Самая страшная книга 2021 Погуляй Юрий

Сначала на стук никто не отозвался.

– Хозяин! Выходи, слышишь? Есть кто живой? Эй, хозяин, дело к тебе!

И лишь спустя несколько минут внутри послышалось кряхтенье половиц. Дверь оказалась такой же косой, как весь дом, и открывалась за пару-тройку толчков. Когда из темноты проема вылезла лохматая башка, Маша тихонько вскрикнула, а Сеня дернулся, чуть не упустив бутылку. Максим замер, часто моргая и пытаясь понять: уж не перебрал ли сегодня, не мерещится ли.

– Чего надо? – спросило страшилище человеческим голосом.

– Тебя… урод, – опомнился Макс и слегка повернулся корпусом. – Тебя надо.

Кулак ударил в густую щетину, щелкнула челюсть – и лохматый грохнулся внутрь проема.

– В одно касание! Красава! – Сеня дернулся, повторяя движение.

– Че стоите? – Макс повернулся к спутникам. – Мы с Машкой дом посмотрим, а ты в сарай дуй. Надо найти, чем вязать его будем.

И пнул лежащего.

Он встретил ее на самой опушке, под гнущимися от ветра кронами. Издали приметил розовое пятнышко и до последнего не верил, что кого-то может занести в такую глушь. Девочка прятала руки в карманы не по погоде тонкой куртки и крутилась на месте, уворачиваясь от хлестких порывов. Влажное то ли от слез, то ли от мокрого снега лицо побледнело на холоде.

«Белое, как козье молочко», – подумалось Васе.

– Я варежку потеряла. – Она протянула ладошки, одна и правда оказалась голой. Ткань на второй промокла и потемнела. – Сестра меня прибьет.

Услышав досаду в детском голосе, Вася осмелился сделать шаг ближе, присел на корточки. Незнакомку больше волновала ее потеря, чем встреча в лесу с чужаком.

– Ты как здесь, маленькая? – сказал он тихо и подумал на миг, что она могла не услышать его в порыве ветра.

– Заблудилась. – Девочка надула губы.

Она не стала плакать или убегать. Не попросила помощи. Смотрела пристально, совсем по-взрослому. Даже нет – иначе.

Взрослые прятали взгляд, завидев Васино лицо, отворачивались. Иногда плевали под ноги, кривились и обзывались. Кто-то смеялся, и тогда ему делалось хуже всего. Тогда он жалел, что не отвернулись.

Но эти глаза, горящие угли на белом снегу, смотрели с любопытством.

«Разглядывает, как картинку в книжке. Совсем не боится?»

«Страхом не пахнет. Пахнет проблемами», – голос сзади, чуть выше макушки. Фразы привычно рубленные, бесцветные.

– Ты одна? – Вася растерянно почесал нос.

Девочка кивнула.

«Оставь».

Вася встал и осмотрелся. Девочка прижала подбородок к воротнику и пританцовывала на месте. Над головой жалобно трещали осины.

«Скоро будет темно. Она ж тут околеет».

– Замерзла, поди? Ну, пойдем ко мне в дом, там и печка натоплена, и горячего поедим.

«Зачем? Выйдет боком».

– Мне сестра говорит не ходить с незнакомыми.

– А где твоя сестра?

Девочка пожала плечами и опустила глаза.

«Наверное, в ближайшей деревне живет. Раз сама дошла – больше неоткуда».

Вася замер в нерешительности. Ну не силой же ее тащить?

«На кой она тебе сдалась?»

«Замерзнет же!»

«Тебе что за дело?»

«Не по-людски».

«Нашел, кому говорить».

Ветер швырнул пригоршню белых хлопьев с новой силой. Те сразу таяли, едва касаясь земли и людей.

– От вас можно позвонить? – спросила девочка, шмыгая носом.

– Можно.

– Ну тогда пойдемте.

– Я Вася.

«Дурак».

– Катя. – Она просунула холодную ручонку в его ладонь, и мужчина легонько дрогнул от прикосновения мягкой кожи.

Дома он первым делом сложил ее вещи на печь: сушиться отправились белая шапка с помпоном, розовая куртка, невысокие ботиночки с носками и единственная варежка.

Вася принес полотенце, в которое Катю можно было бы завернуть полностью, чистое и хрустящее. Пока вытирал ей голову, руки и ноги, думал, какая же она хрупкая, кажется, сожми покрепче – и посыплются фарфоровые осколки.

«А я ее своими лапами…»

Девочка походила на попавшего под дождь зайчонка, дрожащего всем телом. Даже пахла мокрой шерсткой.

– Давай покушаем тогда уж.

– Давайте сначала позвоним.

– Телефон заряжается. Ты покушай, обсохни, тогда и позвоним.

Катя на мгновение задумалась, потом кивнула. В ее животе одобряюще заурчало.

Она молча съела тарелку супа. Затем вторую. Тщательно промокнула корочкой хлеба последние капли.

– Сейчас чая попьем с малиновым вареньем. Сам ягоды собирал. – Вася почти ничего не съел, лишь хлопотал вокруг. – Любишь варенье?

– Конечно!

– А чай из блюдечка будешь?

– Это как? – Катя округлила глаза.

– Во дает, из блюдца чай не пила. Наливаешь и сербаешь, – Вася продемонстрировал. – Так вкуснее!

Она сербала так, что перекрывала вой ветра за окном. И с каждым разом норовила сделать громче предыдущего. А он не мог оторвать взгляда от русых волос, они прилипали к ее лбу, непослушно лезли в блюдце с чаем. Вася думал о ее коже, такой мягкой и раскрасневшейся от домашнего тепла.

– И правда вкуснее!

«Она совершенство».

«Раньше ты так только о козах говорил».

– Как ты заблудилась? – Вася подлил гостье новую порцию чая.

Катя поежилась, будто снова оказалась на улице.

– Я убежала.

– От мамы?

– Нет, мама спала. Она много спит, особенно когда выпьет свои лекарства. – Девочка зачерпнула варенье большой ложкой. Запила чаем. – А вы тут один живете? Вам не страшно?

Вася помолчал немного.

– Страшно было, когда маменька умерла. А сейчас я не один, у меня козы. Они добрые. Никто не замечает, насколько добрые.

– Извините, я не знала. – Катя задумчиво уставилась на блюдце. – Машка пришла. Это сестра моя. Она, когда пьяная…

Он заметил только сейчас. По детской коже рассыпались гроздья: синие и желтые, местами черные точки на шее и запястьях. Вася осторожно взял Катину руку в свою, задрал рукав легкой кофточки. Выцветшие следы боли тянулись до самого локтя, уходили выше, под ткань. Отдернулся, будто ударили его самого.

– Она хорошая, правда! – В детских глазах не читалось обиды. – Она мне кушать готовит и в школу отвозит. Только когда пьяная, любит меня меньше. Я тогда гулять ухожу на весь день. Сегодня вот далеко зашла и заблудилась.

Вася больше не садился, кружил вокруг стола в раздумьях. Грудь распирало, но мужчина еще не понимал, что за чувство клокочет внутри, лишь сжимал и разжимал разом похолодевшие пальцы.

«Избавься от нее».

– Дядя Вася, может, телефон уже зарядился?

– Что? Да-да, сейчас проверю.

Он вышел в другую комнату. На улице окончательно стемнело, но Вася не стал зажигать свет, заметался в полумраке от стены до стены.

«Ее там обижают. Надо что-то делать».

«Избавься».

«Нет! А что, если она останется тут? Она ведь может остаться?»

От этой мысли в легких пропал воздух, а голова потяжелела. Мужчина ухватился за край комода, чтобы не упасть.

«У меня хозяйство, вдвоем прокормимся. Я буду заботиться о ней так, как никто не заботился! Я читать ей буду сказки, у меня ведь столько книг со сказками! А по теплу гулять будем в лесу, на речке купаться, ягоды собирать… Я ее варенье научу варить… И чай из блюдца…»

Он боялся дышать. Холодный пот щипал глаза, из носа текло по губам.

«От девчонки будут проблемы».

«Нам будет хорошо».

«Нет».

«Там ей плохо, а со мной будет хорошо. И козочки мои ее полюбят, и ты тоже полюбишь. Мы вместе будем о вас заботиться. Ведь можно так? Я позабочусь – вот увидишь, я…»

«Нельзя. Ее будут искать. И найдут. Здесь. С тобой. Тебе не забудут. Тебя не простят. Ее заберут» – слова, тяжелые как обух топора, бились в темечко, отдавались болью в черепе.

Вася трясся и рыдал, но стиснутые зубы не пропустили ни звука.

«Это люди. Спасая их, подставишь себя. Они не знают благодарности».

«Что мне делать? Я не хочу, чтобы с ней вот так…»

Несколько мгновений мужчина слышал лишь свое тяжелое дыхание.

«Есть вариант».

Вася замер. Он уже слышал эту фразу. Догадался.

«Всем на нее плевать. А ты не можешь помочь. Подумай, что ее ждет. В этой деревне. В этой глуши. Сегодня она наткнулась на твою хибару. А завтра замерзнет насмерть. Тебе ее не спасти. Я могу».

Вася обхватил голову руками. Хотелось кричать во весь голос.

«Больше не будет боли. Страданий. И никто не узнает».

Перед закрытыми глазами разрывались цветные вспышки.

«Отдай ее мне».

– Сюда смотри, урод! Видишь, что это? Что это, я тебя спрашиваю? – Макс тряс перед связанным детской рукавичкой.

Вася с трудом разлепил единственный уцелевший глаз. Дышать удавалось через раз: в горле пересохло, а ребра разрывались болью. Кровь на лице медленно застывала, словно карнавальную маску раздавили каблуком, а затем приклеили осколки к безобразной физиономии.

– Знаешь, скотина, ментам ты, может, и втер какую-то дичь, но от нас так просто не избавишься.

– Я ничего… Ничего ей не сделал. Я ее не трогал… – в который раз, разбитыми губами, слова вперемешку со вкусом металла.

– Заткнись, мразь! Мы знаем, что ты сделал. Знаем!

– Да пускай расскажет, я хочу это услышать. – Маша подошла ближе, потянула за волосы. Ее губы в розовой помаде, с них протянулась ниточка слюны, коснулась Васиной кожи. – Скажи это, давай! Говори: я насиловал ее, а потом убил. Скажи: я ее насиловал! Я ее насиловал и убил!

Теплые капельки летели из Машиного рта на кровавую маску.

– Я не-е-е…

– Изнасиловал и убил, сука, скажи это! – Девушка била наотмашь, рвала ногтями запекшуюся корку. – Скажи-и-и!

– Все-все, хорош! Ты ему всю кровь выпустишь раньше срока. – Максим обхватил за плечи, потянул на себя. Прижался носом к затылку. – Ну ты чего, мы же еще не закончили. Успокойся, маленькая, это только начало.

Она ослабла в его руках. Макс повернулся к Сене.

– Налей нам еще по одной.

Выпили.

– Это все? Ты че, дятел, одну бутылку только взял?

– Дык я это… ты ж денег не дал. – Сеня развел руками.

Маша курила. Тягала затяжки без перерыва на кислород, ей понравилось тушить о пленника бычки. Вася тихонько стонал. Капли били по крыше, за стеной между порывами ветра слышалось козлиное блеяние.

Приглушенного света потолочной лампы хватило, чтобы осмотреть скромное помещение сарая. Грубо сбитый стол, заваленный ящиками, развешанные по стенам инструменты, рядом несколько плотно набитых мешков.

– Это что? – Сеня вспорол один карманным ножиком.

– Шерсть. Этот псих коз своих стрижет, иногда в деревне продает, иногда в город ездит.

– А как думаете, он с козами тоже… того? – Сеня осклабился.

Тихое шипение и короткий вскрик. Довольная Маша отбросила бычок.

– Конечно «того», да? – Максим обошел Васю, проверил веревку и облокотился тому на плечи. Стул скрипнул под пленником. – Любишь козочек своих, да? Это все знают.

– Гы! Все! – поддакнул Сеня.

– Слышь, безмозглый, может, у тебя дома бухнуть есть? – спросил Макс.

– Мы сюда не бухать пришли. – Маша опустилась на корточки, ее руки потянулись к Васиному ремню.

– И то верно. – Макс пробежался взглядом по инструментам. Выбрал садовые ножницы, проверил лезвие пальцем. Туповаты. – То, что нужно!

Девушка уже стянула со связанного штаны с трусами. Он почти не дергался, только водил головой из стороны в сторону и со свистом втягивал воздух. Максим харкнул на пол и посмотрел жертве в промежность.

– Слух, Максимыч, чет это жесть какая-то… – начал Сеня.

– Заткнись, – ответил палач, не отводя взгляда. – Заткнись, твою мать! С педофилами только так.

И щелкнул ножницами перед Васиным лицом. Маша в нетерпении пританцовывала рядом, облизывала губы, съедая остатки розовой помады.

– Ну, чего ждешь? – спросила она.

– Сейчас!

Все смотрели на него, все ждали его. Максим ерошил короткие волосы свободной рукой с такой силой, что голове стало горячо. Водка шумела внутри.

– Черт!

– Давай я. – Машка подскочила, заглянула в глаза. – Я смогу! Я сделаю.

Парень отдернул руку.

– Нет! Ну его на фиг, а как мы потом кровь остановим? Сдохнет раньше времени, а оно нам не надо. – Он метался по сараю, взгляд девушки нервировал, еще эти козы за стеной… – Не надо оно нам. Рано!

Взгляд упал на метровый колун.

– Есть идея получше!

Вася пялился в зеркало, даже слабого света из соседней комнаты хватало, чтобы рассмотреть отражение в деталях. Лицо искривлено, будто одна половина тяжелее другой, белки глаз под безмерно широким лбом выпучены так, что вот-вот вывалятся из орбит. Припухлый нос изъеден язвами и напоминает сгнившую сливу. Заячья губа обнажает острые зубы разной длины. Даже недельная щетина не способна скрыть угловатую челюсть с вытянутым подбородком.

Ему хотелось размахнуться, почувствовать хруст холодных осколков под костяшками.

Физиономия в зеркале подернулась рябью, расплылась. Теперь на Васю смотрел статный мужчина, едва за тридцать, с гладкой кожей и блестящей голубизной глаз. Каждая линия лица, каждый мускул словно вышли из-под резца античных мастеров.

«Смотри. Таким ты можешь быть. Не отворачивайся. Больше никто не отвернется. У тебя будет любовь. Будет все».

Слезы мочили бороду. Вася дрожащими пальцами коснулся стекла.

«Отдай ее мне».

…Они встретились на той же опушке, где он увидел Катю.

Той ночью козы вели себя особенно неспокойно: блеяли без умолку, жались округлыми боками по углам загона. Вася всегда понимал своих любимиц, чувствовал, когда им хорошо или больно. Иногда ему казалось, что они единственные, кто говорит с ним по-настоящему, без ненависти и страха.

Еще никогда они не были так напуганы, как той ночью.

На днях Вася встретил в лесу волчьи следы и решил, что козы чувствуют близость мохнатых хищников. Несколько раз он в поисках подкопа обошел вольер с колуном наперевес. А потом увидел.

В свете луны шерсть почему-то казалась особенно черной, будто существо выбралось из угольной шахты, и лишь рога выдавали в нем козла.

Осторожно ступая, чтобы не спугнуть гостя, Вася подошел ближе. Но тот и не думал убегать, стоял и смотрел на человека исподлобья. Вася почувствовал, как на спине приподнимаются волосы, и поежился. Раньше козы не заглядывали ему в глаза. Звуки из загона пропали, животные замерли, боясь дышать. Боялся вздохнуть и сам Вася.

Черный постоял еще с минуту и спокойно прошел мимо. К своему новому дому.

Вася не мог нарадоваться на невесть откуда взявшегося питомца: спокойный, ласковый, с густой шерстью редкого окраса, которую так приятно расчесывать. Козлята от такого должны получиться крепкие, здоровенькие. Остальные козы по первости сторонились чужака, но чуть погодя привыкли.

Волчий крик Вася услышал на третью ночь. Не вой – именно крик. На пороге смерти последние звуки животных схожи с человеческими. Мужчина выскочил босым, рванул к загону, освещая тьму фонарем, с тяжелым топором в правой руке. Внутри густела тишина, козы жались друг к дружке, лишь Черный стоял поодаль. Рядом с ним валялись клочки испачканной в красном шерсти. К запаху паленого примешался незнакомый, едкий до того, что Васю чуть не вырвало.

Раньше он решил, что козел сбежал из соседней деревни, но теперь крепко задумался. Откуда тот взялся в лесу? И куда делись волки? Смятение не мешало Васе душой тянуться к странному зверю. Стоило погладить черную шерсть, и ладони слегка покалывало, но чувство то нельзя было назвать неприятным, скорее чудным, оно расплывалось по телу, прогоняя усталость, успокаивая.

Гадать пришлось недолго, вскоре заболела Марфа – любимая козочка с по-детски добрыми глазами и коричневым пятнышком за ухом. А за ней слегло еще несколько. Животные отказывались есть, даже не вставали, их шерсть оставалась в руках, стоило только потянуть, а глаза покрыла мутная пленка.

Вася не спал ночами и почти ничего не ел. В деревне ему никто не смог бы помочь, а ехать из города в такую глушь отказались все ветеринары.

И тогда он впервые услышал:

«Есть вариант. Отдай ее мне».

Вася понял, кто лезет ему в голову. Голос просил крови, совсем немного, и тогда все наладится. Одна жертва ради спасения других. Загон к тому времени грозил превратиться в кладбище.

Из Васиной головы начисто стерся день, когда он поднял нож над Марфой. И напоил черного козла еще теплой гранатовой кровью прямо из липких рук. А следующим утром козы разом встали на дрожащих от изнеможения ногах и бросились к бадье с кормом.

С тех пор их не брала никакая хворь, жизнерадостные животные наедали бока и поблескивали на солнце здоровой шерстью. И даже урожай со скромного огорода вырос таким, какого Вася до сих пор не видывал, а опушка разродилась ягодами по лету да грибами по осени так, что страшно ступать стало, чтобы не подавить лесные дары.

Голос остался с Васей: то кружил невесомо над самой макушкой, то вгрызался до зубной боли.

«Мы с тобой похожи уродством, – говорил он. – Наш Отец бросил нас, едва увидел».

Он редко просил – и всегда только одного. Раз в год Васе приходилось браться за нож. Мужчина долго собирался, рыдая в подушку несколько ночей кряду, тщательно мыл руки и шел за новой жертвой.

Раньше, если ему нужны были деньги, он мог продать козочку. Сердце скрипело, но терпимо. Сейчас все поменялось. За козлятину хорошо платили, гораздо лучше, чем за молоко и шерсть. Совсем без наличности не протянуть даже отшельнику.

Зато весь следующий год Вася был уверен, что с его подопечными ничего не случится. И плошка свежей крови совсем не цена.

«Отдай ее мне».

Голос вырвал Васю из размышлений. Из зеркала на него пялился все тот же урод, что и всегда.

«Она не испугалась. Не отвернулась. Значит, дело не во мне».

Вася спохватился – слишком надолго он оставил девочку одну. Вернулся в комнату и обнаружил Катю собранной на самом пороге. Высунув язык от усердия, она завязала последний шнурок. В блюдце остывал чай. Несколько малиновых капель упало на застиранную скатерть.

Девочка выпрямилась и внимательно посмотрела на Васины пустые руки. Нахмурила бровки:

– Телефон не принесли?

Вася покачал головой.

«Она что-то подозревает».

Зачем он только соврал про телефон? Отродясь его не было, да и не ловит здесь никакая связь. Ну не хотелось мокрого зайчонка оставлять мерзнуть на улице одного!

Катя отступила на шаг. Не сводя с Васи внимательных глаз, потянулась рукой к двери.

– Можно я пойду? – тихо спросила она.

– Темно уже.

– Мне домой надо.

«Решайся».

«Решайся!»

Вася поморщился от эха в голове и вздохнул.

– Раздевайся.

– Соскучился, козлина? – Макс плюнул, густая слюна повисла на краю кроссовки. – Ну епт!

Частое дыхание парня сбивалось на свист. Пахло кровью и немытым телом, а одежда в темных пятнах насквозь промокла. Он вытер лицо тряпкой, но на бровях и щеке осталось несколько багряных капель.

– Извини, что надолго одного оставили. Ну ничего, веселье продолжается! – Максим приставил к стене окровавленный колун.

Вася не слушал. Его голова моталась из стороны в сторону, норовя сорваться с шеи. Раны на лице горели от соленых слез. Рыдания вырывались из его обезображенного рта, меж разбитых зубов, и разлетались далеко за пределы сарая, разбивались о черную стену ночного леса.

– Ну тише-тише. – Максим обошел привязанного, крепко сжал его голову, чтобы та не дергалась. Наклонился к самому уху. – Ты ведь понял, да? Я их всех нахер порубал. Слышишь? Топором твоим. Головы одну за одной. Слышал, как они сдыхали?

Вася взвыл сильнее.

– Некого тебе больше трахать, да? Некого. – Максим похлопал пленника по плечу. – Не скучай, сейчас вернусь.

Вася задыхался. Мир обрушился на него темной громадой в алых разводах, придавил к спинке стула, пережал кадык.

Маша открыла дверь спустя минуту, пропуская парней вперед. Из десятилитровой кастрюли поднимался пар.

– Не отрезали яйца, так хоть сварим. – Сеня нервно хихикнул.

– Неси ровно!

– Так горячо же!

– Полотенце тебе на что дал? Так, раз, два. Три!

Васин крик ударил по ушам одновременно со звоном пустой кастрюли о пол. Вязкая масса дымилась на голых ногах, залила живот, комки свернувшейся крови стекали по ляжкам.

– Да! – Маша подпрыгнула на месте.

– Давайте скорее, пока не застыла! – крикнул Максим.

Перепачканные кровью, они веселились, как дети, которые впервые из любопытства выпотрошили голубя. Скакали вокруг, бросая на Васины ноги шерсть из мешков.