Не отпускай Кобен Харлан
– Возможно? – спрашиваю я. – Или говорили?
– Иногда, думаю, говорили.
– И как именно вы это делали?
– Что вы имеете в виду? – снова повторяет он.
– Просветите меня. Парень прошел за знак. Что вы предпринимали в таком случае?
– Почему вы спрашиваете?
Я подпускаю в голос немного резкости:
– Ответьте, пожалуйста, на вопрос.
– Мы выпроваживали незваного гостя. Напоминали, что он нарушает право частной собственности.
– И кто ему напоминал? – уточняю я.
– Не понимаю.
– Вы лично напоминали?
– Нет. Нет, конечно.
– Тогда кто?
– Один из охранников.
– Они охраняли лес?
– Что?
– Знаки начинались ярдах в пятидесяти от вашей ограды.
Энди Ривз размышляет.
– Нет, охранники так далеко не уходили. Им поручали охранять периметр.
– Значит, вы, возможно, не видели нарушителя, пока он не подходил к ограде?
– Я не понимаю, какое это имеет отношение…
– Как вы обнаруживали нарушителя? – спрашиваю я, заходя с другой стороны. – Полагались на зрение охранника или у вас стояли камеры?
– Думаю, у нас было несколько…
– Думаете? Вы не помните?
Я испытываю его терпение. Делаю это не без умысла. Ривз начинает постукивать ногтем по столешнице. Я обращаю внимание: ноготь длинный. Потом Ривз сияет зубастой улыбкой и снова сипловато произносит:
– Я больше не собираюсь терпеть вашу наглость.
– Да, прошу прощения. – Я наклоняю голову. – Позвольте мне спросить у вас вот что. Почему на территории «Министерства сельского хозяйства», – показывая кавычки обеими руками, цитирую я, – в «офисном комплексе» ночью приземлялись вертолеты-невидимки «Блэк хок»?
«Бросай микрофон»[27], как могла бы сказать одна из моих крестных дочерей.
Этого Энди Ривз не ожидал. Челюсть у него отвисает, хотя и ненадолго. Взгляд становится жестким. Широкая улыбка сменяется гримасой – рот стиснут, как у рептилии.
– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – сипит он.
Я стараюсь переглядеть его, но у него с визуальным контактом нет проблем. Мне это не нравится. Мы все считаем, что визуальный контакт – это здорово, это знак честности, но, как и в большинстве других случаев, его избыточность указывает на конфликт.
– Это было пятнадцать лет назад, Ривз. – (Он не сводит с меня взгляда.) – Меня не волнует, чем вы там занимались. – Я стараюсь, чтобы в моем голосе не появилось умоляющих ноток. – Мне просто нужно знать, что случилось с моим братом.
Точно та же громкость, точно та же модуляция, точно те же слова:
– Я понятия не имею, о чем вы говорите.
– Моего брата звали Лео Дюма.
Ривз делает вид, что вспоминает, пытается вытащить это имя из своего банка памяти.
– Его сбил поезд. Вместе с ним погибла девушка по имени Дайана Стайлс.
– А, дочь Оги. – Энди Ривз покачивает головой, как это делают люди, говоря о чьей-то трагедии. – Ваш брат был тем молодым человеком, который погиб вместе с ней?
Он знает это. Я знаю это. Он знает, что я знаю.
– Сочувствую.
Снисходительность стекает с его голоса, как кленовый сироп со стопки блинчиков. Делает он это, конечно, намеренно. Наносит мне ответный удар.
– Я уже вам сказал: мне все равно, чем вы там занимались, на базе, – делаю я новую попытку. – Так что, если вы хотите, чтобы я перестал копать, вам нужно только сказать мне правду. Если только…
– Если только что?
– Если только вы не убили моего брата, – отвечаю я.
Ривз не заглатывает эту наживку. Он вместо этого демонстративно смотрит на часы. Потом переводит взгляд на стариков, начинающих собираться у рояля.
– Перерыв окончен. – Он встает.
– Прежде чем вы уйдете… – говорю я.
Достаю телефон. Видео уже выставлено на то место, когда впервые появляется вертолет. Я нажимаю кнопку «воспроизвести» и показываю Ривзу экран. Теперь даже автозагар сходит с его лица.
– Я не знаю, что это такое, – произносит он, но голос выдает его.
– Наверняка знаете. Это «Блэк хок» Сикорского, вертолет-невидимка, пролетающий над тем, что вы называете «офисным комплексом Министерства сельского хозяйства». Если посмотрите еще несколько секунд, то увидите, как вертолет садится. А потом увидите человека в оранжевой тюремной робе – он выпрыгивает из вертолета.
Это некоторое преувеличение – увидеть можно только оранжевую точку, – но последний штрих обычно всегда работает.
– Вы не сможете доказать…
– Несомненно, смогу. Там есть временной маркер. Здания и ландшафт легко узнаваемы. Звук у меня выключен, но все это комментируется вслух. – Еще одно преувеличение. – Тинейджеры, которые сделали эту запись, точно говорят, где находятся и что видят.
Его сердитый взгляд вновь устремляется на меня.
– И еще одно, – говорю я.
– Что?
– На записи звучат голоса троих ребят. Все трое умерли при таинственных обстоятельствах.
Один из стариков кричит:
– Эй, Энди, могу я заказать «Livin’ on a Prayer»?
– Ненавижу Мадонну! – ворчит другой.
Между стариками начинается перепалка.
– У Мадонны «Like a Prayer», недоумок. «Livin’ on a Prayer» – это Бон Джови.
– Ты кого назвал недоумком?
Энди Ривз игнорирует их. Он поворачивается ко мне. Прежняя маска исчезает с его лица. Голос становится еще более сиплым.
– Это единственная копия пленки?
– Да, – отвечаю я, не сводя с него бесстрастного взгляда. – Я был настолько глуп, что приехал сюда, не сделав копий.
Он говорит сквозь сжатые зубы:
– Если эта пленка – то, о чем вы говорите, – я подчеркиваю слово «если», – то ее обнародование будет федеральным преступлением, которое наказывается тюремным заключением.
– Энди?
– Что?
– У меня испуганный вид?
– Обнародование ее будет предательством.
Я показываю на свое лицо, давая понять, что никоим образом, ни на грош, ничуть не испуган его угрозой.
– Если вы посмеете показать ее кому-нибудь…
– Позвольте вас прервать на этом, Энди. И не забивайте свою красивую голову мыслями об этой пленке. Если вы не расскажете мне того, что я хочу знать, я определенно ее обнародую. Разошлю по всему «Твиттеру» и «Фейсбуку», привяжу к вашему имени. – Я изображаю у себя в руках ручку и бумагу, изображаю, что пишу. – Ваша фамилия как пишется – «Рифс» или «Ривз»?
– Я не имел никакого отношения к случаю с вашим братом.
– А к случаю с моей девушкой? Ее зовут Маура Уэллс. Вы хотите сказать, что вы и к этому не имеете никакого отношения?
– Бог ты мой! – Энди Ривз неторопливо покачивает головой. – У вас нет ни одной улики.
Мне не нравится, как он это говорит – с какой-то неожиданной уверенностью. Я не знаю, как ему ответить, а потому начинаю с простого:
– Так подскажите.
Другой клиент кричит:
– Энди, сыграй «Don’t Stop Believin»! Мы эту любим.
– Синатра!
– «Journey»!
Согласные голоса. Один начинает петь: «Просто девушка из маленького городка…» Остальные подпевают: «…одна в этом мире».
– Одну секунду, друзья! Поберегите силы. – Ривз машет им, улыбается – этакий добрый старый приятель, который радуется всеобщему вниманию.
Потом поворачивается ко мне, приближая рот к моему уху, и сипит:
– Если вы опубликуете эту пленку, детектив Дюма, я убью вас и всех, кого вы любите. Я ясно выразился?
– Кристально ясно, – киваю я.
Потом выкидываю вперед руку и хватаю его за яйца. Его вскрик сотрясает вечерний воздух.
Некоторые старики испуганно вскакивают. Когда я отпускаю его, Ривз хлопается на пол, как рыба на палубу.
Помощники и другие молодые бросаются ко мне. Я отступаю, достав значок.
– Оставаться на местах! – предупреждаю я. – Полицейское расследование.
Старикам это не нравится. Как и их помощникам. Они подходят ближе, окружая меня. Я достаю телефон и делаю снимок.
Старики кричат на меня:
– Ты что это делаешь?!
– Будь я на десяток лет помоложе…
– Вы не имеете права!
– «Livin’ on a Prayer»!
Один из них опускается на колени, чтобы помочь бесчувственному Ривзу, а помощники подходят все ближе.
Нужно заканчивать с этим немедленно.
Я показываю приближающимся помощникам пистолет в набедренной кобуре. Я его не достаю, но одного его вида достаточно, чтобы они остановились.
Старик грозит мне кулаком:
– Мы напишем на вас жалобу!
– Делайте, что считаете нужным, – отвечаю я.
– Вам лучше убраться отсюда.
Я согласен. Через пять секунд выхожу в дверь.
Глава двадцать первая
Меня не беспокоит, что они напишут жалобу. Энди Ривз придет в себя, а когда это случится, он не захочет, чтобы данный случай получил огласку.
Меня больше беспокоит угроза Ривза. Четверо – Лео, Дайана, Рекс и Хэнк – были убиты. Да, теперь я использую это слово. Теперь речь не идет о несчастном случае или самоубийстве. Тебя убили, Лео. И черт меня подери, если я забуду об этом.
Я звоню Элли. Она не отвечает. И меня это злит. Я смотрю на фотографию Ривза, которую сделал на телефон. Ривз лежит на полу, на лице гримаса боли, но снимок четкий и ясный. Я прикрепляю его к тексту и отправляю. Текст гласит:
Узнай у матери Мауры, знакомо ли ей это лицо.
Я направляюсь к дому, но тут вспоминаю, что ничего не ел. Сворачиваю направо и еду в дайнер «Армстронг». Это заведение работает круглосуточно. В окне я вижу, что сегодня работает Банни. Я выхожу из машины, и в этот момент звонит мой телефон. Элли.
– Привет, – говорит она.
– Привет.
Полагаю, что это наш способ дать друг другу понять, что мы зашли слишком далеко.
– Где ты? – спрашивает она.
– В «Армстронге».
– Я буду там через полчаса.
Телефон замолкает. Я выхожу и направляюсь к двери. Две девушки, лет девятнадцати или двадцати с небольшим, стоят у входа, курят и болтают о чем-то. Одна блондинка, другая брюнетка, обе напоминают интернет-моделей или звезд несуществующей реальности. Это внешнее, решаю я. Когда прохожу мимо них, они глубоко затягиваются. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ним. Смотрю на них, пока они не почувствуют мой взгляд. Они еще продолжают болтать секунду-другую, глядя на меня. Я не двигаюсь. Наконец их голоса смолкают.
Блондинка кривится, глядя на меня:
– У вас проблема?
– Я должен идти дальше, – говорю я. – Не следует мне совать свой нос в чужие дела. Но сначала хочу сказать кое-что.
Обе смотрят на меня как на сумасшедшего.
– Не курите, пожалуйста, – четко произношу я.
Брюнетка стоит руки в боки.
– Мы вас знаем?
– Нет.
– Вы коп или кто?
– Я коп, но это не имеет никакого отношения к тому, что я говорю. Мой отец умер от рака легких, потому что курил. Поэтому я могу просто пройти мимо – или могу попытаться спасти ваши жизни. Велики шансы, что вы не захотите меня слушать, но, может, если я сделаю это убедительно, всего один раз, кто-нибудь задумается и, вероятно, даже бросит. Поэтому я прошу вас – даже умоляю, – пожалуйста, не курите.
Вот и все.
Я вхожу внутрь. За кассой Ставрос. Он поднимает пятерню при виде меня и кивает на столик в углу. Я холостяк, который не любит готовить, поэтому пришел сюда главным образом поесть. Как в большинстве нью-джерсийских ресторанчиков, меню в «Армстронге» объемом с Библию. Банни дает мне специальное меню. Она показывает на лосося с кускусом и подмигивает.
Я смотрю в окно. Две курящие девицы все еще маячат у входа. Брюнетка стоит ко мне спиной, сигарета зажата между пальцами. Блондинка смотрит на меня презрительным взглядом, но сигареты в ее руке нет. Я показываю ей большой палец. Она отворачивается. А вдруг она уже бросила? Но я побеждаю там, где это возможно.
Я почти заканчиваю есть, когда в зале появляется Элли. Ставрос просиял, когда увидел ее. Литературный штамп: когда человек входит в комнату, становится светлее, – но Элли как минимум поднимает в атмосфере средний уровень душевности, порядочности, добродетели.
И я в первый раз не воспринимаю это как должное.
Она подходит, садится, подсовывает под себя одну ногу.
– Ты отправила фотографию матери Мауры? – спрашиваю я.
Элли кивает:
– Она еще не ответила.
Я вижу, как она, моргая, смахивает слезы.
– Элли?
– Кое-что еще, о чем я тебе не говорила.
– Что?
– Два года назад, когда я провела месяц в Вашингтоне…
– Ты ездила на конференцию по безработным, – киваю я.
Она производит звук, имеющий смысл «да, верно».
– Конференция, – Элли берет салфетку и промокает глаза, – которая длится месяц.
Я не знаю, как на это реагировать, поэтому молчу.
– Это, кстати, не имеет никакого отношения к Мауре. Я просто…
– Что случилось? – Я протягиваю руку, прикасаюсь пальцами к ее запястью.
– Нап, ты лучший из всех, кого я знаю. Я готова доверить тебе мою жизнь. Но я тебе не сказала.
– Не сказала о чем?
– Боб…
Я замираю.
– Тут появилась женщина. Боб начал поздно возвращаться. И вот как-то вечером я застала их врасплох. Вдвоем…
Мое сердце падает в пропасть. Я не знаю, что сказать, и крепче сжимаю ее запястье. Хочу, чтобы она почувствовала хоть какую-то поддержку. Но у меня не получается воспользоваться этим шансом.
Конференция продолжительностью в месяц. Господи боже! Элли, мой лучший друг, сильно мучилась. А я так ничего и не увидел. Хорош детектив, да?
Элли отирает слезы с глаз, вымучивает улыбку.
– Сейчас уже лучше. Мы с Бобом проветрили помещение.
– Ты хочешь поговорить об этом?
– Нет, не сейчас. Я пришла поговорить с тобой о Мауре. О том обещании, которое я ей дала.
Подлетает Банни, кладет перед Элли меню, подмигивает ей. Затем уходит, а я не знаю, как продолжить. И Элли тоже не знает.
– Ты дала Мауре обещание, – наконец выдавливаю я.
– Да.
– Когда?
– В ту ночь, когда умерли Лео и Дайана.
Еще один удар по зубам.
Возвращается Банни, спрашивает, будет ли Элли что-нибудь заказывать. Та просит принести декаф. Я заказываю мятный чай. Банни интересуется, не хочет ли кто-нибудь из нас попробовать банановый пудинг. Это нечто невероятное – просто пальчики оближешь. Мы оба отказываемся.
– В ту ночь ты видела Мауру до или после смерти Лео и Дайаны? – спрашиваю я.
Ее ответ снова повергает меня в смятение.
– И до, и после.
Я не знаю, что сказать. А может, я боюсь того, что могу сказать. Она смотрит в окно на парковку.
– Элли?
– Я нарушу мое обещание Мауре, – произносит она. – Но, Нап…
– Что?
– Тебе это не понравится.
– Позволь мне начать с «после», – вздыхает Элли.
Вокруг все меньше народу, но мы ничего не замечаем. Банни и Ставрос направляют приходящих клиентов в противоположный от нас угол, чтобы мы могли говорить спокойно.
– Маура пришла ко мне домой, – начинает Элли.
Я жду продолжения, но она молчит.
– В ту ночь?
– Да.
– Который был час?
– Около трех. Мой отец… он хотел, чтобы я была счастлива, поэтому переделал гараж в мою комнату, а это для девчонки было круто. Друзья могли приходить в любое время, потому что могли попасть ко мне, никого не разбудив.
До меня доходили слухи о всегда открытой задней двери в доме Элли, но это было до того, как мы с ней крепко подружились, до того, как мой брат и лучшая подружка Элли Дайана были найдены на железнодорожных путях. И я теперь размышляю об этом. Самые прочные отношения моей взрослой жизни – с Оги и Элли, и эти связи уходят корнями в ту трагическую ночь.
– И потому, услышав стук, я ничего такого не подумала. Ребята знали: если по какой-то причине нельзя идти домой – они напились или еще что-нибудь, – можно отлежаться у меня.
– А до этого Маура к тебе приходила?
– Нет, никогда. Ты знаешь, я тебе говорила, что всегда испытывала что-то вроде трепета перед Маурой. Она казалась… не знаю, более сдержанной, чем все остальные. Более зрелой, искушенной. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Я киваю:
– Так почему она к тебе пришла?
– Я ее спросила об этом, но не сразу, Маура была сама не своя – она рыдала истерически. И это показалось мне странным, потому что она, как я уже сказала, всегда была выше всяких там истерик. У меня минут пять ушло, чтобы ее успокоить. Она была вся в грязи. Я решила: на нее напали или что-то вроде того. Я стала проверять ее одежду – не порвано ли где. Я читала об этом в какой-то брошюре о травмах при изнасиловании. В общем, наконец Маура стала успокаиваться, а это случилось не слишком скоро. Не знаю, как еще сказать об этом. Будто кто-то отвесил ей пощечину и прокричал: «Возьми себя в руки!»
– И что ты сделала?
– Открыла бутылку виски «Файербол» – она у меня была спрятана под кроватью.
– У тебя?
Элли качает головой:
– Ты и вправду думаешь, что знаешь про меня все?
«Явно нет», – думаю я.
– Но Маура пить не стала, сказала, что ей нужно сохранить ясную голову. Спросила, может ли побыть у меня какое-то время. Я ответила: конечно. По правде говоря, я была немного польщена, что она выбрала меня.
– И это в три часа ночи?
Читать бесплатно другие книги:
