Хранить вечно. Дело № 3 Батыршин Борис
В актовом зале «особого корпуса» собрались все до единого спецкурсанты, но на первом ряду сидели только шестеро — остальные стулья были свободны, и давешний лаборант без разговоров заворачивал всякого, кто нацеливался занять удобное местечко. В числе этих шестерых были мы с Марком и Татьяной — рука у неё всё ещё была на перевязи, воспалившаяся рана в плече заживала долго и мучительно. Был пирокинетик Егор, который восстановился после своего перелома и с тех пор, как мы вернулись в коммуну, только и знал, что расспрашивал об упущенных приключениях. Мы молчали, разумеется — подписка о неразглашении дело нешуточное! — но он не терял надежды выведать хоть какие-то подробности.
Ещё был парень по имени Илья. Ему едва исполнилось шестнадцать лет; он появился в составе спецкурсантов незадолго до того, как мы отправились на задание, так что познакомиться с ним мы толком не сумели. Я знал только, что Гоппиус полагал его весьма перспективным — за способности практически безошибочно считывать эмоциональное состояние человека. Мешало Илье элементарное отсутствие общей культуры и, как ни странно, начитанности — считывать-то он считывал, а вот чтобы описать результаты ему порой попросту не хватало слов и понятий.
Второй была девушка лет восемнадцати, одна из самых старших в нашей изначальной группе, довольно необычной внешности. То ли она сама старательно придерживалась вошедшего с некоторых пор в моду образа «женщина-вамп», то ли что-то другое накладывало отпечаток — а только была она бледной, с тёмными кругами вокруг глазниц, бледными тонкими губами и мрачным огнём в глубоко запавших глазах. Стоит ли добавлять, что в одежде она неизменно предпочитала чёрный цвет, и была одной из немногих обитательниц коммуны, кто пользовался макияжем — опять-таки тёмных оттенков.
Способности были внешности под стать. Нина — так её звали — чувствовала смерть. Не угрозу, нет — особую некротическую ауру, сопутствующую переходу человека из состояние жизни в состояние не-жизни. Слышали, наверное, о специфическом поведении некоторых обречённых? Приговорённых к смерти в нескольких шагах от расстрельной стенки или эшафота, умирающих от неизлечимой болезни на пороге наступления агонии — когда и внешность и поведение человека необъяснимо (а порой и неуловимо) меняется. Кто-то совершает судорожные и внешне бессмысленные движения, кто-то принимается стряхивать с себя видимых только ему то ли вшей, то ли жуков, или же отмахивается от незримой паутины…
Так вот, Нина предчувствовала это состояние — порой за несколько минут, а иногда и за несколько часов. Не ошибалась никогда, а когда приходила смерть, впадала в своеобразный полу-транс, в котором могла оставаться по своему желанию до момента, когда — по её собственному выражению — «рассеется смертная аура». Это состояние доставляло ей некое необъяснимое — на язык так и просится «извращённое» — удовольствие, и как-то она призналась, что в такие моменты она подпитывается энергией, забирая её из некротической ауры умершего. Признание это я услышал от неё во время одного из занятий, ещё до нашей заграничной поездки, когда Гоппиус «тестировал» меня в режиме поддержки со всеми сколько-нибудь перспективными спецкурсантами. Тогда-то и выяснилось, что Нине, единственной из всех я не могу помочь — мало того, в моём присутствии её способности размываются, а порой и вовсе угасают — на время, разумеется. Я же после такого сеанса чувствовал себя не просто выжатым, как лимон, а чуть ли не изнасилованным — в ментальном плане, разумеется.
Многозначительные штришки, верно? Мне он тоже… не то, чтобы не понравился, а навёл на определённые мысли, делиться которыми я ни с кем не спешил. Но от Нины с тех пор старался держаться подальше.
Прочие же коммунары — неважно, спецкурсанты или нет -так же чуяли в ней что-то недоброе, а девушки так и откровенно не любили, называя "ведьмой", "кикиморой" или вовсе «упырицей». Знала об этом Нина? Разумеется, знала, и платила однокашникам молчаливой неприязнью, а то и старательно скрываемой ненавистью.
Зачем Гоппиусу и Барченко понадобилось развивать в девушке эту зловещую способность, неизбежно делая её и без того непростой характер вовсе уж невыносимым — оставалось только гадать. И только в замке доктора Либенфельса, после столкновения с его жуткими «немёртвыми» творениями забрезжило, пусть пока и невнятно, подобие разгадки.
— Трое ваших товарищей недавно вернулись, выполнив смертельно опасное задание.
Голос Барченко звучал глухо, даже ниже чем обычно, моментами переходя в хрип. Глаза под набрякшими веками были усталыми, тусклыми, и я подумал, что он, наверное, не имел случая хорошенько выспаться уже не одну неделю.
— Задание состояло в том, чтобы раздобыть крайне важные документы. Подробности сейчас несущественны, но теперь, когда эти документы у нас… — Барченко запнулся и закашлялся. Кашлял он долго, прижимая ладонь ко рту и сотрясаясь всем своим большим телом. Слушатели — и шестеро спецкурсантов и лаборанты, и Гоппиус, всё это время державшийся за спиной патрона— ждали, задержав дыхание.
— Кх-х… теперь, когда документы у нас, — продолжил он спустя минуты полторы, — мы можем перейти к новому этапу нашей работы. Участие в нём примут не все.
Он выпрямился и обвёл сидящих тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей.
— Давыдов… — его палец, толстый, с коричневым ногтем, уткнулся в меня. Я встал
— Я, Александр Васильевич!
— Сидите, молодой человек… Стеценко здесь?
— Здесь! — пирокинетик Егор торопливо вскочил, едва не опрокинув стул. — Здесь Стеценко!
— Отлично… — Барченко кивнул. — Вы второй в списке. Макарук, вы третий. — он указал на Илью, и тот тоже поднялся и даже сделал попытку встать по стойке «смирно», едва не опрокинув при этом стул. Барченко слегка скривился.
— Надо быть аккуратнее, юноша… — он сверился со списком. — Так, четвёртая — вы, барышня.
Нина вставать не стала — выпрямилась, поджав подкрашенные лиловой, почти чёрной помадой губы.
Вслед за Ниной Барченко по очереди ткнул пальцем ещё в двоих, каждый раз заглядывая в свою бумажку. Наверняка ведь и так знает весь список наизусть, подумал я, сам же его составлял — а вот поди ж ты…
— Остальные могут быть свободны. Возвращайтесь к вашим обычным занятиям, молодые люди, и не забывайте — всё, что вы сейчас услышали, категорически не для распространения. единое слово из сказанного здесь и сейчас не должно покинуть эти стены!
По залу прокатились шепотки недовольные шепотки — спецкурсанты вставали и, переговариваясь, направлялись к выходу. Я поймал разочарованный взгляд Марка и едва заметно кивнул — «не тушуйся, потом расскажу!» Он кивнул в ответ и что-то шепнул Татьяне, покидавшей зал вместе с ним.
…а ведь и правда придётся рассказывать! Секретность секретностью, но если хоть раз не оправдать доверие друзей — конец нашей слётанной боевой тройке.
Барченко дождался, когда зал опустеет.
— Сейчас, молодые люди, доктор Гоппиус ознакомит вас с ближайшими планами. Прошу вас, товарищ…
Гоппиус вышел к краю сцены и стал зачитывать, заглядывая в блокнот, «план мероприятий», сводящийся к тому, что «избранные» в сопровождении двух доверенных ассистентов должны будут отправиться на некий загадочный «объект». А до тех пор группа переводится на военное положение — категорически запрещается покидать территорию «особого корпуса», а так же вступать в контакты с кем-либо помимо здесь присутствующих. Робкую попытку Егора выяснить, что именно нам предстоит делать, Гоппиус пресёк в зародыше:
— Попрошу, молодые люди, впредь воздержаться от вопросов. В своё время вся необходимая информация будет доведена до вас в должном объёме. А пока ваша задача — точно исполнять полученные инструкции.
Гоппиус стал зачитывать список личных вещей, которые разрешено взять с собой на «объект», но я его уже не слушал. Всё и так было яснее ясного: Барченко затеял повторение эксперимента Либенфельса с зомби, выбор «спецкурсантов», которым предстоит принять в нём участие, однозначно на это указывает. В первую очередь это Нина с её талантом воспринимать «некротическую ауру». Потом Егор — если уж пули не способны остановить зомби, то возможно, с этим справится огонь? И, наконец, ваш покорный слуга — как имеющий опыт общения с либенфельсовскими мертвяками. И понятно, почему в список не включили ни Марка, ни Татьяну: во-первых, их таланты в этой истории вроде и ни к чему, а во вторых — зачем лишний раз подвергать неокрепшую психику подростков таким нагрузкам? Нет, правда, шутки шутками, а здесь я целиком согласен с Барченко, поскольку хорошо помнил, как корёжило Марка, почувствовавшего — только почувствовавшего! присутствие оживших мертвецов. И не смог бы поручится, что он выдержит повторное испытание.
«Никогда такого не было — и вот, опять!» — как говаривал один государственный деятель обновлённой демократической, прости господи, России. Разумеется, флэшбэки были для меня отнюдь не в новинку, а всё же не случались они довольно-таки давно — пожалуй, тех самых пор, как они выбрались из замка Либенфельса и затащили раненую Татьяну в гидроплан. Но и тот флэшбэк был каким-то… неубедительным, что ли? Так, пара-тройка сценок из повседневной жизни двадцать первого века, по большому счёту не содержавшие никакой ценной информации.
И вот — опять! Причём на этот раз флэшбэк был нестандартный, что ли? Обычно — оно ведь как бывало? Я оказывался как бы в том, другом теле, и мог его органами чувств воспринимать окружающую реальность — но не был в состоянии ни вмешаться в происходящее, ни проникнуть в мысли того, кто в данный момент управлял этим телом. Мотивы, которые им двигали, соображения, исходя из которых он принимал решения — обо всём этом я мог лишь догадываться.
Не то дело теперь. Собственно, ничего и не происходило: мой альтер эго просто сидел за столом — моим собственным письменным столом в кабинете моей собственной московской квартиры! — и размышлял. Вернее, пытался переосмыслить некие сведения, полученные им… я не понял, каким именно способом, но без флэшбэков точно не обошлось. Причём — каких-то других, с моей личностью никак не связанных.
Непонятно? Сумбурно? А представьте, каково было мне, вынужденному воспринимать это в полубреду-полувидении, да ещё и находясь под впечатлением собрания, на котором Барченко объявил, что нам предстоит в воспроизвести опыт Либенфельса, не к ночи будь помянут, с мертвяками-зомби? Вот-вот, мне тоже не слишком понравилось…
Флэшбэк накрыл меня, как только я прикоснулся головой к подушке. Продолжался он, от силы, минут пять, но выжал все силы досуха. Некоторое время я лежал, не шевелясь, и старался как-то разложить по полочкам полученные сведения. Получалось не очень, но кое-что я всё же понял — например, выстроил для себя всю цепочку «обмена разумов», который я запустил своим опрометчивым опытом на даче.
Итак, по порядку.
Шаг первый: престарелый олух Алексей Симагин, решивший от нечего делать поэкспериментировать с найденными много лет назад записями «нейроэнергетической лаборатории» доктора Гоппиуса устанавливает вневременную и внепространственную связь с экспериментальным агрегатом, задействованным упомянутым Гоппиусом во время очередного опыта. Результат — сознание старого дурня Алексея Симагина оказывается в теле пятнадцатилетнего Алёши Давыдова, играющего в опыте Гоппиуса малопочтенную роль подопытной крысы. Его сознание, в свою очередь, отправилось почти на век вперёд, заняв освободившееся место в теле, сидящем в самодельной симагинской установке. Агрегат же Гоппиуса при этом надолго выходит из строя; на починку уходит несколько месяцев, за которые много чего происходит.
Шаг второй: Яков Блюмкин, по пятам которого идут, размахивая ордером на арест, оперативники из ОГПУ, вынуждает Гоппиуса (тот как раз закончил ремонт своей установки, ухитрившись сохранить настройки, использованные при прошлом опыте) усадить его в лабораторное кресло и повернуть рубильник. Результат — сознание Яши Блюмкина ускользает из-под носа посланные его арестовать, отправившись в двадцать первый век. При этом сознание Алёши Давыдова, который так и не успел выбраться из опутанного проводами кресла в подвале симагинской дачи, возвращается назад, в тысяча девятьсот двадцать девятый год — но не в май, а в сентябрь, и не в своё тело, а в тело Блюмкина. Потрясение от двух подряд перемещений оказывается слишком сильным — бедняга то ли сходит с ума, то ли надолго утрачивает душевное равновесие, да так основательно, что это мало отличается от безумия. В этом состоянии мнимого Блюмкина забирают явившиеся в лабораторию чекисты, и после допроса, на котором становится очевидно, что проку от арестованного нет, помещают его в психиатрическую клинику.
Шаг третий — даже и не шаг вовсе, а своего рода фон происходящего. Между сознаниями и оставленными ими телами возникает своего рода внечувствительная связь, порождающая явления, которые я и называю «флэшбэк». Причём относится это не только к связке «я — Блюмкин»: насколько мне удалось понять, у «дяди Яши» случились один или два кратковременных флэшбэка, связавшего его разум с помутнённым сознанием Алёши Давыдова, запертом в законном Яшином теле. Что он вынес из этого, я толком не понял, но сам факт говорил…
…о чём? Только о том, что я запутался окончательно и совершенно не понимал, что дальше делать со всем этим. А ведь наверняка можно что-то сделать — Гоппиус жив-здоров, установка его действует, а раз так, то и произведённый однажды опыт можно ведь и повторить! Обратить, отразить … отреверсивовать? Да, вот правильный термин — пустить на реверс, повернуть вспять, вернуться к исходному состоянию.
…Осталось только понять: зачем? А заодно — попробовать не съехать крышей от всех этих сложностей. И один я с ними не справлюсь, это очевидно…
— Марк, а Марк! Спишь, что ли?
Невнятное мычание было мне ответом. Я упорно потряс его за плечо.
— Проснись же ты, наконец! Надо прямо сейчас обсудить кое-что важное.
Марк разлепил, наконец, глаза и сел, недоумённо на меня воззрившись.
— Что… случилось что-то?
— Ну, это как посмотреть… — я присел на краешек его кровати. — Помнишь, я как-то рассказывал, что могу как бы подключаться к сознанию «дяди Яши»?
Я постарался говорить кратко, по возможности, не перескакивая с одной темы на другую. Судя по тому, как округлялись глаза Марка, как ползли вверх его брови, получилось не очень. Оно и понятно — таких наворотов, по-моему, даже у Шекли не встречается…
— Прости, что разбудил, но мне больше не с кем поделиться …этим. А а носить в себе — так ведь и спятить недолго. Что думаешь, а?
Марк поскрёб ногтями грудь под майкой.
— Что тут скажешь, Лёх? Боюсь, у нас и без твоих видений будет, отчего спятить. Кстати, ты так и не рассказал, что затеял Барченко — а обещал ведь!
…Вот и делись после этого с людьми самым сокровенным…
IХ
— Тридцать седьмой год?
— Эта дата упоминалась не раз. — Барченко протянул собеседнику листок бумаги с карандашными пометками. — И всегда — в связи с некими кровавыми событиями. То ли преследование политической оппозиции, то ли ликвидация заговорщиков в комсоставе Красной Армии… Поймите правильно, Глеб Иванович, даже это я собирал по кусочкам, по отдельным фразам, прозвучавшим в бреду, и далеко не факт, что они были истолкованы верно. Но то, что там не раз мелькало и ваше имя, и имена ваших коллег из руководства ОГПУ — в этом я уверен.
— И всё это будет происходить с одобрения Сталина?
— Наш друг, не раз употреблял термин «культ личности», и именно в отношении этого конкретного человека, Иосифа Джугашвили. Выводы делайте сами.
Бокий озадаченно нахмурился.
— Как-то это всё зыбко, Александр Васильевич… неконкретно. Хотелось бы более убедительного подтверждения.
— Никаких проблем. Арест с последующим расстрельным приговором достаточно для вас убедителен? Что ж, если верить этому бедняге, несколько лет у нас есть.
И кивнул на лежащего мужчину. Тот словно понял, что речь идёт о нём — беспокойно заворочался, неразборчиво что-то забормотал, заскулил, попытался привстать — но широкие кожаные ремни, притягивающие его к койке, держали крепко.
— Вы сказали: «У нас»? — Бокий поглядел на учёного с интересом.
— Моё имя тоже было названо, и не один раз. Мало того — мелькало даже слово «расстрел». Так что я, как вы понимаете, есть сторона заинтересованная.
— Какие-нибудь объяснения этому у вас есть?
— Объяснения? — Барченко помедлил. — Пожалуй, да. Видите ли, в редкие минуты просветления наш клиент упорно именует себя Алёшей Давыдовым, подростком из Читы, сыном погибшего на КВЖД телеграфиста. Такой подросток действительно был отобран в Читинском детприёмнике согласно циркуляру, разосланному год назад доктором Гоппиусом,доставлен в нейролабораторию, прошёл обследование, после чего отправился в коммуну имени Ягоды, где содержатся все, отобранные по этому циркуляру. Там он прошёл повторное обследование, был включён в программу развития особых способностей, где продемонстрировал значительный прогресс. Настолько значительный, что был включён в состав группы, занимавшейся возвращением известной вам книги, и даже эту группу возглавил…
— Это интересно. — Бокий проглядел переданные ему листки. — Получается, он и с Блюмкиным был знаком?
— Не просто знаком, Глеб Иванович. Именно с подачи Блюмкина он был включён в состав оперативной группы. И, заметьте, сработал за границей, как надо — книга-то у нас!
…А теперь Блюмкин называет себя Алексеем Давыдовым. — сказал Бокий. — При том, что настоящий Давыдов находится в коммуне и чувствует себя превосходно. Любопытно, чрезвычайно любопытно…
Я полагаю, что всё дело в том, что случилось в московской лаборатории Гоппиуса. Когда Алексей Давыдов подвергся там обследованию, установка вышла из строя. Я полагаю, что это была не просто поломка — имело место некое неизвестное явление, в результате которого сознание Давыдова раздвоилось и его.. назовём это «отпечаток разума» — был ненадолго отправлен в будущее.
— В будущее? — Бокий иронически хмыкнул. — Воля ваша, Александр Иванович, но это уже уэллсовшина какая-то, роман «Машина времени»!
— Тем не менее, товарищ Бокий, другого объяснения у меня для вас нет. — Барченко высокомерно вздёрнул подбородок, при этом бульдожьи щёки его затряслись. — Потом, когда в кресле оказался Блюмкин, «отпечаток» вернулся в наше время и слился с его сознанием, что и вызвало нынешнее помрачённое состояние. Можно сказать, что сейчас наш пациент страдает тяжелейшей формой шизофрении: с одной стороны, на него давит «отпечаток разума» Давыдова, а с другой — сознание самого Якова Блюмкина пытается осмыслить полученные сведения и выдаёт их в окружающий мир в форме более или менее связного бреда. И, главное…
Учёный запнулся, не решаясь продолжить. Бокий терпеливо ждал.
— Видите ли, Глеб Иванович, один из фрагментов книги, который мы успели перевести, ясно указывает, что мудрецы Гипербореи, кем бы они ни были на самом деле, умели управлять перемещениями сознания — как между разными телами, так и между временами, разделёнными веками. Возможно, Гоппиус, сам того не осознавая, прикоснулся в своих работах к их тайне?
Бокий покачал головой.
— То есть вы наверняка ничего не знаете?
— Я с самого начала вам это сказал, Глеб Иванович. Всё, что у меня есть — предположения и гипотезы, более или менее обоснованные.
— Гипотезы, значит… — Бокий подошёл к койке. Теперь он нависал над лежащим. — Вы бы побрили его, что ли… щетине дней пять, не меньше!
Действительно, щёки и подбородок лежащего покрывала густая колючая даже на вид поросль.
— Мы бреем… иногда. — отозвался Барченко. — Но он при этом впадает в сильнейшее беспокойство, и приходится колоть фенобарбитал. А после каждого укола его откровения прерываются не меньше, чем дня на три.
— Да, это много. — согласился чекист. — Пусть тогда небритым лежит, тем более, что любоваться на него всё равно некому.
Он отошёл от койки к окну.
— И как вы собираетесь прояснить ваши гипотезы?
— Пока мы ограничены в средствах. По сути, можем только фиксировать его бред и пытаться как-то сложить в мозаику. Есть, правда, одна зацепка: можно поработать с самим Давыдовым.
— С тем подростком, который сейчас в коммуне? — Бокий удивлённо приподнял брови. — Вы же говорили, он и так задействован в программе Гоппиуса?
— Так и есть, Глеб Иванович, задействован. И, тем не менее, не помешает приглядеться к нему повнимательнее. Я не исключаю, что и у самого Давыдова могут быть какие-то воспоминания, скрытые знания, которыми он почему-то не торопится с нами делиться.
— А допросить не пробовали? — сощурился чекист. — Гадать, знаете ли, долго можно…
— Боюсь, столь прямолинейные методы способны только всё испортить. И потом — о чём мы будем его спрашивать?
Бокий задумался и кивнул.
— Да, пожалуй, вы правы. И какие тогда варианты?
— Одна из моих сотрудниц — она опытный психолог, обучалась по методике доктора Фрейда, — уже наблюдала за Давыдовым в процессе его обучения. И не просто наблюдала, согласно её отчётам их отношения стали весьма… хм… тесными.
— Он с ней спал, что ли? — весело удивился Бокий. — Ну, молодчага парень!
— Скорее, это заслуга нашей сотрудницы — мы изначально полагали, что такое сближение способно принести пользу. Недавно они снова встретились и до некоторой степени возобновили отношения.
— И что вы собираетесь выяснить с её помощью?
— Пусть попробует покопаться в его подсознании. Это неплохо срабатывает во сне, и в особенности, когда мужчина расслаблен после интимной близости. К сожалению, мы не знаем точно, что нужно искать, но если удастся нащупать хотя бы ниточку — это будет уже хорошо.
— Что ж, на том и порешим. — Бокий согласно кивнул. — И, вот что, Александр Васильевич: попрошу вас не затягивать с «мертвяками». Если ваши предположения верны — то времени у нас не так уж и много.
— Ни в коем случае, товарищ Бокий. — Барченко поднял перед собой ладони. — Никаких задержек! Материала, который предполагается использовать, достаточно — все доставлены на место и содержатся под усиленной охраной. Работы на объекте вот-вот будут завершены, а мы пока заканчиваем готовить сотрудников. Кстати, Алексей Давыдов так же задействован в— он, видите ли обладает чрезвычайно полезными способностями, да и в возвращении книги сыграл далеко не последнюю роль Вот отличный повод чтобы они с Еленой — так зовут нашу сотрудницу — могли встречаться почаще.
Чекист расплылся в скабрёзной ухмылке.
— Сводничаете, стало быть, Александр Васильевич? В ваши-то годы… Ну-ну, не надо обижаться, я же понимаю, что это для пользы дела! — поспешно добавил он, увидев, как гневно вскинулся учёный. — Кстати, карточки этой сотрудницы у вас нет? Любопытно взглянуть, что у вас в отделе за особо ценные кадры?
Нечасто флэшбэки отдавались у Яши такими взрывами эмоций. Обычно это был своего рода передача информации, в одну или обе стороны, как когда. Но сам он всякий раз сохранял состояние некоторой отстранённости — и во время самого процесса, и после, когда приходило время переосмысливать пережитое.
Но на этот раз его зацепило по-настоящему. Встревожило, пожалуй, даже испугало — да ведь и то сказать, пугаться было с чего. Не за себя, конечно — что могло ему угрожать здесь, в безопасном двадцать первом веке? Другое дело его альтер эго, над чьей головой там, в двадцать девятом, сгущаются грозовые тучи — вот кто в настоящей опасности! Уж лучше сцепиться с полудюжиной зомби иди десятком-другим озлобленных берберов (Яша благодаря целой серии флэшбэков сумел довольно точно реконструировать для себя картину недавних похождений отчаянной троицы), чем оказаться, хотя бы и самым краешком, втянутым в те смертельно опасные игры, которые затевают его бывшие коллеги по ЧК-ГПУ. Что они там планируют — заговор, переворот, покушение? В любом случае, объектом их «интереса» является Сталин со своей камарильей, и тут уж кто кого: то ли Коба, заподозрив неладное, успеет свалить верхушку ОГПУ на несколько лет раньше, чем это должно произойти, то ли Бокий с Трилиссером осуществят свой безумный план и впустят в Кремль ораву жаждущих крови зомби…
В любом случае, людям, причастным к намечающимся разборкам, не позавидуешь — и неважно, по своей воле они влезли в эту историю, или оказались втянуты в неё случайно. Лес рубят — щепки летят, как высказался однажды вождь и учитель, а тут «лес» сводить под корень, сплошь, делянками…
Так что и у Марка Гринберга, и у Алёши Давыдова (он же Алексей Симагин) имеются все шансы стать теми самыми щепками. И неважно, кто возьмёт верх в намечающемся противостоянии — их уберут просто как свидетелей или носителей опасной информации, которая ни в коем случае не должна попасть в чужие руки. На всякий случай, одним словом. Кабы чего не вышло.
Яша прекрасно это осознавал; более того — понимал, что шансов вывернуться у ребят, почитай, что и нет вовсе, особенно, если учесть, что ни о чём таком они не подозревают. А хоть бы и подозревали — что они могут предпринять? Бежать? Куда — снова в Турцию и дальше, на Ближний Восток? Или отправиться за океан, понадеявшись на помощь «Дорадо»-Марио, с которым на всякий случай условились о способе связи — на самый крайний случай? Звучит неплохо, но вряд ли осуществимо; да и достанут их, хоть в Бенгази, хоть в Чикаго, хоть в каком-нибудь Вальпараисо. Замешанных в настолько крутых историях ищут, не считаясь с временем и затратами — и обычно находят. После чего лучшее, на что могут надеяться беглецы — это безымянные кресты на каком-нибудь заштатном кладбище. Да и то, если «исполнители» попадутся не совсем уж чуждые христианских добродетелей, а рассчитывать на это в их положении, по меньшей мере, опрометчиво…
А значит — что? Принимать правила затеянной не ими игры и рассчитывать, что кривая вывезет? С одной стороны, шансы есть: знают и умеют они немало, да и Барченко с его безумными идеями оба сейчас нужны по настоящему. К тому же «особые способности», а так жепослезнание и немаленький жизненный багаж Симагина — это всё серьёзные факторы, которые не стоит сбрасывать со счетов. Но вот опыт, бесценный опыт интриг и выживания в банке с пауками с криво налепленной этикеткой «ОГПУ СССР», куда они имели неосторожность угодить — его-то чем заменить? Сожрут обоих, и не подавятся, и девчонку не пожалеют — даром, что она в этой истории вообще ни с какого боку… Яша вдруг представил, как бы он сам мог сыграть в таких условиях, да и информацией, привезённой из будущего. На миг ему остро захотелось найти способ оказаться на месте своего альтер эго — там, в двадцать девятом, в коммуне имени товарища, будь он неладен, Ягоды. Уж он бы показал этим затейникам — Бокию, Барченко, да и всем остальным, включая сюда обворожительную стерву Елену Андреевну — что такое высший класс тайных операций! А уж чью сторону он при этом выберет, кого решит поддержать, Сталина или заговорщиков-чекистов — это, как говорят в Одессе, «будем посмотреть»...
И ведь есть способ, есть! Установка Гоппиуса цела и даже, кажется, действует. Уверенности, конечно, нет, и быть не может — но, раз сработало в прошлый раз с самим Яшей — что мешает повторить результат, но уже целенаправленно? Остаётся главный вопрос: как дать знать о Яшиных планах Давыдову-Симагину, и как убедить его помочь воплотить их в жизнь? Далеко ведь не факт, что тот согласится — опасности, конечно, опасностями, но молодое, полное сил тело плюс открывающиеся перспективы перекраивать — в буквальном смысле перекраивать — историю, да ещё и шанс прикоснуться к настоящей тайне, в виде пресловутого «Порога Гибпербореи» который собирается-таки найти Барченко.
Всё это весомые, очень весомые причины, чтобы оставить всё, как есть — и далеко не факт, что он сумеет уговорить Симагина решиться на «обратный обмен», вернуться в собственное далеко не молодое и не слишком здоровое тело. А ведь без его помощи Яше не обойтись: только он, находясь там, в двадцать девятом, может добиться содействия Гоппиуса, без помощи которого не обойтись в любом случае. Неважно как — заставить, запугать, подкупить, лишь бы он сделал своё дело так же, как тогда, в ноябре, в московской лаборатории.
Итак, первая задача ясна: установить какую ни то связь с Симагиным. Единственный доступный путь это флэшбэки, но пока Яша не научится контролировать их хоть отчасти — строить дальнейшие планы было бы сущей маниловщиной.
Что ж, как говорил кто-то умный: точно сформулированная задача несёт в себе решение. Главное — задать правильный вопрос, а это у него, кажется, получилось. С тем Яша и провалился в сон, как в тёмный омут канул. Утро — оно мудренее вечера хоть в двадцатом веке, хоть в двадцать первом, хоть в самом, что ни на есть, первом от сотворения мира…
Конец первой части.
ВТОРАЯ ЧАСТЬ. Обезьяна с гранатой. I
Гидроплан сделал вираж над внутренним рейдом и пошёл на посадку. Пронёсся над угрюмыми утюгами линкоров, замерших на бочках, снизился и коснулся острым, на лодочный манер, днищем воды — и побежал, оставляя за собой раздвоенный пенный след. Сбавил скорость, поравнялся с торчащими из воды остовами и трубами кайзеровских дредноутов, затопленных здесь, в Скаппа-Флоу в девятнадцатом году, и заложил дугу к берегу.
— «Супермарин «Саутгемптон». — прокомментировал Джоунс. На этот раз он был не в прогулочном костюме валлийского джентльмена, а в строгой тёмно-синей с золотыми позументами, форме коммодора Королевского Флота. — Дальний разведчик, на вооружении состоит с двадцать пятого года. Вместимость восемь человек, включая трёх членов экипажа, радиуса действия с избытком хватает для наших задач. Эти конкретные машины выпущены по спецзаказу — складные крылья и съёмное хвостовое оперение, чтобы можно было разместить в судовых ангарах и на палубе. Но всё равно, повозиться с ними предстоит от души.
— И сколько таких будет на авиаматке? — поинтересовался его собеседник.
— Не на авиаматке, Алистер, а на гидроавианосце. Мы с вами на военном корабле Его Величества короля Георга, и здесь употреблять правильные термины. Хотя, вам, человеку сугубо штатскому, простительна некоторая неточность.
Кроули дёрнул уголком рта — в этой гримасе коммодор уловил оттенок презрения. Впрочем, он и не думал ничего скрывать: ему ли, признанному знатоку оккультных наук и создателю учения «Телема» забивать себе голову подобной ерундой?
— Я слышал, это довольно старое судно?
— Старое, но заслуженное. «Пегасус» принимал участие в прошлой экспедиции на русский Север, ещё во время их гражданской войны.
Оккультист проводил взглядом гидроплан, подруливавший к дощатому наплавному пирсу кабельтовых в трёх от гидроавианосца. Там его уже ждали техники в форменных флотских бушлатах — они приняли брошенные бортмехаником швартовый конец, завели его на чугунный кнехт и, подтянув летающую лодку к доскам, подали узкие сходни.
— Значит, пилоты уже летали... туда, куда предстоит лететь на этот раз?
Коммодор покачал головой.
— Нет, в прошлый раз наша исследовательская группа добиралась до места по суше. У гидропланов с «Пегасуса» хватало другой работы, куда более важной. Большевики наступали, приходилось много летать — в том числе, и корректировать огонь наших канонерок и мониторов, противостоящих на Северной Двине красным плавбатареям.
О том, что лётный состав на гидроавианосце с тех пор сменился, по меньшей мере, трижды, он упоминать не стал. Сухопутная крыса — что с него взять! Однако своё, оккультное дело понимает крепко, иначе к нему не обратились бы за помощью в этой деликатной операции…
А Кроули всё не мог успокоиться.
— Я слышал, это судно собирались продать на слом?
Джоунс кивнул.
— Да, в двадцать пятом году «Пегасус» отправился в Сингапур, и там его вывели в резерв флота. И совсем было собрались порезать на иголки, когда подвернулась наша экспедиция.
В голосе «чёрного мага» обозначилось беспокойство.
— То есть вы хотите, чтобы мы доверились такому ветхому судну?
— Ну, старина «Пегасус» не такой уж и ветхий. Дело в том, Королевский Флот перестал нуждаться в судах подобного класса, тем более — старой постройки, переделанных из коммерческих пароходов. Проще было избавиться от него, чем содержать и измысливать какое ни то применение.
Кроули покачал головой — похоже, собеседник его не очень-то убедил.
— Так вы не ответили — сколько самолётов будет на судне?
— На заре своей карьеры в качестве гидроавианосца «Пегасус» нёс девять поплавковых разведчиков «Шорт». — снова принялся объяснять Джоунс. — Кроме того, на борт брали ещё один колёсный истребитель «Сопвич» — для него на полубаке была оборудована короткая взлётная палуба, ну а садиться предполагалось на суше. Но то были небольшие самолёты, одномоторные. Для наших целей такие машины не годятся, а потому ангары «Пегасуса» переделывают сейчас для «Саутгемптонов». Их предполагается взять четыре, возможно, пять — и, чтобы освободить для них побольше места, с корабля снимают носовую взлётную палубу, катапульту и пушки.
— Говорите, снимают пушки? — тревога в голосе Кроули на этот раз было куда заметнее. — Но разумно ли это? Всё же мы будем заходить в территориальные воды страны, которую не назовёшь дружественной Соединённому Королевству!
«…Эти мне штатские… — коммодор едва скрыл презрительную усмешку.. — Будь ты хоть трижды маг и оккультист, дражайший Алистер, а всё равно останешься дилетантом…»
— Артиллерийское вооружение «Пегасуса» состояло из четырёх трёхдюймовых орудий, два из которых были приспособлены для стрельбы по воздушным целям. В обычном морском бою от такого арсенала мало проку. К тому же, у русских на Севере совсем нет военного флота — боевые единицы морских сил Северного моря они ещё в двадцать третьем передали в ведение частей ОГПУ, несущих охрану морских границ. Да и что это за «боевые единицы», одно название: парочка старых гидрографических посудин, да полдюжины вооружённых рыбацких шхун, гордо именующихся тральщиками и сторожевиками.
Кроули покачал головой — похоже, собеседник его не убедил.
— И всё равно, соваться в гости к большевикам с голыми руками…
…Он ещё и трус!..
— Нас будет сопровождать лёгкий крейсер Его Величества «Каледон». — терпеливо объяснил Джоунс. — тоже, между прочим, ветеран боевых действий в России, правда, не на Севере, а на Балтике. Он один сильнее всего, что русские могут наскрести на Севере, так что пусть это вас не волнует.
— Ну, разве что… — Кроули с сомнением посмотрел на собеседника. — А где сейчас этот ваш «Каледон»?
— Идёт сюда, в Скаппа-Флоу с Мальты, где он состоял в Средиземноморской эскадре Королевского флота. Раньше середины весны мы в путь не тронемся. Погода у побережья Кольского полуострова просто ужасная, а ведь нам придётся поднимать с воды и затем принимать обратно гидропланы — а они не выдержат даже двухбалльного волнения! Да и лёд на озере хорошо, если сойдёт к началу мая. Так что не переживайте, время ещё есть.
Коммодор поднял воротник шинели — ветер с моря накатывался студёными дождевыми шквалами, от которых почти не спасали парусиновые обвесы мостика.
— Не спуститься ли нам в кают-компанию, Алистер? Здесь становится неуютно, а нам много ещё что нужно сегодня обсудить.
Кроули захлопнул бювар.
— Откуда у вас эти бумаги?
— Из Москвы. — ответил коммодор. — Но раньше нас их получил господин, о котором упоминал ваш французский друг — не припомню имени, тот, что основал в Фонтенбло институт с довольно-таки претенциозным названием…
— Георгий Гурджиев, «Институт гармонического развития человека». И никакой он мне не друг — встретились раз-другой, побеседовали, вот и всё знакомство. Я вообще слабо представляю, что у такого человека могут быть друзья.
— Как и у вас, Алистер, как и у вас. — Джоунс улыбнулся едва заметно, самыми кончиками губ. — Люди вашего склада нуждаются в поклонниках, единомышленниках, возможно, врагах — но друзьям возле них не место.
Кроули досадливо поморщился.
— Может, обойдёмся без философских отступлений? У меня имеются свои источники в Советской России — и они сообщают, что русский профессор Барченко плотно работает сейчас с «наследством» Либенфельса. И собирается в ближайшее время повторить его опыты с зомби.
— А каковы его шансы на успех, ваш источник не уточнил?
— Полагаю, он и сам этого не знает. — Кроули пожал плечами. — Но, боюсь, они невелики, ведь Барченко собирается пользоваться методикой Либенфельса, а к чему это привело — нам известно.
А эти записи не позволят вам сделать более точную оценку? — Джоунс кивнул на бювар, который Кроули всё ещё держал в руках.
— Сомнительно. Это перевод, сделанный тем же Либенфельсом, и ошибка вполне могла закрасться именно на этом этапе работы. Вот если бы вам удалось заполучить копию, а лучше фотоснимок страниц манускрипта — тогда было бы о чём говорить…
— Мы над этим работаем. — сухо отозвался Джоунс. — Пока похвастаться особо нечем, но ясно одно — ваш Барченко изо всех сил старается ускорить процесс.
— А значит, с большой долей вероятности наделает и других ошибок, помимо тех, что заложены в стартовых, так сказать, условиях. — Кроули потёр ладонь о ладонь, словно предвкушая неудачу незнакомого, но уже неприятного ему русского. — Кстати, вы не знаете, почему он торопится? Я понимаю, Либенфельс — в замок проникли враги, они продвигались, уничтожая всех, кто пытался оказывать им сопротивление, и у него попросту не было другого выхода. Но сейчас — к чему торопиться? Ясно ведь, что эксперимент предстоит крайне рискованный, лучше хорошенько во всём разобраться заранее.
— Как вы догадываетесь, Алистер, Барченко действует не по своей инициативе и уж точно не из чисто научного любопытства. — ответил коммодор. — Хотя вполне допускаю, что и такой мотив имеет место. У него имеется высокопоставленный покровитель в ЧК, и, если верить моего информатору, он-то и торопит исследования. Возможно, хочет использовать полученные результаты во внутриполитической борьбе? Мы имеем сведения, что у большевиков намечаются перестановки в партийном руководстве, и это наверняка будет сопровождаться большой кровью.
— Одни коммунисты уничтожают других руками оживших мертвецов? — Кроули злобно ухмыльнулся. — Сюжет прямо-таки для Брэма Стокера!
— Скорее уж, для Джеймса Уэйла. Я слышал, он ведёт переговоры с киностудией «Юниверсал» об экранизации «Франкенштейна, а этот сюжетец, пожалуй, будет поубойнее.
— А где они собираются брать... как бы это получше… исходный материал для своих опытов? Наверняка понадобится не один и не два… экземпляра?
— Вы невнимательно меня слушали, Алистер. Я, кажется, упоминал, что большевики решили поиграть в дворцовые перевороты — на свой, большевистский манер? А при таких играх в «материале», как вы изволили выразиться, недостатка не бывает. А если вспомнить, что покровитель Барченко состоит в высшем руководстве ЧК — то это последнее, о чём ему стоит беспокоиться.
— Тут я с вами соглашусь, Джоунс. — Кроули присел к столу и снова открыл бювар. — Тогда, с вашего позволения, следующий вопрос: вы действительно полагаете, что русские будут устраивать свои эксперименты возле того озера?
— Как раз нет. Они собираются проводить их где-то на Украине, сейчас не вспомню названия.
— Тогда зачем мы затеваем эту экспедицию? Согласитесь, расстояние от побережья Кольского полуострова до берегов Днепра великовато даже для ваших построенных по специальному заказу «Соммерсетширов»!
— «Саутгемптонов», Алистер, опять вы всё перепутали. — коммодор добродушно усмехнулся. — Можете быть уверены, что подобная бредовая мысль нам и в голову не могла прийти. Всё гораздо проще: если большевики действительно устроят у себя в Кремле очередную заварушку, да ещё и с участием зомби, им уж точно будет не до того, чтобы приглядывать за каким-то озером у своих дальних границ, как бы не рвался господин Барченко заглянуть за Порог Гипербореи. А значит — на этот раз нам ничто сможет помешать.
Гудок хрипло прозвучал над акваторией — один раз длинно и два коротко, отрывисто. Стоящий на бочке сторожевик — обычный сейнер, на полубаке которого торчала горная трёхдюймовка на поворотной тумбе — отозвался тремя тонкими свистками, приветствуя вымпел Морпогранохраны ОГПУ, зелёный, с парой косиц и красным прямоугольником, разделённым на манер корабельного гюйса Российской империи прямым и косым крестами, и с пятиконечной звездой в центре. Вымпел развевался на флагштоке ледокольного парохода «Таймыр», спущенного на воду в Санкт-Петербурге в далёком 1909-м году.
На долю старого ледокола выпало немало всякого. В навигацию четырнадцатого-пятнадцатого годов он вместе с ледокольным пароходом «Вайгач» первым из русских судов прошел Северным морским путем из Владивостока в Архангельск, открыв по дороге архипелаг Северная Земля — тогда на правах первооткрывателей ему присвоили имя «Материк Николая II». Затем участие в войне с германцами, служба в отряде судов Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана. Простояв два года в Архангельском порту на консервации, ледокол прошёл капремонт и в двадцать пятом был передан сначала в распоряжении Убекосевера (эта пугающая аббревиатура обозначала всего лишь «Управление по обеспечению безопасности кораблевождения на северных морях») а уже оттуда — в мурманский отряд Морпогранохраны, где и состоял по сей день. Ещё в пятнадцатом «Таймыр» получил артиллерийское вооружение в виде двух противоаэропланных пушек системы Лендера, и теперь числился сторожевым судном.
— Что, Мироныч, идём норвежцев гонять? — спросил матрос. Имя его было Григорий, но соседи по кубрику обычно обращались к нему «Гришка». Круглая рязанская физиономия матроса была так густо усыпана веснушками, что они, казалось, делали немного ярче тёмный полярный день, много месяцев висящий над городом Романов-на-Мурмане, в семнадцатом году переименованный по распоряжению революционных властей в Мурманск.
Трюмный машинист Мироныч, служивший на «Таймыре» при всех властях, упрямо продолжал именовать город на старый манер, всякий раз вызывая праведный гнев судового помполита и смешки матросов — особенно тех, что пришли с недавним призывом. Таких, однако, было немного — во флот, тем более, в Морпогранохрану, входившую в структуру ОГПУ, брали только проверенных, политически грамотных. И любого другого на месте Мироныча давно бы уже привлекли по статье «контрреволюционная агитация» за ослиное его упрямство, но тут коса в виде комиссарской принципиальности и верности пролетарскому долгу нашла на камень. В его роли выступил капитан «Таймыра», осознающий свою ответственность за то, чтобы судно выходило, когда это нужно, из порта — и делало это своим ходом. Обеспечить сей хлопотный процесс из всего наличного плавсостава мог один единственный человек — именно этот самый машинист Мироныч, знавший механизмы ледокола как крот собственную нору. За что ему прощали и «Романов-на-Муроме», и постоянное нахождение под хмельком и упорное нежелание надевать форму. Казалось, окружающие перестали воспринимать Мироныча, как живого человека, а относились к нему, как к важной части судна — неказистой, изношенной, порой доставляющей мелкие неудобства проблемной, но жизненно необходимой для нормальной работы целого.
— А и погоняем! — ответил машинист рыжему Гришке. И их, и англичан, ежели придётся — а то взяли, понимаешь, манеру браконьерствовать в наших водах! Не-ет, шалите, не пройдёт у вас этот паскудный номер — раньше не проходил, и теперь не пройдёт!
— А я слышал, будто англичане года три назад присылали в наши воды миноносец, своих браконьеров защищать. — влез в разговор другой матрос, чернявый, малорослый, весь какой-то узловатый, будто скрученный из тросов. — Скажи, Мироныч, если такого встретим — одолеем его, или он нас потопит?
— Ежели миной под мидель долбанёт, тогда, известное дело, потопит. — рассудительно сказал машинист. — Только напомни, Семён, ты у нас где состоишь по боевому расписанию?
— Ежели миной под мидель долбанёт, тогда, известное дело, потопит. — рассудительно сказал машинист. — Только напомни, Семён, вы с Гришкой состоите у по боевому расписанию?
— Ну, у кормового орудия. — ответил матрос, которого звали Семёном. — Он заряжающим, а я подносчиком боеприпасу. А что?
— А то, что, ежели ты к пушке снаряд вовремя подашь, а Гришка энтот снаряд в ейный казённик запихнёт, как полагается — то английский миноносец свою мину пустить не успеет, потому как сам потонет. Уразумел, салага?
Дождался бравого «так точно!» от изрядно смущённого матроса и вперевалочку, как подобает морскому волку, потопал к трапу, ведущему вниз, к машине. А над рейдом раскатились ещё два гудка, на этот раз заунывно-долгие, прощальные. В ответ с пирса долетели жиденькие звуки марша, исполняемого духовым оркестром — так, согласно распоряжению капитана порта, провожали любое из судов Морпогранотряда, отправляющееся нести патрульную службу в неласковом зимнем море.
II
Коммуну наш сводный отряд — шесть спецкурсантов в сопровождении гоппиусовского доверенного лаборанта и троих инструкторов из числа тех, что развивали в нас «особые способности» — покинул в последних числах февраля. Отъезду предшествовало шумное празднование Дня Красной Армии, на котором мне, несмотря на титанические усилия, так и не удалось отвертеться от публичного выступления. Как я и предложил в своё время милейшей Эсфири Соломоновне, мы поставили нечто вроде мини-спектакля на основе «Баллады о синем пакете» Тихонова — с тремя разными исполнителями стихов, декорациями и музыкальным сопровождением. Действо продолжалось на сцене около пяти минут и успех имело ошеломительный — комсомольцы из харьковского горуправления ГПУ, приехавшие к коммунарам в гости по случаю праздника, даже сгоряча предложило повторить спектакль у них, в доме культуры. Наша комсомольская ячейка коммуны инициативу с восторгом поддержало (а что, могло быть как-то иначе?) и под руководством бессменного массовика-затейника завклубом коммуны гражданина Тяпко рьяно взялась за подготовку. Но это уже без меня — незримый фронт паранормального противостояния с силами мирового империализма ждать не станет!
И вот, собрав небогатые пожитки, утром двадцать пятого февраля мы погрузились в присланный из Харькова автобус (трястись по морозцу в открытом кузове грузовика сорок с лишним вёрст — от такого испытания нас, слава богу, избавили) и сделали коммуне имени товарища Ягоды ручкой.
Перед самым отъездом я сумел ненадолго ускользнуть от бдительных лаборантов Гоппиуса, чересчур буквально воспринявших распоряжение начальства о запрете контактов с другими коммунарами, и разыскал Олега Копытина. Заказ давно был готов, качество работы вполне меня устроило; расплатившись, я попросил его изготовить ещё два точно таких же «изделия» — пусть уж будет полный комплект из трёх метательных ножей — и даже выразил готовность заплатить вперёд. Копытин, получив на руки солидную сумму, повеселел, и принялся горячо заверять, что сделает всё точно в срок. Я кивал и думал, что сделать-то он сделает, а вот когда я вернусь в коммуну, чтобы забрать заказ, и вернусь ли вообще — это, знаете ли, вопрос… Впрочем, имеются заботы и поважнее — пусть пока ножи полежат, подождут своего часа — а не дождутся, значит такова уж моя судьба.
По поводу того, что ждало меня самого и прочих участников «проекта», неважно, спецкурсанты они, или сотрудники лаборатории Гоппиуса, я не испытывал даже тени оптимизма. С лёгкой руки Барченко нам предстояло по уши влезть в очень, очень рискованное дело и, боюсь, что встреча с ожившими мертвецами не самая грозная из опасностей. И, тем не менее, овчинка стоила выделки — во всяком случае, для меня. Приз в случае успеха задуманного вырисовывался стоящий — а задумал я, ни много, ни мало, добраться до установки Гоппиуса и выяснить наверняка: можно ли «обратить» произведённый ею эффект, вернув моё сознание на его законное место?
Поймите правильно: не то, чтобы я так уж рвался назад, в двадцать первый век, где меня, кроме привычного комфорта, Интернета и солидных накоплений в трёх разных банках, из которых один находится за пределами Российской Федерации, ожидали очередная пандемия ковида, вялотекущая война на Украине и мировой кризис, чреватый всепланетным термоядерным бадабумом. А так же — медленно, но неотвратимо надвигающаяся старость и целый букет хронических болячек, вынуждающий горстями глотать таблетки и, всякий раз, заказывая в ресторане незнакомое блюдо, сперва прикидывать: а как отреагирует на новинку ставший к шестому десятку капризным организм?
Конечно, молодость и здоровое, полное энергии, словно у космонавта перед стартом тело — это замечательно. Но вот перспективы оказаться втянутым в кровавую междоусобицу в ГПУ и советском высшем руководстве, да ещё с применением оккультных и паранормальных методов внутрипартийной борьбы — спасибо, что-то не тянет. А что дело идёт именно к этому, я практически не сомневался, спасибо нечастым флэшбэкам, связывавшим, пусть и ненадолго, моё сознание с сознанием застрявшего в будущем Якова Блюмкина. И тут уж не отмахаешься ни китайским боевым шестом "бо", выструганным из собственноручно срезанной берёзки, ни метательными ножами, ни даже "браунингом" с кобурой-прикладом — и хоть увешайся всеми этими убойными штучками с ног до головы…
Недаром ещё древние говорили: «подобное тянется к подобному». Пресловутый «объект» оказался бывшей колонией для малолетних правонарушителей, чрезвычайно похожей на ту, которую Макаренко описывает в первых главах «Педагогической поэмы». Только для этого заведения не нашлось своего реформатора от педагогики; кое-как просуществовав вплоть до двадцать четвёртого года, колония была ликвидирована, воспитанники — распределены по соответствующим учреждениям республики, а имущество передано в безвозмездное пользование местной сельской коммуне «Красный незалежник». Однако времена выдались для незалежников не слишком благоприятные: в стране набирал обороты НЭП, требовалось вкалывать, засучив рукава, а не драть глотку под кумачовыми лозунгами на митингах. Коммуна вскорости распалась, не выдержав конкуренции с набирающими силу крепкими хозяевами окрестных хуторов, «незалежники» подались кто в батраки к кулакам, кто в город, на заработки, а что касается имущества — то немногое, что уцелело после засилья малолетних правонарушителей, было окончательно разграблено, растащено, растранжирено.
Но нам, в отличие от колонистов-«горьковцев» не пришлось поднимать запущенное хозяйство из руин. Все заботы по благоустройству взяло на себя строительное управление республиканского ГПУ. Получив распоряжение из Москвы «закончить работы к такому-то числу такого-то месяца», и отчётливо представляя, что простым указанием на неполное служебное соответствие в случае срыва сроком тут не отделаться, местный начальник, ответственный за проведение работ, взялся за дело основательно. За два с половиной месяца — срок, невероятный с учётом советских реалий! — вся территория колонии, бывшая помещичья усадьба и разбросанные вокруг постройки были очищены от хлама и мусора и приведены в относительно пристойный вид. Ведущая к усадьбе дорога была подновлена, вдоль неё протянулись столбы с электрическими проводами — ток на «объект» подавался с расположенной по соседству угольной электростанции, питавшей энергией полтора десятка окрестных сёл. В господском доме обустроили жилые помещения, клуб и столовую с кухней. Один из флигелей пустили под размещение лабораторного оборудования, другой отвели под кабинеты для ведущих научных сотрудников и руководства. В сарайчике по соседству установили резервный дизель-генератор — на случай отключений энергии, происходивших чуть ли не ежедневно.
В помещении бывших конюшен на заднем дворе усадьбы (обширная постройка из хорошего кирпича с крышей из листового железа) оборудовали «испытательную площадку», предназначенную, как объяснил Гоппиус, устроивший для спецкурсантов обзорную экскурсию по «объекту», для проведения наиболее сложных и опасных опытов. Внутрь нас не пустили, сославшись на то, что работы пока не закончены, но от моих глаз не укрылись железные двери и толстенные стальные решётки на окнах. Не хочется даже думать, что за опыты тут собираются проводить, если подопытных надо отгораживать от окружающего мира с такими предосторожностями…
Большое одноэтажное здание в полуверсте от усадьбы, где при старом режиме располагался кирпичный заводик, было отремонтировано и обнесено крепким забором с колючей проволокой поверху и сторожевыми вышками по углам. К моменту нашего прибытия на «объект» здание уже не пустовало — и я примерно догадывался, какая участь уготована обитающим в нём людям.
— Значит, будете опять п за состоянием моей неуравновешенной психики? — спросил я. Мы с Еленой не спеша прогуливались по дорожке, огибающий жилой корпус. Миновали орудующего фанерной лопатой красноармейца с малиновыми ГПУшными петлицами на гимнастёрке (вот что бывает, когда нет под рукой «нарядников»-коммунаров!) и направились к украшенному обшарпанной колоннадой крыльцу. Штукатурка на колоннах кое-где отслаивалась большими пластами — у тех, кто спешно ремонтировал «объект», до косметического ремонта фасадов руки, похоже, не дошли.
— Я ведь предупреждала, что нам предстоит в скором времени поработать вместе. — ответила «психологиня». — Или ты забыл?
— Ничего я не забыл. Просто не ожидал, что это будет так скоро. И вообще — непонятно, зачем всё это?
— А раньше было понятно? — она задорно прищурилась.
— Раньше, когда мы только начинали подготовку, как спецкурсанты, этому можно было найти хоть какое разумное объяснение — изучение личностей будущих сотрудников, составление психологического портрета, то-сё… А вообще-то вы правы, я и тогда толком ничего не понимал, просто получал удовольствие.
Я привычно обращался к ней на «вы» — как это было всегда, за исключением тех часов, что мы проводили в постели.
— Вот и сейчас получай! Или надоело? — её глаза искрились смешинками. — А если серьёзно, Алёша, то ты не прекращаешь меня удивлять. «Психологический портрет» — где это ты нахватался подобных терминов? Только не говори, что в медчасти случайно услышал, или в книжке прочёл!
— Это ещё почему? — деланно возмутился я. — К вашему сведению, Елена Андреевна, в библиотеку коммуны ещё весной доставили ящик, полный разных фантастических книг. Подозреваю — специально для ознакомления с предметом будущих спецкурсантов, поскольку выдавали их исключительно по списку. Так в этих книгах каких только замысловатых научных словечек не было! Кстати, там и сочинение вашего патрона Барченко была, я её пролистал от нечего делать.
— Ну и как впечатления?
— Ничего себе, хотя с «Копями царя Соломона» или с той же «Аэлитой» и близко не лежит. Всё же, беллетристика — это не его, Александр наш Васильич силён в другом жанре. Ему бы в «хорроре» себя попробовать…
— В каком ещё хорроре? — она озадаченно нахмурилась. — А, это от английского horror, ужас? Эдгар По, Мэри Шелли с её «Франкенштейном»…
— Вы ещё Уолхолла припомните, «замок Отранто» — я с готовностью поддержал тему. — Как-никак, родоначальник готического романа! Или «Вия» Гоголя — чем хуже?
— Да, я вижу, та посылочка пошла тебе на пользу. — Елена усмехнулась. — Между прочим, если тебе интересно, это я подбирала для неё книги. Не одна, конечно, но тоже поучастввала.
— Вот как? — я удивлённо хмыкнул. — А я-то гадал, откуда там столько мелодраматических романов…
Читать бесплатно другие книги:
