Зеленые холмы Земли. История будущего. Книга 1 Хайнлайн Роберт

— Боги требуют этого. Пусть ко мне подойдет брат твой Либби.

Заккур послал за Либби и вновь обратился к Сарлоо, однако джокайра безмолвствовал. Казалось, он никого не замечает вокруг. Оставалось только ждать.

Появился Либби. Сарлоо завел с ним долгий разговор. И Лазарь, и Барстоу стояли рядом и могли видеть, как шевелятся губы говорящих, но ничего не слышали. Лазарь считал, что обстоятельства — удручающие. Лопни мои глаза, думал он, я и сам такой трюк несколькими способами мог бы проделать — если бы оборудование было. Только, похоже, ни один из этих способов тут не использован, да и оборудования не видать.

Разговор закончился, и Сарлоо удалился, не прощаясь. Обернувшись к остальным, Либби заговорил, теперь его голос был слышен:

— Сарлоо сказал, — начал он, недоумевающе подняв брови, — что мы должны отправиться на планету, расположенную… э-э… не менее, чем в тридцати двух световых годах отсюда. Так решили боги.

Он прикусил губу.

— Ладно, — сказал Лазарь, — не время рассуждать. Хорошо, что вообще отпускают. Я так думаю, они бы запросто могли стереть нас в порошок. Вот взлетим, тогда и будем выбирать направление.

— И я того же мнения. Однако меня смущает то, что нам назначено точное время отлета: через три часа.

— Да это же невозможно! — воскликнул Барстоу. — Невероятно! Шлюпок не хватит.

Лазарь промолчал. Теперь он предпочитал не иметь собственного мнения.

Заккур изменил свое мнение очень скоро, тогда как Лазарь под давлением обстоятельств — приобрел. Сгоняя своих собратьев на поле, где шла погрузка, он вдруг почувствовал, что отрывается от земли. Он принялся бороться с неведомой силой; ноги и руки его не встречали никакого сопротивления, но земля по-прежнему удалялась. Закрыв глаза, Лазарь сосчитал до десяти и открыл их снова. Теперь он парил примерно в двух милях над землей.

Внизу, клубясь над городом, будто стая летучих мышей, взмывали в воздух бесчисленные темные точки. Некоторые из них, приблизившись, оказались людьми, землянами, его родичами.

Линия горизонта стиралась, планета постепенно становилась круглой, небо темнело, однако дыханию ничто не мешало, а кровеносные сосуды и не думали лопаться.

У люков «Нью-Фронтирс» уже висели целые гроздья людей, похожие на пчел, роящихся вокруг матки. Ступив на борт, Лазарь, наконец, смог перевести дух. Что ж, для начала неплохо.

Либби, едва унялась дрожь в коленях, разыскал капитана Кинга и передал ему слова Сарлоо. Кинг колебался.

— Черт его знает. Вы знаете о туземцах больше, чем я, — я ведь с ними и не общался. Но, между нами, мистер: как они ухитрились вернуть людей на корабль? В голове не укладывается. Это — самый замечательный взлет из тех, что мне доводилось видеть.

— Могу добавить, сэр: ощущения при этом тоже были весьма удивительными, — без улыбки признался Либби. — Лично я бы лучше прыгнул на лыжах с трамплина. Хорошо, что по вашему распоряжению люки были открыты.

— Люки, — буркнул Кинг, — были открыты без моего распоряжения.

Они пошли в рубку, намереваясь поскорее убраться подальше от планеты, с которой были изгнаны. Курс и направление решили выбрать позже.

— Да! Та планета, о которой говорил ваш Сарлоо, — спросил Кинг, — она принадлежит к системе звезды класса G?

— Да, — ответил Либби. — Землеподобная планета у звезды класса Солнца. У меня есть координаты, можно заглянуть в каталог. Однако о ней лучше всего забыть. Слишком далеко.

— Что ж…

Кинг включил обзорный экран. Несколько секунд ни один из них не мог вымолвить ни слова. Без каких-либо распоряжений Кинга, без прикосновения чьих-либо рук к пульту управления, «Нью-Фронтирс» лег на курс, заданный неведомым штурманом, и, словно по собственной воле, устремился в открытый космос.

— Я не могу сказать ничего толком, — несколько часов спустя говорил Либби Кингу, Заккуру Барстоу и Лазарю. — Пока мы не миновали световой барьер, я еще мог бы как-то определиться: к примеру, наш курс позволял предположить, что мы летим к той звезде, о которой, по воле богов, сообщил нам Криил Сарлоо. Но ускорение все нарастало, и звезд больше не было видно. Так что никакой возможности уточнить курс и наше положение в пространстве у меня нет.

— Подожди, Энди, — сказал Лазарь, — ты хоть примерно…

— Ну, если — если! — наш курс не изменился, мы, скорее всего, направляемся в район звезды PK-3722, о которой говорил Криил Сарлоо.

— А-а… — Лазарь обратился к Кингу. — Затормозить пробовали?

— Да, — кратко ответил Кинг. — Пульт не реагирует.

— Ага. Энди! Когда мы прибудем на место?

Либби беспомощно пожал плечами:

— Мне не хватает данных. Как я буду определять время, если не от чего отталкиваться?

Пространство и время, единые и нераздельные. После того как все разошлись, Либби долго еще размышлял над решением проблемы. Во всяком случае, пространство — а значит, и время — внутри корабля полностью находились в его распоряжении. Часы на борту тикали или жужжали, то есть шли, а люди периодически испытывали голод и утоляли его; уставали и отдыхали. Радиоактивные элементы распадались, физико-химические процессы стремились к состоянию большей энтропии, и, наконец, собственное его сознание вело отсчет субъективного времени.

Однако люди, если верить глазам и приборам, — потеряли возможность ориентироваться по звездам, а значит потеряли и связь с остальной вселенной. Но какой вселенной? Никакой вселенной не было. Она исчезла. Движутся ли они? И что означает «движение» там, где нет объектов, мимо которых следует двигаться? Впрочем, эффект псевдопритяжения, вызванный вращением корабля, существовал.

Относительно чего мы вращаемся? — размышлял Либби. Что, если пространство обладает собственной структурой, этакой чистой, абсолютной, безотносительной структурой, наподобие давным-давно разоблаченного и благополучно забытого эфира, который так и не был обнаружен в ходе классических опытов Майкельсона-Морли, на основании чего была отвергнута сама мысль о возможности его существования, а следовательно, и существования скоростей, превышающих скорость света. А что, если корабль действительно превысил скорость света? А может, он, скорее, стал подобием гроба с призраками на борту, несущегося в никуда сквозь безвременье?

Под лопаткой Либби зачесалось. Он почесался и почувствовал, что левая нога его затекла, а сам он проголодался. Если я и умер, решил он, то смерть ничем не отличается от жизни.

Несколько успокоившись, он вышел из рубки и направился в столовую, обдумывая по дороге проблемы построения новой математики, которая бы позволила объяснить все эти диковинные явления. Над тем, как же гипотетическим богам удалось перебросить Семьи на корабль, Либби не задумывался. Вряд ли стоит надеяться когда-нибудь заполучить точные данные; самое большее, добросовестный, стремящийся к истине исследователь мог лишь констатировать факт и отметить, что он пока необъясним. Факт, безусловно, имел место: ведь сам он совсем недавно находился на поверхности планеты, а Шульц с помощниками до сих пор пичкают успокаивающим тех, кто был слишком уж потрясен этим вознесением на небеса.

Объяснить происшедшее Либби не мог и, за отсутствием исходных данных, не хотел даже пробовать. Чего ему действительно хотелось, так это разобраться со всей совокупностью мировых линий, с основной задачей физики поля.

Не считая пристрастия к математике, Либби был вполне обычным человеком и любил шумную атмосферу столовой № 9, хотя и по иным, нежели Лазарь, причинам: в компании тех, кто моложе, он чувствовал себя свободнее. Из всех же старших ему легче всего было общаться с Лазарем.

В «клубе» он узнал, что еда из-за предотлетной суматохи еще не готова, однако здесь был Лазарь и множество других знакомых. Либби решил посидеть с ними. Нэнси Уэзерэл, подвинувшись, освободила для него место:

— Вот кого я хотела бы видеть! От Лазаря, похоже, толку не добьешься. Куда же мы все-таки летим? И когда будем на месте?

Либби, как мог, разъяснил обстановку. Нэнси сморщила носик:

— Интересные дела! Похоже, бедной маленькой Нэнси опять придется крутиться, как белке в колесе!

— Почему же?

— Вам когда-нибудь приходилось ухаживать за спящими? Наверняка нет! Надоедает жутко! Постоянно их поворачивай, сгибай руки, разгибай ноги, разминай шеи, закрывай резервуар — и так без конца! Чтоб мне принять обет безбрачия — вот так уже осточертели все эти тела!

— От сумы да от тюрьмы… — вставил Лазарь.

— Не ваше дело, старый вы мошенник!

Элеонора Джонсон прервала их пикировку:

— А вот я рада снова быть на корабле! Эти джокайра — такие склизкие, бр-р-р!

— Предрассудки, Элеонора, — пожала плечами Нэнси. — Вообще-то они на свой манер ничего. Конечно, на нас не похожи, так ведь и собаки на нас не похожи. Не будешь же ты из-за этого плохо относиться к собакам.

— Да, именно, — печально сказал Лазарь. — Именно собаки.

— Что?

— То есть не в прямом, конечно, смысле собаки: и внешне не похожи, да, кроме того, развиты не слабее нас, кое в чем даже превосходят. Но все равно, они совсем как собаки. А те, кого они называют богами, — хозяева. Нас они приручить не смогли — вот и выгнали ко всем чертям.

Либби вспомнил о необъяснимом телекинезе, сеанс которого провели джокайра или их хозяева.

— Интересно, — сказал он, — что было бы, если б им удалось нас приручить? Наверное, нас научили бы многим интересным вещам.

— Выкинь из головы, — отрезал Лазарь. — Не пристало человеку быть чьей-либо собственностью.

— А что же ему пристало?

— Человек должен всегда и всюду оставаться человеком и быть на высоте! — Лазарь встал. — Ладно, мне пора.

Либби тоже хотел уйти, но его задержала Нэнси.

— Подожди. Я хочу тебя кое о чем спросить. Сейчас какой год, если по-земному?

Либби задумался. Наконец выдавил:

— Даже не знаю, что ответить. Это все равно, что вопрос: на какой высоте верх?

— Наверное, я не так спросила, — согласилась Нэнси. — Я в физике слабо разбираюсь, но помню: время — понятие относительное, а одновременность — термин, имеющий смысл только по отношению к точкам, расположенным достаточно близко друг к другу и в одной системе отсчета. Но все равно — я хотела бы кое-что узнать. Мы летели гораздо быстрее и улетели гораздо дальше, чем когда бы то ни было, так? А наши часы? Может, они замедлили ход или еще что-нибудь такое?

Либби был огорошен, как любой представитель точных наук, когда непосвященный пытается говорить о его профессии не на языке математики.

— Ты имеешь в виду сокращение Лоренца-Фицджеральда?[120] Уж извини, но всякий, кто говорит о нем словами, говорит чепуху.

— Но почему? — спросила Нэнси.

— Потому… Да потому, что словами его не объяснить. Формулы, использованные для описания явления, в данном случае условно именуемого «сокращением», заведомо учитывают, что наблюдатель сам становится частью явления, тогда как обычный язык содержит в себе предпосылку, что мы в состоянии наблюдать это явление со стороны, а такую возможность математика отвергает. Любой наблюдатель является частью целого — как бы ему ни хотелось обратного.

— И все же? Допустим, нам прямо сейчас удалось бы увидеть Землю?

— Ну вот, — огорчился Либби, — я попробовал объяснить тебе хоть что-то словами и этим все еще больше запутал. Измерить время в прямом смысле этого слова невозможно, если два события разобщены в континууме. Измерить можно лишь интервал.

— А тогда что такое интервал? Столько-то пространства плюс столько-то времени?

— Да нет же! Интервал — это… Одним словом, интервал. Я могу дать формулы, его описывающие, но словами интервал не определить. Вот ты сама сможешь записать словами партитуру симфонического оркестра?!

— Нет. Конечно, это, вероятно, и можно сделать, но времени потребуется в тысячу раз больше.

— К тому же, музыканты все равно ничего не поймут, пока не взглянут на нотную запись. Именно это я и имел в виду, говоря, что слова не годятся. Однажды я уже имел дело с такими трудностями: меня попросили описать словами действие моего межзвездного двигателя и объяснить: почему, хоть он и работает за счет исчезновения инерции, для нас, внутри корабля, инерция не исчезает. Словами тут ничего не объяснить. Инерция — не просто слово такое, это — математическое понятие, используемое при математическом описании определенных явлений. Мне просто нечего было ответить!

Нэнси слегка растерялась, но продолжала настаивать:

— И все равно! Мой вопрос имеет смысл, пусть даже я его неправильно сформулировала. И нечего от меня отмахиваться! Вот, допустим, мы повернули назад и полетели к Земле тем же самым путем и, значит, удвоили корабельное время, так? Какой год будет на Земле, когда мы туда прилетим?

— Там будет… Сейчас.

Мозг Либби почти машинально принялся решать невероятно сложную задачу соотношения ускорений, интервалов, перемещений. Согретый внутренним сиянием математического озарения, он уже почти получил ответ, но вдруг вся задача рассыпалась в прах. Либби внезапно осознал: решений бесконечное множество и все они одинаково верны.

Это казалось невероятным. В реальной жизни, в отличие от фантастического мира математики, такая ситуация была бы абсурдной. Ответ на вопрос Нэнси должен существовать только один!

Возможно ли, что фундамент стройного здания теории относительности на самом деле совершенно абсурден? Или дело в том, что повторить весь путь в противоположном направлении физически невозможно?

— Над этим придется подумать, — сказал Либби и исчез прежде, чем Нэнси успела его задержать.

Однако раздумья ничуть не приблизили Либби к решению. Причиной тому был отнюдь не сбой в его математическом даре: он знал, что может составить матописание любого набора фактов. Вся трудность заключалась именно в недостатке данных. До тех пор, пока кто-нибудь не проделает межзвездный полет с околосветовой скоростью и не вернется в точку старта, математика бессильна.

Тут Либби поймал себя на том, что вспоминает свою родину — плато Озарк. Интересно, по-прежнему ли холмы зеленеют и меж деревьев осенью стелется дым? Тут он вспомнил, что в рамках известных ему правил эти вопросы смысла не имеют. Его охватил приступ ностальгии. Последний раз он ощущал тоску по родине, когда отправился в первый свой дальний перелет, на службе в Космическом строительном.

Сомнение, неуверенность, чувство невосполнимой потери распространились по всему кораблю. На первом этапе путешествия Семьи были преисполнены надежд, как первые поселенцы, пересекающие прерии в своих фургонах, теперь же они мчались в никуда. Весь смысл прожитого дня сводился к тому, что завтра наступит следующий. Долгая жизнь потеряла всякую значимость и превратилась в тяжкое бремя.

Айра Говард, чье состояние легло в основу фонда его собственного имени, родился в 1825-м и умер от старости в 1873 году. Он продавал провизию золотоискателям в Сан-Франциско, занимался оптовыми поставками для армии в Гражданскую и мало-помалу скопил приличную сумму.

И все это время отчаянно боялся смерти. Он нанял лучших врачей, чтобы продлить жизнь, и все же процессы старения застигли его в том возрасте, когда мужчина находится еще в расцвете лет. Медицина оказалась бессильной, но тем не менее его завещание гласило: деньги должны пойти на дело продления человеческой жизни. Распорядители фонда не смогли придумать ничего лучше, как, во исполнение его последней воли, приступить к поискам людей, наследственно предрасположенных к долголетию, и поощрять таковых к бракам между собой. Этот метод предвосхитил приемы Бербанка.[121] Знали ли распорядители о проясняющих многое работах монаха Грегора Менделя,[122] осталось неизвестным.

Увидев вошедшего в комнату Лазаря, Мэри Сперлинг отложила книгу. Тот повертел ее в руках:

— Что это, сестренка? Экклезиаст?! Вот уж не считал тебя набожной.

Он принялся читать вслух:

— «А тот, хотя бы прожил две тысячи лет и не наслаждался добром, не все ли пойдет в одно место?» Что и говорить, книга не из веселых. Мэри, неужели тут нет чего повеселее? Вот, к примеру… — Он пробежал глазами по строчкам. — «Кто находится между живыми, тому есть еще надежда». Или… Да, трудновато здесь что-нибудь не слишком мрачное отыскать! А, вот: «И удаляй печаль от сердца твоего, и уклоняй злое от тела твоего, потому что детство и юность — суета». Вот это уже по-нашему! Ни за что не хотел бы снова стать молодым, даже если б еще и приплатили!

— А я бы согласилась.

— Мэри, да что с тобой такое?! Сидишь, читаешь самую мрачную из всех книг Библии. Сплошные смерти да погребения. С чего бы?

— Лазарь, я старею, — она устало прикрыла глаза рукой. — О чем же еще думать?

— Это ты-то стареешь? Да ты свеженькая, как маргаритка!

Мэри подняла на него взгляд. Она знала, Лазарь лжет — ведь даже зеркало явственно отражало и седину в ее волосах, и дряблую кожу. Каждой клеточкой своей она чувствовала приближение старости. Но все же Лазарь был гораздо старше ее, а ведь — она знала это, благодаря работе в исследовательской лаборатории — он давно уже прожил отпущенный срок. Когда он родился, программа фонда насчитывала лишь три поколения, и линии, неустойчивые генетически, еще не были полностью выбракованы. Разве что произошло какое-нибудь совершенно немыслимое сочетание генов.

Но все же Лазарь стоял перед ней во плоти и полном здравии!

— Лазарь, — спросила Мэри, — а сколько ты намерен прожить?

— Я-то? Интересный вопрос. Вспоминается мне один тип, которого я как-то спрашивал насчет моей жизни. Ты никогда не слыхала про доктора Хьюго Пинеро?[123]

— Пинеро… Ах, да! Шарлатан Пинеро…

— Мэри, не был он шарлатаном. Он действительно мог предсказать точное время смерти каждого человека, без всяких яких.

— Но ведь… Ладно, не стану тебя перебивать. Что он тебе ответил?

— Погоди. Я хочу, чтобы ты убедилась: он не жульничал. Предсказания его сбывались минута в минуту, и не умри он, все страховые компании разорились бы к едрене-бабушке. Тебя тогда еще не было на свете, но я-то сам лично с этой историей знаком! Пинеро меня обследовал, и результат его, похоже, сбил с толку. Тогда он повторил исследование по новой, а потом просто вернул мне деньги обратно.

— Но что же он сказал?

— Я ни слова от него не смог добиться. Он просто стоял и глядел — то на меня, то на свою машину, а потом нахмурился и выставил меня вон. Так что не могу на твой вопрос ответить с определенностью.

— А как ты сам думаешь? Неужели ты надеешься жить вечно?

— Да нет, Мэри, — ответил Лазарь, — просто не собираюсь умирать, не думаю об этом, и все.

Они помолчали. Наконец Мэри сказала:

— Знаешь, я тоже не хочу умирать. Но какой смысл в нашем долголетии? Боюсь, что с возрастом мы не делаемся мудрее. Может, наша пора давно пришла, а мы все еще тянем резину, сидим в яслях, вместо того чтобы отправляться дальше? Может, мы после смерти возродимся опять?

— А фиг его знает, — сказал Лазарь. — И вряд ли это когда-нибудь точно выяснят. Однако — черт меня побери, если я вижу во всех этих тревогах хоть какой-то смысл! Так что не ломай голову. Я предлагаю вот что: живи, пока живется, и старайся узнать как можно больше. Может, мудрость и понимание припасены для нас в следующем рождении, а может, у нас их вовсе никогда не будет. Так, или этак — но я люблю жизнь и вполне ею доволен. Так что ты не терзайся понапрасну, сестренка! Какой в этом толк — все равно иного нам не дано.

На корабле понемногу установился тот же монотонный распорядок, что и при первом перелете. Большинство родичей легли в анабиоз, оставшиеся бодрствовать присматривали за ними, работали на фермах, следили за порядком на борту. На этот раз в анабиоз был уложен и Форд: холодный сон считался лучшим средством лечения тяжелых функциональных психозов.

Перелет занял семнадцать месяцев и три дня бортового времени.

Экипаж пребывал в вынужденном безделье. За несколько часов до достижения конечной цели на обзорном экране вдруг появились звезды, а корабль сбросил скорость до межпланетной. Никто не заметил торможения: какие бы неведомые силы ни управляли полетом, им были полностью подвластны любые массы. «Нью-Фронтирс» приблизился к симпатичной зеленой планете, примерно в ста миллионах миль от звезды, и вскоре Либби доложил капитану Кингу, что корабль находится на стационарной орбите.

Кинг осторожно взялся за управление, будто умершее с момента старта, на сей раз корабль подчинился. Таинственный пилот оставил их.

Либби, впрочем, решил, что никакие аллегории здесь не к месту. Полет их, несомненно, был запланирован, но вовсе не обязательно было кому-то или чему-то сопровождать корабль. Либби полагал, что боги джокайра представляют себе мироздание в виде совокупности предопределенных явлений, а значит, с их точки зрения, этот полет был фактом еще до появления землян. Однако словами, как всегда, трудно было что-нибудь объяснить. Грубо говоря, по его теории космической кривой им выделили одну из мировых линий, выводящую из обычного пространства, а затем снова вводящую в него. Добравшись до конца кривой, корабль вернулся в нормальное пространство, и приборы вновь заработали.

Он хотел было объяснить все это Лазарю и капитану, но те мало что поняли. К тому же с доказательствами у него было негусто, да и времени, чтобы облечь свои взгляды в стройную математическую систему, недостаточно, а стало быть, теория не могла удовлетворить ни слушателей, ни самого Либби.

Ни Лазарю, ни капитану не удалось выкроить минутку на обдумывание услышанного. На экране внутренней связи появился Барстоу:

— Капитан! Не могли бы вы подойти к седьмому кормовому люку? У нас гости!

Барстоу несколько преувеличил, гость был один. Он походил на мальчишку в маскарадном костюме кролика. Фигура его, с точки зрения Лазаря, была больше схожа с человеческой, нежели фигуры джокайра, однако он, судя по всему, не принадлежал к млекопитающим. Был он ни гол, ни одет — детское тельце покрывала нежная, золотистая шерстка. Яркие глазки светились разумом и глядели весело. Но Кинг был слишком изумлен, чтоб вникать в подробности. В мозгу его зазвучал голос или, вернее, возникла мысль:

— …итак, руководитель здесь — вы. Добро пожаловать в наш мир. Мы ждали вас. Нас предупредили о вашем приходе.

Направленная телепатия.

Цивилизация, настолько развитая, доверчивая, дружелюбная, что позволяет себе такую роскошь — делиться мыслями! Да и не только мыслями. Эти существа так доброжелательны и щедры, что предлагают пристанище на собственной планете! И посланник явился специально для этого!

Кингу все происходящее живо напомнило радушие джокайра; он напряженно думал, пытаясь угадать, в чем тут дело на этот раз.

Но посланец, похоже, читал его мысли:

— …загляни в наши души… мы не держим на вас зла… мы, подобно вам, любим жизнь, пребывающую в вас…

— Спасибо, — громким, официальным голосом ответил Кинг. — Нам следует посоветоваться.

Он повернулся было к Барстоу, но, бросив взгляд назад, увидел, что посланец исчез.

— Лазарь! Куда он делся?

— А-а? Я-то откуда знаю?

— Да ты же прямо перед люком стоишь!

— Я приборы проверял. Если им верить, снаружи никто не причаливал. Я еще удивился, думал — сломались… Как же он к нам пробрался? И на чем прилетел?

— Но куда он ушел?

— Только не мимо меня.

— Заккур! Он ведь пришел через этот люк, так?

— Не знаю…

— Но вышел-то наверняка через него?

— Не-а, — сказал Лазарь. — Этот люк не открывался — все пломбы на месте.

Кинг осмотрел пломбы.

— Но не мог же он сквозь…

— Не смотри так на меня, — сказал Лазарь, — я ни капли не суеверен. Куда пропадает изображение, когда экран выключают?

И он удалился, напевая про себя какую-то песенку; Кинг никак не мог ее вспомнить. А слова, которые Лазарь не стал петь вслух, звучали так:

4

В нежданном радушии хозяев подвоха, как будто, не было. Сами себя эти существа не называли никак, потому что не имели разговорного языка, и люди прозвали малышей Малым Народцем.[124] И Малый Народец, действительно, был рад гостям и помогал им, чем только мог. Туземцам без труда удалось убедить землян в своих добрых намерениях, ведь препятствий в общении, как в предыдущем случае, не было. И даже самые сокровенные мысли Малого Народца стали достоянием людей, но человеческие мысли «гномики» читали только те, что были обращены непосредственно к ним. Казалось, они либо не хотят, либо не могут воспринимать то, что предназначено не для них, а потому телепатическая связь подчинялась контролю не хуже обыкновенной речи. Между собой земляне общались по-прежнему — им телепатические способности не передались.

Эта планета еще больше, чем джокайрианская, была похожа на Землю. Чуть больше по размеру, но гравитация здесь была слабее, видимо удельная плотность ядра была невысока. Это косвенно подтверждалось полным отсутствием в местной культуре металлов.

Ось планеты была перпендикулярна плоскости орбиты, а не наклонена, подобно земной. Сама орбита была почти круговой, и афелий отличался от перигелия меньше, чем на один процент, а значит, не было смены времен года.

Не имела планета и такого громадного, тяжелого спутника, как Луна, который мог бы вызывать приливы и нарушать изостатический баланс поверхности. Холмы здесь были пологи, ветры — мягки, моря — спокойны. Надежды Лазаря на дикий, необузданный нрав стихий не оправдались: погоды здесь, пожалуй, вовсе никакой не было. Имелся лишь климат — причем такой, как в Калифорнии, вернее, в существовании которого пытались убедить все прочее человечество калифорнийцы.

А вот на планете Малого Народца такой климат и вправду был.

«Гномики» указали людям место высадки: широкий песчаный пляж, полого спускающийся к морю. За кромкой невысокого берега начинались луга, тянувшиеся, миля за милей, до самого горизонта. Однообразный пейзаж перемежался лишь купами деревьев да кустарником. Вся местность дышала нарочитой аккуратностью, наводившей на мысль о специально разбитом парке, хоть следов явного разумного вмешательства и не было.

Именно здесь, как объяснил посланник первому разведотряду, им и предстояло жить.

«Гномики» неизменно оказывались там, где требовалась помощь, и при этом не стремились, подобно джокайра, быть полезными во всем. Они скорее напоминали старых друзей, всегда готовых протянуть руку помощи. «Гномик», сопровождавший первый отряд, огорошил Лазаря и Барстоу упоминанием о встрече с ними на корабле. Мех его был темно-лиловым, и Барстоу решил, что здесь либо недоразумение, либо «гномики» могут менять окраску. Лазарь, тот не сказал вслух ничего.

Барстоу спросил проводника, что думает Малый Народец о строительстве зданий — этот вопрос его очень волновал: ведь нигде не было видно никаких построек. Казалось, туземцы живут под землей, а в данном случае Барстоу хотел избежать действий, которые могли быть негативно восприняты местным правительством. Он говорил вслух, обращаясь к проводнику, чтобы тот наверняка воспринял адресованную ему мысль.

В ответе «гномика» чувствовалось удивление:

— …чего вам должно нарушать прекрасный вид?.. для каких целей формировать строения?

— Для многих целей, — объяснил Барстоу. — Для того, чтобы укрываться от непогоды днем, для того, чтобы спать по ночам, для того, чтобы выращивать злаки и разводить скот и затем готовить из них пищу. — Он хотел объяснить, что такое гидропонная ферма, склад, кухня и прочее, но понадеялся на телепатическое восприятие собеседника. — А также для многого другого: лабораторий, мастерских, для тех аппаратов, с помощью которых мы связываемся друг с другом, то есть, другими словами, чтобы жить в этих зданиях!

— …не сердитесь… — пришел ответ, — …я так мало знаком с вашими обычаями… но скажите… неужели вам больше нравится спать вот в таких?.. — Он указал на космические шлюпки, возвышавшиеся над низким берегом. Мысль, использованная им для определения шлюпок, была эмоциональна. Лазарь тут же представил себе какое-то мертвое, удушающе-тесное пространство, что-то вроде тесной, вонючей будки видеофона или тюремной камеры, куда его однажды посадили.

— Таков наш обычай.

Наклонившись, «гномик» коснулся травы:

— …разве плохо спать на этом?..

Лазарь мысленно согласился с ним. Земля была покрыта мягким, упругим ковром из нежной, ровной, густой травы. Сняв сандалии, он дал ступням окунуться в ее прохладу. Какой там газон — это настоящий ковер, решил Лазарь.

— …что же до пищи… — продолжал «гномик», — …для чего трудиться, если добрая земля дает все сама?.. идемте…

Он провел землян через луг к купе невысоких деревьев, склоненных к журчащему ручью. «Листья» на них оказались непривычной формы плодами, размером с ладонь человека и в дюйм толщиной. Сорвав один, «гномик» принялся его с удовольствием есть.

Лазарь тоже сорвал плод и внимательно его рассмотрел. Он легко крошился, совсем как песочный бисквит, а внутри была маслянисто-желтая мякоть, рассыпчатая и одновременно упругая. Плод издавал сильный, приятный запах, напоминающий манговый.

— Лазарь, не ешь! — предупредил Барстоу. — Он еще не исследован.

— …это гармонично вашему телу…

Лазарь еще раз понюхал плод.

— Зак, я его на себе испытаю.

— Что ж, — Барстоу пожал плечами. — Я предупреждал… Вольному воля.

Лазарь откусил. Вкус был удивительно нежным, а мякоть — достаточно упругой, чтобы задать работу зубам. Проглоченный кусок без проблем улегся в желудке.

Остальным Барстоу запретил пробовать плоды, пока не будет окончательной уверенности, что с Лазарем все благополучно. Самоотверженный экспериментатор немедленно воспользовался привилегированным положением и поел всласть, решив, что так хорошо он не закусывал уже много лет.

— …расскажите мне, чем вы обычно питаетесь?.. — поинтересовался их маленький друг. Барстоу принялся объяснять, но его перебила следующая мысль:

— …пусть все… об этом думают…

На какое-то время он умолк, а затем пришла еще одна мысль:

— …вполне достаточно… мои жены об этом позаботятся…

Лазарь не был уверен, что в виду имелись именно жены, но, во всяком случае, понятие подразумевало некие родственные связи. Двуполы «гномики» или нет — до сих пор не было выяснено.

В эту ночь Лазарь спал под открытым небом. Умиротворяющий свет звезд изгонял из него остатки корабельной клаустрофобии. Отсюда найти знакомые созвездия было нелегко, однако ему показалось, что он видит холодно-голубую Вегу и оранжевый зрачок Антареса. Только Млечный путь оставался неизменным и пересекал небосвод такой же величественной аркой. Лазарь знал, что Солнца отсюда не видно — по крайней мере, невооруженным глазом, — даже если знать, в какой стороне искать; его абсолютная звездная величина мала, а расстояние до него — многие светогоды. Надо бы, сонно подумал он, настропалить Энди — пусть посчитает координаты, а потом поглядим на Солнце в телескоп — однако тут же заснул, не успев даже подумать, для чего, собственно, ему это нужно.

Раз уж на первых порах можно было обойтись без укрытий от непогоды и помещений для сна, Семьи переправились на планету в кратчайшие сроки. До оборудования колонии люди расположились на траве, будто во время пикника. Поначалу стол их ограничивался продуктами, привезенными с корабля, однако Лазарь после своих экспериментов с местными продуктами был в полном здравии, и колонисты постепенно полностью перешли на местную пищу, изредка разнообразя меню земными деликатесами.

Вскоре после выгрузки Лазарь, прогуливаясь неподалеку от лагеря, встретил одного из «гномиков». Туземец приветствовал его. Как и прочие «гномики», он говорил с оттенком доверительности, будто старый знакомый. Приведя Лазаря к роще чуть в стороне от лагеря, он предложил отведать плоды, росшие на деревьях.

Лазарь не был голоден, однако решил не отказываться. Сорвав плод и надкусив его, он чуть не подавился. Картофельное пюре с томатным соусом!

— …мы правильно уловили?.. — услышал он мысленный вопрос.

— Да-а… — восхитился Лазарь. — Не знаю, что вы имели в виду, но вышло здорово!

В мозгу его удовлетворенно прозвучало:

— …попробуй с другого дерева…

Осторожно, однако охотно Лазарь последовал совету. Запах плода напоминал свежий ржаной хлеб со сливочным маслом, но к нему примешивался привкус мороженого. Он не удивился, когда плод третьего дерева оказался жареным мясом с грибами.

— …мы, в основном, пользовались твоими мыслями… — пояснил провожатый, — …они были гораздо сильнее, чем мысли твоих жен…

Лазарь не стал растолковывать, что не женат. «Гномик» добавил:

— …не было времени воплощать цвет и форму, бывшие в твоих мыслях. Это важно для вас?..

Лазарь поспешил заверить, что это вовсе ни к чему.

Вернувшись в лагерь, он рассказал о своей прогулке, а после долго убеждал родичей, что не валяет дурака.

Одним из тех, кому сказочная жизнь в стране пошла на пользу, был Слэйтон Форд. Он вышел из анабиоза вполне оправившимся от пережитого потрясения, остался лишь один болезненный симптом: он никак не мог вспомнить, что же произошло с ним в храме джокайра. Ральф Шульц счел это нормальной реакцией здорового организма на перегрузку и признал пациента полностью излеченным.

Теперь Форд казался куда моложе и счастливей, чем до болезни. Он не стал претендовать на официальные должности — да и осталось их, по чести сказать, немного. Семьи пребывали в анархической умиротворенности и пользовались всем, что в изобилии предоставила им великолепная планета, однако, обращаясь к Форду, по-прежнему прибавляли к его имени уважительный титул и относились к нему, как к одному из старейшин. С ним часто советовались, к его мнению прислушивались так же, как к мнению Заккура Барстоу, Лазаря или капитана Кинга. Возрасту родичи не придавали большого значения — между близкими друзьями могла быть и столетняя разница в возрасте. В течение долгих лет они наблюдали Администратора в работе и ныне все так же признавали его за старшего, хоть большинству родичей он годился в сыновья.

Бесконечный пикник затянулся на недели, затем — на месяцы. После долгого, монотонного корабельного затворничества, где сон чередовался с работой, никто не смог устоять перед возможностью беззаботного отдыха — ничто не мешало здесь наслаждаться долгожданным покоем. Пищи было вдоволь, и доставалась она без труда, ее даже не нужно было готовить. В ручьях была прохладная и чистая вода, а что касается одежды, ее имелось сколько угодно, однако потребность в ней оказалась скорее эстетического, чем утилитарного плана: райский климат делал одежду ради защиты от непогоды совершенно бесполезной. Ею пользовались только те, кто упорно не желал расставаться с привычкой носить костюм. Прочим же вполне хватало браслетов, ожерелий и цветов в волосах — тем более что перед купанием в море не нужно было ничего этого снимать.

Лазарь по-прежнему носил килт.

Уровень культуры и степень развития Малого Народца трудно было оценить сразу, их образ жизни вызывал у людей недоумение. Из-за отсутствия внешних признаков высокого развития технологии: высотных зданий, механических транспортных средств, крупных энергостанций — их легко можно было счесть детьми природы, без забот живущих средь райских кущ.

Однако над водой видна лишь осьмушка всего айсберга.

Их знания в области физики были гораздо обширнее, чем знания людей. «Гномики» с вежливым интересом осмотрели шлюпки, то и дело сбивая своих провожатых с толку вопросами, почему то или это сделано так, а не этак. Предлагаемые ими решения были куда проще и оригинальнее.

Малый Народец прекрасно разбирался в машинах и механизмах, хотя сам ими не пользовался. Понятно, для связи «гномикам» не нужна была электроника, для передвижения тоже (хотя причина этого вначале была землянам не ясна). Вообще их потребность в технике практически сводилась к нулю. А если они никак не могли обойтись без какого-либо устройства, то легко изобретали его, претворяли идею в жизнь, использовали устройство по назначению и тут же уничтожали, действуя с поразительной оперативностью и согласованностью.

Но самым удивительным была их биология. «Гномики» манипулировали формами жизни совсем по-хозяйски. Им ничего не стоило вывести растения с плодами, дублирующими не только вкусовые, но и питательные свойства земной пищи, и все это в считанные дни. И решение такой задачи было для них делом самым заурядным. Это давалось им легче, чем земным цветоводам выведение цветов новой формы и расцветки. Методы работы Малого Народца коренным образом отличались от методов земных селекционеров. Если кто-нибудь спрашивал, как они это проделывают — а такие вопросы задавались не раз, — они говорили, что просто думают, каким растение должно стать. Что бы они ни подразумевали под этим, результат был налицо: взяв молодой росток, не прикасаясь к нему, не воздействуя на него каким-либо доступным человеческому глазу способом, за несколько часов они превращали его в цветущее, взрослое дерево, причем растение получалось совсем не таким, каким было вначале. И потомство этого растения сохраняло новые свойства…

Однако самое разительное отличие состояло вовсе не в уровне научных достижений. Отличие это было принципиальным. «Гномики» не были индивидуумами.

Ни один туземец не являлся носителем отдельной индивидуальности. Их индивиды состояли из нескольких тел. У них были коллективные «души». Основное звено общества представляли телепатически единые группы со множеством членов: количество тел и интеллектов, составляющих индивидуальность, никогда не было меньше тридцати, а порой доходило до девяноста и более.

Колонисты начали понимать то, что казалось необъяснимым, только уяснив себе реальное положение дел в жизнеустройстве Малого Народца. Имелись все основания думать, что туземцы, в свою очередь, находили землян весьма странными и непонятными. Они ведь наверняка считали, что все остальные носители разума устроены так же, как и они сами. Внезапное осознание своей несхожести с людьми повергло их в ужас — на несколько дней «гномики» оставили колонистов.

А после в лагерь пришел посланец, пожелавший встретиться с Заккуром Барстоу.

— …мы сожалеем о том, что избегали вас… мы поторопились, приняв ваше горе за ненормальность… мы хотим помочь вам… мы предлагаем научить вас быть, как мы…

Барстоу не знал, что ответить на такое щедрое предложение.

Страницы: «« « ... 5758596061626364 » »»