув простыню до самого подбородка. Я не возражал — ночь страсти выпила меня до донышка.
— Что ты там говорила о совместной работе? Я ведь не так просто спрашиваю, мне знать надо…
Она покосилась на меня недовольно.
— Ну, вы и зануда, Алексей! Всё в своё время узнаете, и вообще — скоро у вас многое изменится, вы уж мне поверьте! А сейчас — если так уж не спится, одевайтесь и ступайте прочь. Первый автобус уходит… — она приподнялась на локте и поглядела на часы, при этом не забыв придержать простыню, скрывающую бюст, — через тридцать минут. Если поторопитесь, как раз успеете, будете в своей драгоценной коммуне через полтора часа, раз уж вы её предпочитаете моей постели!
..Вот как с такой спорить? Одно слово — королева… К тому же, Елена права, в коммуне мне стоит оказаться пораньше. Хотя, тут уж спеши — не спеши, так и так мимо дневального не прошмыгнуть — всё увидит и сообщит дежкому.
— Давыдов? Алексей?
Я оглянулся. Со стороны «особого корпуса» по только что расчищенной мною дорожке торопился знакомый лаборант — тот самый, что исчез из коммуны вместе с Гоппиусом. Был он в пальто, накинутом на плечи поверх белого лабораторного халата, и вид имел чрезвычайно недовольный.
— Сколько можно вас искать? Немедленно прекращайте заниматься ерундой, и идите за мной!
Что ж, идти — так идти. Начальству виднее, у него зарплата больше. Я воткнул лопату в сугроб, отряхнулся и пошёл за лаборантом.
…А ведь права, права Елена свет-Андреевна: жизнь наша похоже, вот-вот выкинет очередное коленце…
VIII
Читать бесплатно другие книги:
