Школа над преисподней Фрей Эли

– Вы решили, что Ваня настучал, и кинули ответку. Так чья шутка? Черепанов, Репкин и ко?

– Чуть что, сразу «бэ», да? – не унимался Валера. – Чего там хоть в записке?

– Тупорылый идиотизм. Написано: «Твоя мама умирла». Если не хотите признаваться, доставайте тетрадки по русскому. Будем искать по почерку, – потребовал Север.

Сегодня всем раздали тетради с оценками за диктант.

– Присядь-ка на это, сладкий! – Марк показал Северу средний палец.

Многие бэшки демонстративно скрестили руки на груди. Никто и не собирался доставать тетради. По классу разнеслись едкие реплики:

– Панферов, ты кукухой поехал!

– Во всем видишь заговоры!

– Сев, тебе к мозгоправу пора!

Наш староста окинул всех удовлетворенным взглядом.

– Так я и думал. Поэтому мы приготовились.

Север взял в руку записку, поднял над головой и продолжил:

– В тексте ошибка. Для тех, кто не видит, скажу. Написано «умирла» вместо «умерла». У меня есть кое-что интересное… – Панферов обернулся к стоящей рядом Чайке, и Таня, как личный секретарь, подала ему простую зеленую тетрадь. Панферов полистал. – Возьмем последний диктант. Цитирую: «… любил свою жену без памяти; но она умирла». Что мы видим? УмИрла. Идем дальше. «Мать не умирла с горя…» И опять умИрла. Мистика, правда? Я могу продолжить, тут таких море. Я с восьмого класса знаю одного человека, который вот уже три года ляпает эту ошибку.

Повисло напряженное молчание.

– Так чье это? – нарушил тишину Игорь.

Север бросил ему тетрадь. Все с любопытством привстали с мест, пытаясь хоть что-нибудь увидеть.

– Игорь, чья она? – нетерпеливо спросил Валера.

– Черепанова, – глухо произнес Игорь.

– Чего? – Марк вскочил. – Откуда у тебя моя тетрадь? Она была в рюкзаке!

– Вытащил на физре. – Север бросил это так небрежно, будто красть чужое имущество – норма.

– Какого черта? Какое право ты имеешь копаться в моих вещах? – Марк буквально подлетел к Северу.

Стоящий рядом Рома напрягся, готовый в любой момент кинуться на защиту своего лидера.

– А у тебя откуда право подбрасывать другим всякую дрянь? – Север перевел невозмутимый взгляд на Игоря и прищурился. – Ну, что, Соболев, как будем решать?

– Да это бред! Да пошли вы все! – Марк развел руками и вернулся на место.

– Это не мог быть Марк, Сев! Как будто ты Черепанова не знаешь. Дурацкие записки, венок – да ты что? Он бы рожу набил, и все! – Игорь пытался выгородить Марка, приводя Северу мои аргументы. Но Север как будто не слышал его.

– Итак, ваше решение? – спокойно гнул он свою линию.

Игорь растерялся и промолчал. Он сомневался в вине Марка, но и войны не хотел. Думаю, ему, как и мне, показалось, что сам Север не до конца верит в причастность Черепанова к записке. Ему просто нужен виновный – любой.

– Да пошли вы! – крикнул кто-то.

– Валите нахрен, алкаши! – подхватили другие.

– Идите проспитесь!

В нас полетели карандаши и стерки. Кто-то даже швырнул учебник. Почему-то мы все стояли на местах, будто строй солдат, и не обращали внимания на летящие вещи и истошные вопли. На меня накатило дикое чувство, будто сейчас я – не я, а множество. У меня десятки рук и глаз, и я заполняю собой все пространство вокруг. Я замотала головой, чтобы избавиться от непонятного и пугающего наваждения. Мое «Я» вернулось и закрылось от летящей в лоб пустой пачки от тик-така.

– Чего ты хочешь? – спросил Игорь Севера, когда гвалт замолк.

– Чтобы вы его бойкотнули. – Север опять прищурился.

– А нагнуться передо мной не хочешь? – огрызнулся Марк. – Тебе понравится!

– Не горю желанием, – не поддался на провокацию Парфенов.

Игорь рассматривал свои кеды.

– Эй, але, Соболев, ты немой, что ли? – вклинился Тимур. – Посылай их на хер.

– Не будет бойкота, поняли? – Марк решил за старосту. Тот поспешно кивнул:

– Минаева вы не бойкотировали, почему мы должны наказывать Марка?

– Потому что тут очевидна его вина.

– Да? Ребят, вам очевидна? – Марк обратился к одноклассникам, и, естественно, они хором стали отрицать.

Марк победно улыбнулся Северу и пожал плечами – дескать, пятьдесят на пятьдесят, и вина не доказана. Тот не сдавался:

– А может, нам и правда стукануть вашей Валерии? Пусть сама с вами разбирается. А то есть у нас такие, у которых свербит учителям доложить. – Он выразительно покосился на меня.

– Ванек, эти подбросы – жуть, но это правда не мы, – сказал Игорь миролюбиво, слегка запинаясь.

– Это не мы, ми-ми-ми, – передразнил Марк Игоря и ворчливо добавил: – Еще в жопу каждого поцелуй. – Он перевел взгляд на нас и решительно сказал: – Не будет никакого бойкота. И вот вам бабосики на тур в пешее эротическое, разбирайте.

Марк изобразил, будто сорит деньгами на каждого из ашек. Севера он осыпал воображаемыми купюрами особо рьяно.

– На, Панферов, я сегодня щедрый. Твой тур будет особо долгим. Тут хватит на пятизвездочный отель «все включено».

– Вы еще пожалеете. – Панферов забрал с парты «подарки» и направился к выходу.

Остальные поплелись за ним. Чувствуя себя в свите императора Севера, я тоже пошла в коридор.

– Да ты не Панферов, ты Параноев, Сев! – рявкнул вслед Марк. – Попей галоперидольчику, моей бабуле помогает. Она наконец-то перестала видеть в моем бате американского шпиона.

На пороге кабинета я обернулась и посмотрела на Женю. Он провожал нас взглядом. В глазах горело любопытство, на губах играла едва заметная улыбка. Он будто был зрителем на интересном шоу. Хотя нет… скорее, он выглядел как сценарист этого шоу. И удовлетворенно улыбался, потому что сцена удалась. Я отвернулась и быстро вышла из кабинета. Кажется, мне на пару с Панферовым пора попить галоперидольчик.

* * *

Ночью я долго не могла заснуть. Мне не понравилось то, что сегодня произошло. Это было… не по правилам. Так нельзя, так не должно быть. Подобные проблемы должны решать взрослые. Почему не перевалить все на их плечи? К чему скрытность? Все только усугубится, конфликт еще больше раздуется. Мы ничего не решим сами.

Я все ворочалась и ворочалась. Мне было неуютно и тревожно. А потом мысли опять перенесли меня к Жене и нашему общему прошлому.

Женя жил с мамой и папой – но в первой четверти девятого класса потерял обоих сразу. Отца Жени жестоко убили. Его нашли мертвым в собственной квартире; ему нанесли кухонным ножом 107 ударов. Обвинили во всем Женину маму: на ноже были ее отпечатки пальцев. Женя, конечно же, не верил. Но сам он в момент убийства был со мной на крытом катке, учился кататься – и никаких полезных показаний дать не смог.

Стоял ноябрь. После суда я пришла к Жене домой. Я не знала, какой вынесли вердикт, но, обнаружив открытую дверь квартиры, поняла, что дело плохо. Со сжимающимся сердцем я переступила порог.

В квартире стояла кладбищенская тишина. Я осторожно прошла в комнату Жени. Он был там – стоял ко мне спиной, застыв и уставившись в зеркало, из центра которого паутинкой расходились трещины. Костяшки пальцев Жени были в крови.

Всюду царил хаос: вещи разбросаны, с подоконника скинуты горшки с цветами. Все было в земле и осколках. Наверное, мечась по комнате, Женя страшно кричал. Но сейчас он не издавал ни звука, едва дышал.

Наши взгляды пересеклись в отражении. Глаза Жени напоминали пустые сосуды.

– Как все прошло? – тихо спросила я.

– Ей дали восемь лет, – так же тихо ответил Женя, будто поблизости находился спящий человек и мы боялись его разбудить. Он повернулся ко мне и сказал громче: – И я не понимаю, как это возможно… – Он нервно заходил по комнате, все повышая и повышая голос. – Восемь лет, восемь лет… Я не верю, она не могла. Она гуляла с собакой в это время. Как так получилось, что не оказалось свидетелей? Ее будто никто не видел, хотя обычно соседи из окон безошибочно определяют даже набор продуктов в твоей сетке. На ноже никаких отпечатков, кроме маминых… Убийца оставил его в прихожей, будто все предусмотрел. Знал, что мамы нет, что она скоро вернется и первым делом увидит нож и схватится за него. А сволочные соседи сказали, что мама с папой часто ссорились… Да, у нас сейчас не все гладко с финансами, и мама настаивала, чтобы папа ушел из школы и нашел работу получше, отсюда и ссоры… Но это не причина для убийства. Она не могла убить, Саша, понимаешь? – Женя подошел и стал трясти меня за плечи. – Она не убийца, она не убивала, она не могла!

Женя перешел на крик. Он весь горел, на коже выступили бисеринки пота, а глаза стали совсем безумными. Он тряс меня, словно тряпичную куклу, и так сжимал мне плечи, что я потом обнаружила на этих местах гематомы. Мне стало страшно. Женя был не в себе. Я даже пожалела, что пришла.

– Я верю, верю тебе! – крикнула я, но в душе сомневалась. В школе Игорь Валерьевич вел себя как чудовище. А дома? Вдруг мама Жени из года в год терпела насилие; вдруг муж медленно, день за днем, уничтожал ее? Унижал? И в один момент она просто взорвалась… Я не знала, где правда. Приходя в гости к Жене, я редко пересекалась с его родителями. Но когда я все же виделась с ними, то не замечала ничего ужасного. Да, семья жила небогато, но… нормально? Несколько раз я оставалась у Ерофеевых на ужин. Игорь Валерьевич говорил о кошках, пробках на дорогах, хомяках и хреновых ручках на икеевском кухонном гарнитуре. А однажды, когда Женя вышел, Игорь Валерьевич подмигнул мне и пошутил: «Ну что, пришло время голеньких детских фото?» Женя крикнул из туалета, что все слышит. Я же растерялась, ведь еще недавно историк распинал меня у доски. Правда, стоило признать, что меня он мучил реже остальных. Не из-за того ли, что я числилась Женькиным другом? В целом порой мне казалось, что это два разных человека – историк в школе и дома. Но может, он просто был хорошим актером и при чужих надевал маску? А на самом деле он и в семье зверствовал?

Женю успокоили мои слова. Он перестал меня трясти и затих. А потом он вдруг крепко обнял меня, так, что сдавило легкие.

– Ты мой мостик над пропастью, Орлик, – горько прошептал он, – Прошу тебя, только не рвись.

Я обняла Женю в ответ. Как я только могла пожалеть, что пришла к нему? Сейчас, как никогда, ему нужна моя поддержка.

– Я не оставлю, тебя, Женька, – ответила я. – Никогда.

Но вскоре я нарушила свое обещание.

Женя остался под опекой бабушки. На одну пенсию жилось им туго; все накопления ушли на адвокатов. Расходы были такими, что бабушке Жени даже пришлось влезть в кредиты. Мне было ужасно жаль Женю. Ночами я ревела в подушку, а днем пыталась помочь ему любыми способами. Это было сложно, ведь Женя всегда отличался вспыльчивостью, а после трагедии – особенно. Его было очень легко задеть. Вдобавок Женя закрылся, стал угрюмым. Даже обидчики от него отстали. Однажды, правда, кто-то попытался опять пошутить, но Женя накинулся на шутника и избил его. С тех пор Женю прозвали психопатом и держались от него подальше. Да, его больше не травили. Его просто перестали замечать.

Но не я.

Сначала я пыталась помочь деньгами, но Женя был слишком гордым. Видя, что он перестал ходить в столовую, я какое-то время настаивала на том, чтобы платить за него. Он отказывался и даже злился. Тогда я пошла на хитрость: тоже перестала посещать столовую. Вместо этого я теперь брала в школу еду на перекус – фрукты, батончики мюсли, шоколадки, питьевой йогурт. Я говорила Жене, что еду мне собирает мама и всегда кладет больше, чем нужно, и предлагала ему. И только так добивалась того, что он принимал мою еду.

Я провела огромную работу над тем, чтобы вернуть Женю к жизни, я билась за это несколько месяцев. Он снова полюбил общение, почувствовал, что быть с другими людьми здорово. А затем я замахнулась на большее – решила вернуть его в коллектив. Но с этим вышел полный провал.

В середине зимы я взяла его на тусовку к Марине – моей знакомой не из школы. У Марины была своя компания, все играли в настольную игру «Имаджинариум». Жене игра не удавалась, его фишка все стояла на старте, когда остальные уже сильно выбились вперед. Женя вспылил и смахнул игровую доску со стола, рассыпав все фишки и карточки. А затем гордо удалился. Он часто обижался на меня из-за ерунды и так же удалялся, но я обычно шла за ним и первая мирилась. На этот раз я осталась на месте.

Он ушел, громко хлопнув дверью. Его никто не провожал. Все какое-то время со смехом обсуждали его поведение, а затем заново начали игру и забыли про инцидент.

Женя несколько дней провел в гордом одиночестве, и я чувствовала, что он во всем винит меня. Но сама я себя в этот раз виноватой не чувствовала, поэтому не уступила. В конце концов он сдался: написал мне и извинился. Добавил, что сам не понимает, что на него иногда находит, он просто не может контролировать свои чувства. Попросил меня извиниться за него перед ребятами.

Я всегда пыталась оправдать Женю. Найти в нем больше хорошего, чем плохого. Порой я его очень стеснялась, но порой, наоборот, хотела доказывать всему миру, что Женя абсолютно нормальный. Казалось, его переменчивость передалась и мне.

Иногда, в особо паршивые дни, мне хотелось поставить точку в наших отношениях. Но кажется, Женя тонко чувствовал мое настроение. Незадолго до того, как я окончательно решалась на разрыв, он заводил какой-нибудь искренний и странный разговор. И неизменно находил слова, бьющие наотмашь.

– Знаешь, Сашка, мне кажется, что я море. То я штиль, то шторм. А ты – мои скалы. Если бы не ты, я бы давно куда-нибудь утек, и меня не стало бы. Но я вижу, что стесываю тебя. Каждый раз я бьюсь о тебя, от тебя остается все меньше и меньше, и это очень меня пугает. Я не хочу совсем тебя размыть. Лучше, чтобы ты была, а я нет. Ты намного лучше меня, а мир нуждается в таких, как ты.

Он говорил, и говорил, и все смотрел на меня черными блестящими глазами, словно грустный медвежононк. Внутри у меня все переворачивалось. Хотелось схватиться за голову, закричать, что-нибудь разбить, либо заплакать и обнять его. Женя вызывал во мне бурю разных чувств. Как никто и никогда.

Все это происходило, когда нам было по четырнадцать-пятнадцать. Мы были детьми, которые считают себя невероятно самостоятельными и думают, что им совершенно не нужны взрослые, а их проблемы важнее всего на свете. Меня вообще не волновало, что происходит «снаружи». Мой мир был мизерным и необычайно ярким. Он состоял из двух небесных тел – крошечной галактики и миниатюрной черной дыры. Меня и Жени. И галактику постепенно засасывало в черную дыру.

А потом пришла весна. И Женя взял в заложники половину класса.

Урок 5. Зарождение и развитие крысятничества

Саша

Перед уроками я прошла ворота и направилась дальше – к курилке, которая находилась за трансформаторной будкой на пятачке асфальта. По традиции нашей школы пользование этой курилкой – привилегия старших классов.

Как правило, в курилке стояла веселая суета: здесь обсуждали новости и сплетни, строили планы. Кто-то потихоньку дымил, кто-то переписывал домашки, кто-то обучался трюкам – крутить зажигалки и ручки. Многие, как я, приходили просто за компанию с курящими друзьями. Сегодня что-то поменялось. Висела гулкая тишина, а два класса, обычно перемешанные, разделились на две заметные группы, будто между ними вдруг выросла стена. И эти группы упорно игнорировали друг друга.

Рома учил Свету крутить ручку. Света хихикала – у нее ничего не получалось.

– Да н-н-нет, не так. Т-толкай средним, чт-т-тобы вокруг б-б-б-ольшого крут-т-тилась.

Мне показалось, что Рома заикается сильнее обычного. Он взял Светину руку и поставил ее пальцы в правильную стойку. Подруга так лихо крутанула ручку, что она отлетела Роме в лоб. Света и Рома засмеялись.

– Ой, а дайте мне, дайте мне, я умею «соника» делать, сейчас покажу! – Я радостно подбежала к ним, выхватила ручку и крутанула ее.

– Молодец, – похвалил Рома. – У г-географа научилась?

– Ага, по его ютубчику.

– А «инфинити» можешь?

– А это как?

Рома показал. Света отошла к девчонкам, а я стала учиться новому трюку с ручкой. Тут я заметила на шее у Ромы наушники и воскликнула:

– Ой, у меня такие же!

– Да это твои старые и есть, – ответил Рома. – Мне их твой Олежек продал. Говорит, тебе не нужны…

– Что?!

Хорошее начало утра. Вскоре я уже неслась в школу, а именно в кабинет физики, закрепленный за 7 «б».

– Ай! Ой! Санюха, перестань! – закричал мой младший брат на потеху всему классу, когда я, одной рукой схватив его за шею и наклонив, принялась раздавать ему болезненные тумаки.

– Это были мои наушники, мерзкая ты крыса! Какого хрена ты тыришь мои вещи?! – Меня так и распирало от злости.

– Я не знал! Они валялись в коридоре под шкафом, как будто не нужны. Вот я и взял! – верещал Олежек, уворачиваясь от ударов.

– Ты врешь! Они у меня в комнате были! Не смей заходить туда! Никогда! – Я одарила брата парочкой самых мощных тумаков и направилась к третьей парте, где лежал его рюкзак. – И чего еще ты успел прихватить?

– Не трогай! Это мое! – Олежек попытался меня опередить, но я ловко его отпихнула и высыпала на пол содержимое рюкзака.

– Да какого черта?!

На Олежкин рюкзак было явно наложено заклятие расширения: внутри оказалось практически все содержимое моей комнаты. Я подняла с пола зарядник для телефона, пауэрбанк, поясную сумку «Адидас», ремень и коллекционную фигурку Дарта Вейдера, купленную на eBay. А еще забрала Олежкин кошелек, чтобы обратно выкупить свои наушники. И черт знает, что этот дуралей уже успел продать.

– Еще раз сунешься в мою комнату – убью! – грозно пообещала я и направилась к выходу, сжимая в руках находки. Олежек требовал назад кошелек и посылал мне вслед удивительные слова из своего богатого словарного запаса.

Мой младший брат – гребаный торгаш. Иногда я просыпаюсь и ощупываю себя: вдруг Олежек ночью успел кому-нибудь толкнуть мою почку?

Добро пожаловать в мой мир чересчур обидчивых подруг и чересчур предприимчивых братьев!

* * *

Наступила череда первых контрольных сразу по многим предметам. На русском раздали наши тетради с сочинениями, у меня – пять/три: пять за сочинительную часть, а три за ошибки. Такое бывало часто. После урока Валерия Антоновна подозвала меня и сочувственно сказала, что я начала год неважно и мне стоит подтянуть русский. Я вздохнула. Легко сказать. Чего не дано, то невозможно подтянуть. Но я шла на золотую медаль и понимала, что четверки за четверть мне не нужны совершенно.

– Не переживай, до конца четверти еще много времени, – подбодрила учительница. – Наверстаем. Можем на дополнительном занятии с тобой сначала разобрать ошибки в сочинении, а потом перейти к подготовке к ЕГЭ. Хорошо?

Я кивнула. Русский уже несколько лет был для меня самым важным предметом в жизни (на пару лет его потеснила история, но затем все вернулось на места). Я его просто ненавидела.

После пятого урока, войдя в столовую, я сразу заметила изменения и здесь. Столы больше не сдвигали, два класса разбились на кучки и ничем не выделялись из остальной массы сидящих. Мы со Светой, купив по пирожку и кофе, сели за отдельный столик.

– Знаешь, что я узнала? – с заговорщицким видом спросила подруга.

– Ну?

– Кощей мутит с Валерией.

– Что? – Я поперхнулась кофе. Света просияла от моей реакции. – Он ее на двадцать лет старше!

– Любви все возрасты покорны, – пропела Света.

– Не знаю, какая там может быть любовь, – задумчиво протянула я, вспомнив нашего длиннющего, иссохшего директора, чью лысину в толпе можно было распознать за километр: она светилась, словно маяк. Валерия же была очень привлекательной. Я невольно нахмурилась: – Что-то тут нечисто… А это точно?

Света кивнула.

– Ага. Я сама их застукала в учительской. Он ее ручку вот так нежно взял, и гладил, и гладил, – елейно заворковала подруга и наглядно продемонстрировала сцену на моей руке. – Да ты сама приглядись к нему. За ним шлейф из сердечек тянется. И амурчики вокруг кружат…

– Ну, дела, – протянула я. – Зачем ей этот старикан? Она красивая.

– Может, ей надоело в учителях сидеть, хочет местечко потеплее, – пожала плечами Света. – Или дочке оценки получше выбить… Выпускной класс все же.

Я вздохнула и позавидовала Дине. Ей вообще не нужно париться из-за оценок по русскому… Тут же я отвлеклась. Снова, как в курилке, я остро почувствовала напряжение между одиннадцатыми классами. Мы все сидели, будто отделенные друг от друга невидимой стеной. Интересно, все специально рассаживались «по разные стороны баррикады», или оно получалось неосознанно?

Женя

Сплетню о Валерии и Кощее я впервые услышал на истории: впереди меня ее обсуждали девчонки. Историчке, как всегда, было плевать, что происходит на уроке; она будто не видела нас. Сгорбившись над книгой и скользя носом по строчкам, она нудно читала материал в пустоту. В это время можно было творить что угодно: вскакивать с мест и танцевать, пускать самолетики, спать. Когда отвечаешь у доски, она тоже никого не видит и не слушает. Вот в начале урока Репкин рассказал вместо параграфа по истории параграф по географии, а она усадила его на место с пятеркой.

Во второй раз сплетню я услышал в тот же день, уже на перемене, от исторички и латинички, которые поднимались по лестнице и оживленно болтали. Мне никак не удавалось их обогнать: пространство, куда я мог бы проскользнуть, занимала огромная торба латинички. Пришлось плестись сзади. Вообще, неудивительно, что эта парочка училок спелась: обе древние, как их предметы, вечно сплетничают и одинаково много чудят. У латинички, например, две сумочки. Одна – гигантская сумка-мешок, по объему смахивающая на походный рюкзак; вот она-то мне и помешала пойти на обгон. Там, наверное, она держала учебники и тетради. Вторая – маленькая, вязаная, с кучей кисточек. Там она хранила любимую морковную помаду, которой подкрашивала губы на каждом уроке, а еще… фляжку. Латиничка неизменно начинала занятия бодро и с улыбкой, но минут через пятнадцать задремывала. Засыпая, она вздрагивала, как от удара током. Затем выходила из кабинета, забрав сумочку, а возвращалась снова бодрая. По классу после ее возвращения разносился стойкий аромат травяного биттера. Вот и сейчас, идя сзади, я чувствовал этот запашок.

Я невольно вслушался в болтовню училок и нахмурился: ну вот, опять дурацкие слухи. Похоже, обе старушенции и сами не против были замутить с Кощеем, поэтому по поводу его отношений с Валерией зубоскалили теперь с особым смаком.

В тот же день после латыни я подсел к Дине в столовой. Не знал, как тактично начать разговор, долго наблюдал, как она задумчиво размазывает картофельный салат по тарелке.

– Дин, я тут услышал, что про Валерию говорят… – в итоге выдал я.

Она меня перебила:

– Ты о Кощее?

– Так ты уже знаешь? – удивился я.

– Да. Застукала их как-то из окна, он ее до дома провожал, и устроила маме допрос. Вот она и раскололась.

Дина говорила раздраженно, да и салат закалывала вилкой почти зверски.

– И что ты думаешь?

– Это отвратительно! – Она нахмурилась и бросила вилку на стол. – Именно так я маме и сказала. Во-первых, мутить с кем-то на работе – само по себе мерзко. Есть же всякие сайты знакомств, быстрые свидания и куча всего. Но не на работе же! Там клубок змей, ее все обсуждать будут, как самой не противно… А мама засмеялась, сказала, ей плевать на сплетни. Тогда я рассердилась: «Обо мне бы подумала, меня ведь тоже станут обсуждать». Она ответила, чтобы я ко всему проще относилась. А во-вторых, сказала ей я, мутить со стариком противно. Мама стала спорить, что вовсе он не старик, ему даже семидесяти нет, всего-то шестьдесят пять!

Дина изобразила, как ее рвет в тарелку.

– Совсем юнец! Мама говорит, с ним интересно, он умный, начитанный и все такое. И типа он с ней раскрывается. Они гуляли в парке и арендовали электросамокаты… Ты представляешь нашего Кощея на самокате? Я вот нет.

– Ну может, он и правда меняется. – Я решил найти в ситуации что-то хорошее. – Смотри, какой он по школе ходит живенький! Аж румянец проявился… Ты не знаешь, какой он был, а я помню: зомбак, восставший из могилы.

– Лучше б он таким и оставался! – Дина поставила локти на стол и так сильно подперла щеки кулаками, что они наползли аж на глаза, превратив их в щелочки.

Я посмотрел на эту гримаску – и невольно улыбнулся. Просто удивительно, как эта девчонка умела вызывать улыбку.

Новость о романе Кощея и Валерии облетела школу быстро, за следующую пару дней. На Динку действительно посыпался град шуток, довольно, впрочем, беззлобных. Часто подколы начинались со слов: «Дин, ты там скажи своему новому бате…» или «Дин, пусть твой папаня…» Я уже заметил, что Дина и сама любит юморить и на каждую шутку отвечает десятью, но тут она только хмуро отмахивалась. Зато ситуация вроде как нас сблизила. Я один, кто на эту тему не шутил, видел, что Дине неприятно. И она ко мне тянулась. Мы общались на переменах, в столовой сидели вместе, даже вне школы стали переписываться. Мне было интересно с Динкой.

Кажется, из нее мог бы получиться хороший друг.

Саша

Валерия Антоновна объявила, что в середине октября мы ставим благотворительный спектакль для детей из детских домов и это мероприятие поручили ей. Проходить спектакль будет в школьном актовом зале. Из-за сжатых сроков работать придется много и интенсивно. Она спросила, есть ли желающие поучаствовать. Вверх взметнулась одна-единственная рука – Вари, нашей лесной чудачки, которая вечно разгуливает в платьях, судя по виду, перешитых из холщовых мешков, а в лохматый пучок длинных волос вставляет веточки сушеной лаванды.

Валерия Антоновна вздохнула так, будто чего-то подобного и ожидала.

– Все участники получат к четвертной оценке по литературе плюс один балл, – уточнила она. Поднялся стройный лес рук. – А актеры главных ролей и помощники с костюмами и декорациями – еще и по русскому.

Моя рука выстрелила вверх. Вместе со мной подняли руки оставшиеся одноклассники. Теперь желанием ставить спектакль горели все.

Отлично! Мне просто необходима пятерка по русскому. Валерия Антоновна сказала, что мы на днях соберемся и все обсудим.

Середину дня испортили две плохие новости.

Первая: кто-то украл ежедневник, в который Валерия Антоновна записала логин и пароль администраторского доступа к электронному журналу 11 «б». Такие доступы есть только у двух человек: у классного руководителя и у айтишника. Вчера после уроков ежедневник еще был у учительницы, но, придя домой, она не обнаружила его в сумке. Последним уроком у 11 «б» была литература, а дежурным – Женька.

Вторая новость: кто-то взломал электронный журнал 11 «б» и испортил всем оценки за прошедшие контрольные. Взлом электронного журнала – это уголовка, и к происшествию учителя и завуч отнеслись крайне серьезно. Целый день они мучили оба одиннадцатых класса. Ребят вызывали рандомно по одному и уводили в неизвестном направлении прямо с урока.

Нас всех стали запугивать. Завуч сказала, что параллели отменят Осенний бал, если виновный сегодня же не найдется. Девчонки негодовали: многие уже купили платья, аж по две штуки – и на бал, и на дискотеку, которая ожидалась после него. Юля вообще разревелась – она все сбережения потратила на платья и купила их еще летом, когда начались хорошие скидки… А Ирочка Галанина с весны худеет, целых семь килограмм сбросила! Это только в зарубежных фильмах ученики постоянно ходят по клубам и вечеринкам, и школьные мероприятия им неинтересны, а в жизни у нас ничего такого нет. Редкие школьные дискотеки – то, чем мы живем, а тут еще и настоящий бал!

Классы пытались разжалобить завуча, но на нее не произвели впечатления ни потраченные сбережения Юли, ни испарившиеся килограммы Ирочки. Она была бесчувственна, словно робот-убийца. Мы поняли: шутки в сторону. Если мы хотим спасти Осенний бал, нужно срочно найти виновного.

Мы с классом обсуждали произошедшее на переменах. Бэшки тем временем во всем обвиняли нас, особенно Панферова. Они считали, что мы мстим за записку и венок, подброшенные Ване. Марка бэшки не наказали, и очевидно, что мы решили отыграться. Я не знала, что и думать. Если журнал взломал кто-то из наших, то это явно не коллективное решение. Мы ничего такого не замышляли. Но скорее всего, это не мы. Может, сами бэшки поколдовали с оценками, чтобы перевести стрелки на нас?

На одной из перемен я стала случайной свидетельницей неприятной сцены, которая явно для моих глаз не предназначалась. В коридоре Полина Викторовна распинала Валерию за ситуацию с журналом. Она ругала и стыдила ее, как школьницу, за безалаберное отношение к информационной безопасности, имея в виду потерю ежедневника, и за то, что распустила класс. Грозилась последствиями, под которыми явно подразумевала увольнение. Валерия терпеливо слушала, кивала и обещала все наладить. Мне стало ужасно жаль ее. Она-то тут при чем! Конечно, я понимала, что Кощей защитит ее и до увольнения дело не дойдет, но он не мог оградить ее от всего, например, от нападок завуча. Теперь я задумалась, что журнал мог взломать кто-то, кто точит на новенькую учительницу зуб. Ей достается не меньше нашего! Но вот кто? В неформальном ученическом рейтинге Валерия заняла одну из верхних позиций: ее здорово полюбили. Многие менее популярные коллеги могли захотеть как-нибудь ей нагадить. Валерия же пока никаких гадостей не делала.

Меня вызвали после четвертого урока. Завуч смотрела так, будто взглядом пыталась содрать с меня кожу. Задавала разные вопросы – о вражде между классами (значит, уже кто-то доложил), об угрозе Панферова бэшкам (и тут кто-то слил), где я была вчера в 14:40 (приблизительная дата кражи ежедневника) и кто может подтвердить, что в это время я стояла в очереди в «Пятерочке» с двумя пакетами кефира.

– Пойдемте в «Пятерочку», может, продавщица меня вспомнит. Если договоритесь, вам смогут показать запись с камеры.

Мой сарказм завуч не уловила и просто кивнула: окей, поверим.

Фразы мои были заученными: ничего не видела, ничего не знаю. Вражда? Нет, не в курсе. Наши классы очень дружные, какая вражда? И пусть Панферов еще хоть раз заикнется о том, что я что-то там сливаю учителям! У них и без меня достаточно осведомителей, учитывая, что к концу дня они все знают обо всех стычках.

Завуч помучила меня еще немного и разочарованно отпустила. Я вышла за дверь, где меня ждала Света, чтобы вместе пойти на физкультуру.

– Ох, когда уже найдут виновного? – вздохнула она. – Не хочу, чтобы бал отменили! Хочу вальс!

– Да найдут, не волнуйся. Надо, кстати, уже пары составлять для вальса…

– А кто этим будет заниматься? – заинтересовалась подруга.

– Валерия мне поручила. Ты с кем хочешь танцевать?

– Ну не знаю… – замялась Света. – Может, с Салтыковым?

– Чего? – хихикнула я. – Он тебя затопчет! Не, Светик, надо пары составлять так, чтобы партнеры гармонировали. А вы с Ромой подходите друг другу, как кит и креветка. Давай мы тебя с Димкой поставим? Он и танцует неплохо, и вместе вы хорошо смотритесь.

– Да ставь с кем хочешь… – Света махнула рукой. Она явно хотела что-то добавить, но не успела: проходя мимо учительской, мы заметили, что дверь открыта. Внутри, у зеркала, стоял Кощей.

Мы остановились, пораженные зрелищем. Кощей и зеркало – это несовместимо! Он вообще был ярым противником зеркал в школе, все уверял, что сюда приходят за знаниями, а не покрасоваться. Директор был сам на себя не похож. Бледное лицо порозовело, губы растянулись в кривую линию – наверное, он пытался улыбаться, но не знал, как это делается. Кощей зачесывал свой редкий пух на плешивую макушку и напевал: «Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена…» высоким дрожащим голосом.

Прыснув, мы со Светой поскорее убежали, чтобы себя не выдать.

* * *

На физкультуру я переоделась быстрее всех и первой вошла в зал.

– Санек! Иди сюда! – Иван Павлович подозвал меня и повел в подсобку, где хранилось спортивное оборудование. – Возьми флажки, нужно расставить их по синей линии, через метр.

– А что будет? – спросила я, вынимая из ящика флажки.

– Бег с мячом по разным траекториям, – заговорщицки сообщил он.

Иван Павлович – тот еще массовик-затейник, всегда придумает что-нибудь новенькое для урока. Флажков было много, мне пришлось тащить целую груду. У выхода несколько флажков выпало из рук, и я чертыхнулась. Стоящая на пороге Дина помогла мне подобрать их и, после того как я поблагодарила ее, юркнула в подсобку.

– Иван Павлович, а вы пакет не находили, сиреневый такой? – спросила Дина.

Ответ физрука я не услышала, поскольку уже шла по залу.

Расставив флажки по синей линии, я удовлетворенно улыбнулась. Флажки были все пыльные, и я оттряхнула ладони – не помогло. Звонок на урок уже прозвенел, класс собрался в зале, но я все же решила по-быстрому сбегать в туалет помыть руки. Выйдя в коридор, я увидела, как мимо раздевалок к выходу идет Женька. Что он тут делал? Физкультура по пятницам у нас проходит раздельно; у бэшек она была только что, а сейчас должно быть обществознание. Может, он забыл вещи и вернулся за ними? Размышляя об этом, я помыла руки, а затем вернулась в зал.

Сегодня мы сорвали джекпот: мало того, что нас целый день мучили, так еще и физра, и семь уроков! Но наконец прозвенел освободительный звонок.

Я забрала вещи и направилась к стульям переодеваться. У подоконника стояла Таня; вид у нее был озабоченный. Заурчал живот, и я стала думать, чем бы сегодня пообедать. Вчера мы с родителями доели на ужин курицу, готовить себе одной было лень. Мама сегодня позвонила и виновато сказала, что они с папой на ночь останутся в Москве – много работы. Там у них маленькая квартирка-студия, где они ночуют в особо загруженные рабочие периоды, чтобы не тратить время на дорогу. Мы с Олегом в той квартире почти не бываем; похоже, родители купили ее скорее для себя. Я иногда с тоской думаю, что так они возвращаются в прошлое – во времена юности без детей…

Мама дала указание покормить Олега, но брат в отсутствие родителей только рад питаться всякой гадостью, так что на обед он с большим удовольствием слопает какую-нибудь заказанную пиццу, чем приготовленную мной еду. Значит, запланированные отбивные с кускусом сделаю завтра, когда родители будут дома. Правда, папа не любит кускус, но кто повар, тому и решать. Я эту крупу просто обожаю, особенно за то, что варится она две минуты. Так, а сейчас зайду во «ВкусВилл» и в отделе готовых блюд куплю любимые корейские пирожки с индейкой и шпинатом. Вот приду домой, надену мягкие чуни, включу себе «Пацанок», буду макать пирожок в соус и наслаждаться. И никаких тебе журналов, подозрений, выяснений отношений. Все это будет на экране. А в реальности – только пирожки. Кайф!

Но все приятные мысли испарились, как только я услышала невдалеке разговор на повышенных тонах. Я обернулась и увидела компанию ашек и бэшек. Север и Таня против Дины, Марка и Игоря. Ребята ругались, перебивая друг друга; обменивались злыми взглядами. Я тяжело вздохнула и направилась к ним. Когда это кончится?

Вскоре я узнала и причину очередной бурной ссоры. Нашелся виновный в хищении ежедневника и взломе электронного журнала бэшек. И это…

Урок 6. Подкат: типовые ошибки

Саша

…Наша Таня Чайка. Девушка Севера. Немыслимо.

Послушав спор, я скоро вникла в суть. Дело было так. Таня после физкультуры обнаружила у себя в рюкзаке ежедневник Валерии, но утверждала, что она его туда не клала. Она скрыла находку ото всех и решила потихоньку выбросить. Но когда Таня подошла к мусорке, чтобы избавиться от улики, откуда ни возьмись рядом появились Марк, Игорь и Дина. Начался скандал. Сейчас ежедневник был в руках у Дины.

– Это не я! – в очередной раз воскликнула Таня. Линзы ее очков возмущенно блеснули.

– Ой, не гони, а? – поморщился Марк. – Тебя Динка спалила на месте преступления! Динк, скажи, а? Ты же видела ее?

– Ну видела, – сказала Дина будто нехотя. – Он у нее в руках был, и она в мусорку его выбросила.

– Ей его подбросили! – заявил Север и встал вперед, заслоняя Таню собой.

– Что ж она тогда не сказала? Почему решила втихаря выбросить? – прищурился Марк.

– Испугалась, – ответил Север. – Ну зачем Тане надо было его красть?

– Да потому что она заодно с тобой, Панферов! – огрызнулся Марк. – Тебе месть нужна, и, чтоб свои рученьки не пачкать, ты решил действовать через свою девчонку.

– Игорь, что скажешь? – Север посмотрел на старосту 11 «б».

Игорь стоял в ступоре, растерянный, и вмешиваться в конфликт явно не собирался. Было видно, что происходящее ему, как и мне, очень не нравится. Мы оба желали, чтобы все как-то решилось само и стало как раньше… Но неприятности сыпались одна за другой, и отношения классов все больше накалялись. Нас всех было просто не узнать.

– Сев, я не могу подвести других ребят, – забормотал наконец Игорь. – Нам обещали Осенний бал отменить, да и вообще, завуч грозилась отменой выпускного…

– Тут человека исключить могут, а ты о балах, – оборвал Север с презрением.

– Что, если ей правда его подбросили? – вклинилась я. – То, что Таня хотела выкинуть ежедневник, еще ничего не значит. Кто видел кражу? Дин, ты видела?

Дина замотала головой.

– Нет, я видела только, как она его выбрасывала.