Право на жизнь Шабалов Денис

– Повреждений, несовместимых с жизнью, на теле нет, – протирая очки выуженным из кармана грязно-серым носовым платком, сказал он. – Кроме этих вот синяков – вообще никаких следов! Не понимаю…

– А с Илюхой что? – спросил Бармаглот. – Живой – а лежит, как колода!

Бинтыч пожал плечами:

– Паралич, похоже. Но почему, отчего – я тоже понять не в состоянии… Правда, на шее, пониже уха, приличного размера красное пятно имеется – вот оно, видите – но, опять же, непонятна причина его возникновения. Возможно, случайность… Какой-нибудь гад ядовитый во время боя куснул.

– Шутим? – Данил, нахмурившись, поглядел на медика. – Кажись, все предельно ясно. Яд паучий на кожу попал – и все! Я ж кричал по общему каналу – крестовики! А у них слюна ядовита!

Бинтыч удивленно воззрился на него, аж платком по очкам забыл возить:

– Позвольте, но… О каком пауке речь?

Данил постучал пальцем по виску и оглядел сгрудившихся вокруг бойцов, ища поддержки – и только тут заметил, что все остальные так же озадаченно смотрят на него.

– А мы с кем воевали сейчас, позвольте поинтересоваться? – разозлился он. – Завязывайте уже шутки шутить, не до того! Я собственными глазами толпу пауков видел и завалил полтора десятка! Чё вы мне тут…

– Вы меня за дурачка держите? – обиделся в свою очередь медик. – Понятно с кем – с выродками! У меня вон и след на ноге от камня остался…

– Ты что несешь, Бинтыч?! Какие выродки? – вклинился стоящий тут же Хасан. – Северяне это были, комбинатовские! Как тут оказались – я вообще не пойму!

В воздухе на секунду повисла пауза – каждый пытался осмыслить сказанное… и тут прорвало. Бойцы разом заорали, пытаясь перекричать друг друга и выдать свою версию развития событий. Спустя несколько минут, когда Хасану, наконец-то, удалось навести порядок, Добрынину уже стало ясно, что каждый из них дрался со своим противником. Кто-то, как медик, бился с выродками, кто-то – со стаями огромных псов, кто-то вообще схлестнулся с фашистами времен Второй мировой, а один из бойцов – пожилой мужик, годов за пятьдесят – признался, что видел огромных плюшевых медведей, шагающих на задних лапах, и оттого едва не обделался.

– И чё это было? Массовый гипноз?

– Психотропное оружие?

– Что за морок?!..

– Газ?..

Открытие заинтересовало, и бойцы, вероятно, еще долго гадали бы о причинах произошедшего, если б не Профессор. Он, протиснувшись сквозь толпу, выбрался в середину круга, образовавшегося вокруг тел Арийца и Птица, и поднял руку, прося слова. Гам и споры постепенно начали утихать.

– Можете не спорить и не драть глотки почем зря. Я слышал об этом явлении или, если хотите, – аномалии, но не верил. А зря, оказывается. Лет шесть назад, когда мы сопровождали караван на юг, подобную историю рассказывал один из караванщиков. Нарвались они вот так же, как и мы, на туман, и оттуда вдруг нечисть полезла. И каждому туман показал свое, то, чего человек боялся больше всего на свете или больше всего на свете ненавидел. Причем не страхи, лежащие на поверхности, а то, что человек боится с самого детства, то, что давным-давно забыто, но осталось в самых глубинах памяти. Вот ты, Васильич, почему плюшевых медведей увидал? Эпизода из биографии не припомнишь?

Пожилой боец вздохнул, почесал макушку.

– Да чего там вспоминать – было… в детстве еще. Я ж сирота, в детдоме рос – родители из-за такого вот медведя погибли, по глупости моей. Был у меня тогда выжигатель – старики эту хреновину помнят, для детских поделок, узоры на деревяшках выжигать, рисунки разные… А я малой тогда был, годов пять едва – как не попробовать, что он еще может, этот выжигатель? Будь он не ладен… Ну и попробовал как-то – ткнул в самое нутро такого вот медведя. Потыкал, потыкал и забыл – огня-то нету. А он, видать, в самом нутре-то затлел… Ушел я вечером к бабке ночевать, а медведя на столе оставил, посреди своих рисунков. Он, видать, ночью-то бумагу и поджег. Дом сгорел напрочь, весь, до фундамента – а вместе с ним и батька с мамкой. Всю жизнь потом я эту игрушку видеть не мог, аж оторопь брала, до судорог…

Профессор кивнул:

– А теперь покопайтесь в себе и сами ответьте на вопрос, почему вы воевали именно с тем, с кем воевали… Тут уж у каждого свои заморочки.

– То-то я команду твою не понял… – встретившись взглядом с Хасаном, сказал Данил. – Когда ты по броне велел стрелять. Какая уж там броня у пауков…

– Ты сам-то почему пауков боишься? – спросил тот. – Тоже детские страхи?

– Не пауков я боялся… – хмуро ответил Данил. – Паука.

Майор кивнул, будто действительно понял, о чем речь.

– Это чё ж за хрень получается? – послышалось из толпы. – Антоха от страха умер?

Семеныч пожал плечами:

– Так и получается. Под гипнозом человек может поверить во все что угодно. Вы ведь были уверены, что все по-настоящему? Вот мозг и воспроизвел все до мельчайших деталей. У Васильича след от камня на ноге, у Антохи – очередь через грудь… А у Арийца – кто ж его знает, что ему привиделось? Сам-то он теперь не расскажет…

Хасан кивнул:

– Каждому – свое… Все, ребята, хватит болтать! – он поднял руку, обращая внимание на себя. – Расходимся по машинам, скоро трогаем-с я. Третье отделение – охрана периметра, второе – Птица хоронить, личный жетон мне! – он поглядел на Данил и кивнул на Арийца. – А уж как с ним поступить – вам решать.

Четверо бойцов с лопатами в руках, подхватив на руки тело Птица, потащили его в сторону. Люди потянулись к своим кунгам, и спустя минуту над телом Арийца остались стоять лишь сталкеры Убежища. Молчали. Да и что говорить в такой ситуации?

– Горыныч? – спустя минуту нарушил молчание Сашка.

– Он, наверняка, – кивнул Бармаглот с жалостью глядя на старшого. – Илюха этого мутанта боялся больше всего на свете. С тех самых пор, когда в ЦРБ ходили, помните? Горыныч тогда еще Серегу в нору затащил и его чуть было не сцапал. К тому же плюнул струей своей вдогон – да промахнулся. А яд у него – сами знаете…

– Паралич центральной нервной системы, – кивнул Дума. – Необратимый… И противоядия нет.

Да, это было так. Горыныч мог поражать цели на расстоянии – плевался струей яда метров на пятьдесят. При попадании на кожу яд мгновенно всасывался и попадал в кровоток. Онемение начиналось с того места, куда попал яд, и распространялось очень быстро. Полминуты – и полный паралич. Тело деревенело так, что и не пошевелиться. И самое печальное – противоядия не существовало, по крайней мере, оно было не известно ни обитателям Убежища, ни войсковым, и даже проходящие мимо караваны не могли похвастаться его наличием. Удар горыныча – пожалуй, это была самая страшная опасность изо всех, подстерегавших сталкера на поверхности. Ибо какая участь могла быть страшнее?

– Он всегда беспомощности боялся. Говорил – лучше подохнуть, чем колодой всю оставшуюся жизнь лежать. Так прямо и предупреждал: случись чего подобное – не вздумайте меня домой тащить. Сразу, на месте… – Славка Локатор скривился, как от зубной боли. – Не зря ведь говорят: чего боишься – того не миновать…

Данил склонился над лежащим в ступоре сталкером и, сквозь стекла противогаза заглядывая ему в глаза, пытаясь угадать реакцию, легонько потряс за плечи:

– Слышь, Илья! Иллюзия это, аномалия! Ни горыныча не было, ни яда!

Он понимал, что шансы малы, – но не попытаться все-таки не мог.

– Поднимайся, Ариец! Твою мать, вставай! Не было ничего, гипноз это! Морок!

Бесполезно. Сталкер все так же без движения лежал на спине, глядя в одну точку.

– Что ж Родионычу теперь скажем?.. – спросил Сашка.

– Родионыч – военный человек, полковник. Сам все прекрасно понимает… – буркнул Данил.

– Ариец, черт тебя дери… – Счетчик со вздохом опустился рядом, заглядывая Илюхе в глаза. – Как же так?!

– Хватит скулить! – пытаясь злостью прогнать охватившую его вдруг щемящую тоску и апатию, огрызнулся Данил. Поднялся. – Как полковник говорил, помните? «Как показывает практика, самый верный выход в такой ситуации – добить раненого. Это бывает гораздо милосерднее, чем бросить его на издевательства и пытки, которым может подвергнуть его противник…» – на память процитировал он. – А я-то, дурак, не верил тогда…

– Это пострашнее пыток будет… – пробормотал Сашка.

Данил, вынув «Пернач», щелкнул предохранителем. Оглядел сталкеров.

– Кто?..

Он пытался заглянуть в глаза каждому из них, но тщетно – бойцы, словно чувствуя в случившемся и свою вину, отводили глаза.

– Кто выполнит последнее желание товарища?! – обозлившись и на себя, и на друзей, да и вообще не весь этот гребаный мир, заставляющий собственной рукой добивать близких тебе людей, заорал Данил. – Мать вашу, кто?! Пашка!? Твой командир лежит или нет? Локатор?! Кто?!

Бармаглот, взяв пистолет, подержал в руках… и протянул обратно.

– Не смогу. Просто не смогу – и все…

– Локатор?

Славка мотнул головой и сделал маленький шажок назад, не сводя глаз с «Пернача».

– Я за всех отдуваться буду? – переводя взгляд с одного на другого, с тихой ненавистью спросил Данил. – Вы что же, суки, в палачи меня записали?! Сначала Соник, теперь – Ариец…

Локатор молчал.

Данил еще раз оглядел друзей, нагнулся над Ильей и посмотрел в его глаза.

– Моргать можешь? – голосом, осипшим от предчувствия того, что ему сейчас придется совершить, спросил он.

Ариец моргнул.

– Что мне делать, Илюха? Моргни еще раз, если твердо решил…

Веки опустились и спустя долгую-долгую секунду поднялись вновь. Сталкер твердым взглядом смотрел на товарища. Голова его дернулась судорожно, словно он пытался что-то произнести, и Данил скорее почувствовал, нежели услышал:

– Отдай… свой долг.

Его вдруг бросило в жар от осознания того, каких усилий стоило Арийцу произнести эти простые и вместе с тем невероятно сложные слова. Тело больше не повиновалось, и сознание его до конца дней своих обречено было существовать в этом живом саркофаге… Что еще могло быть страшнее этого кошмара?

И тогда Данил, с полным сознанием того, что все делает правильно, приставил к виску товарища ствол и нажал на спуск.

Глава 2

Первые странности

И потянулись дни, наполненные бездельем и ожиданием. Караван двигался по радиоактивной местности, фон иногда взлетал под сотню рентген – это если не считать попадающихся по пути локалок с излучением за триста-четыреста – и вылезать из кунгов поразмять ноги совсем не хотелось. Две недели – срок немалый, на машине можно умотать черт знает куда, но только при условии, что дорога чиста и движешься на хорошей скорости, а не ползешь черепашьим шагом. Несколько раз им попадались радиоактивные пепелища городов, цифры в окошках дозиметров взлетали в заоблачные выси, и колонна, спешно разворачиваясь, отходила назад, выискивая обходные пути. Все эти метания удлиняли дорогу чуть ли не вдвое, и Данил все время волновался – успеют ли? На кону стояли жизни – жизни не абстрактные, жизни родных и любимых людей.

Безделье постепенно становилось всеобъемлющим. Бойцы либо валялись и тупо пялились в одну точку, либо – если Хасан по внутренней связи передавал команду «внимание по всем направлениям» – вставали по окнам и глазели на унылую местность. В такие моменты в душе Данила царила щемящая сердце всепоглощающая тоска – другого настроения окружающий пейзаж навеять был не способен.

Ржавые остовы автомобилей под откосами, поваленные столбы линий электропередач, обвалившиеся мосты, мусор, песок, листва, грязь, истлевший хлам на дорогах, выбеленные дождями и солнцем костяки, среди которых человеческих скелетов было гораздо больше, чем костей животных… и – руины, руины, руины. Большинство из них стояли мертвыми, но в некоторых все еще копошилась вялая, полузадохшаяся жизнь – пару раз он видел какие-то бледные тени, шмыгающие между остатков строений, возвышающихся как осколки гнилых зубов, и ныряющие в черные провалы дыр в кучах мусора… И так было везде, везде, где б они ни проезжали. От человеческой цивилизации, веками поднимавшейся по ступеням эволюции, остались лишь агонизирующие останки, опаленные огнем радиоактивного излучения. И теперь эти останки судорожно дергались, хрипели, пуская кровавые пузыри, и, в попытках подняться, сучили изувеченными апокалипсисом ядерной войны конечностями.

Тряская тягомотина дороги, пейзаж, щемящий сердце, скука… В такие дни чем заниматься? Известно: либо байки травить – либо оружие начищать. Можно то и другое сразу. Стволу, оно понятно, такой уход только на пользу, а вот мозгам от баек пользы никакой, одно разложение. Спасибо Семеныч выручал. Вероятно, он и впрямь когда-то был ученым, потому как сведений об окружающем мире в его голове содержалось не перечесть, и послушать его всегда было одним удовольствием.

Сеанса, обещанного связистами, ждали двое суток, и когда все-таки пришло известие, что тревога была ложной, бойцы повеселели, – потеря бронепоезда означала бы, что путешествие пора заканчивать. Поворачивай оглобли – и домой. Возможно, для Братства это и было бы неприятно – но и только, а вот для Убежища это означало медленную и мучительную гибель. Поэтому Добрынин – как, впрочем, и остальные сталкеры – услышав о том, что бронепоезд в норме и следует по заданному маршруту, вздохнул с облегчением. И тут же, вспомнив о поставленной на днях галочке, принялся допрашивать Семеныча на предмет дальнобойности связи.

– Тут вот ведь в чем дело… – Профессор, валявшийся на нижней полке, от скуки был готов рассказывать о чем угодно. – Таскать с собой что-то типа Р-140 на сто тридцать первом ЗИЛе у нас возможности нет. Еще одна машина – это дополнительный расход топлива, а когда бригада уходит в дальний поиск, либо сопровождает караван, – каждый литр на счету. Неизвестно ведь, когда вернемся и сможем ли в рейде соляру достать. Потому – жесткая экономия. К тому же максимальная дальнобойность Р-140 – две тысячи километров, да и то лишь в идеальных условиях, при телеграфной работе. А мы, порой, уходим на такие расстояния, что достать можно только со спутника. Вот им-то и пользуемся.

– Спутником? Они еще остались? – поразился Данил.

– Да. Нашли его случайно, но раз уж нашли – грех не пользоваться. Хрен его знает, по какой он там орбите движется, но над нами проходит очень быстро. Сеанс связи длится недолго, и за это время нужно успеть настроиться на сигнал, связаться и обменяться информацией. Зачем кому-то понадобилось запускать такой неудобный спутник, я не понимаю, хотя вполне возможно, что изначально он ходил по совершенно другой орбите, которая изменилась в результате бомбардировок. Наверняка ведь досталось не только наземным целям. У Китая, Штатов да и у России были орбитальные спутниковые группировки, а ведь это одна из первоочередных целей.

– Неудобно – один спутник всего, – заметил Ли.

– Скажи спасибо, хоть такая связь есть! – подал голос Урюк. – А то умотаешь тысячи за четыре километров от базы – и кукуй, гадай, что там творится. А так, один раз в пять суток – обмен сигналами. «У нас нормально – у нас тоже, привет от домашних». Все на душе легче, когда знаешь, что дома все в порядке.

– Так у вас там военная база или как? – спросил Сашка.

– Да как… как у вас, в общем. Думаешь, тебя, что ли, одного дома ждут? – ответил Семеныч. – Урюка, вон, тоже маленькие… хм… урючата дожидаются…

Ахмед добродушно рассмеялся:

– Да… Трое у меня. И все пацаны. Один – совсем уже взрослый. Джигит! Скоро в третью бригаду возьмут! А двое поменьше, одному – семь, другому – пять.

– А у меня – четверо, – похвалился Профессор. – Один уже во Второй охранной, под Твердохлебом ходит, другой в штабе сидит, у Тарантула, нашего команча, на виду. Глядишь – со временем и в верхушку выбьется. Ну а еще двое – те малые совсем…

Сашка, жалея уже, что завел разговор о доме, перешедший на такую скользкую тему, бросил взгляд на товарища – Данил морщился, как от зубной боли. Мутация, будь она неладна… Все бы отдал за один только шанс! С самого детства, как, наверное, любой ребенок, росший без родителей, он мечтал, что когда-нибудь у него будет полноценная семья. Жена и сын – а лучше двое! Пробовали с Иринкой регулярно, даже к Айболиту ходили – не посоветует ли чего. Тот только руками развел – специализированное оборудование нужно, клиника. Хотелось ребенка – до зубовного скрежета хотелось! – да все без толку. У Сашки – один, у Вана – аж трое! А у него – нет. Даже ссориться с Иринкой начали – та хотя бы приемного просила взять, от войсковых, или, несмотря на то, что обожглись уже один раз, – жену еще одну из тех девушек, что с ребенком. А ему не хотелось – хоть убей. Не лежала душа к чужому, своего хотелось, родного. Иринка уж и так и эдак подкатывала, и истерики устраивала, и уйти грозилась – а он уперся, как баран. Так и смирилась. Да и то сказать – знала ведь, за кого замуж идет. Мутант, а от мутанта понятно, какие дети. Вот они где, мутации, боком вышли. И рад бы избавиться, ну их к чертовой матери, однако нет. Каким родился – таким и умрешь.

Под эти мысли настроение испортилось окончательно. Прикинув время, Данил хотел было уже ложиться спать – чего сидеть да киснуть? И лег бы – да Санька не дал. Перед ужином он вдруг ОЗК мыть озаботился, помочь попросил. Данил сначала было удивился… После получения демронов ОЗК можно было смело выкидывать – а он мыть вздумал. Хотел было так и ответить – да сообразил, что неспроста эта просьба. К тому же и Сашка усиленно намекал, что дело не только в помывке – подмигивал едва ли не в оба глаза да на дверь время от времени чуть заметно кивал.

Выбрались в тамбур. Сашка, развернув костюм и расстелив его на полу в душевой, включил тонкой струйкой воду, принялся чистить резину легким хлорным раствором. Данил было попытался помочь, да напарник его остановил.

– Дан, стой там, через дверь поглядывай, – проворчал он, делая легкие для вида движения, будто бы протирая комбинезон. – Весь вечер тебя вызвать стараюсь, а ты тупишь, как валенок!

Данил, ухмыльнувшись, промолчал – уж больно забавно выглядел Сашка, со злобной физиономией глядящий на него снизу вверх.

– Секи за народом и меня слушай, – продолжал меж тем в полголоса товарищ. – Ты не помнишь, случайно, из курса географии, что нам Натальпетровна рассказывала про Печорский бассейн?

Данил нахмурился, припоминая.

– Не больно много. Помню только, что расположен на западном склоне Полярного Урала и с северной стороны упирается в Баренцево море. Все.

– Я это тоже помню да еще кучу информации сверх того, – пробормотал Сашка, – но хоть убей – не припоминаю, что в тех областях соль добывали. Уголь – это да, уголь там есть, потому так и называется – Печорский угольный бассейн. А вот соль…

– Не пойму я что-то, куда ты клонишь… – нахмурился Данил. – Соль, уголь… Какая хрен разница?

– А ты припомни, что майор на собрании говорил. Шахта, по его словам, находится в соляных копях! А в Печере этих копей отродясь не бывало – соли-то там нет!

– Ты что же, со школы все так подробно помнишь? – не поверил Данил.

– Представь себе. А знаешь, почему? Потому что Петровна меня по этой Печоре три урока гоняла после того, как я ей с первого раза не рассказал. Мы тогда как раз у Родионыча тренироваться начали, и я пару недель вообще уроки учить не успевал, – спал все время. Вот она меня и подловила.

– Что-то не припомню того случая, – покачал головой Данил. – И что там дальше было?

– А это все. Про Печору я ей тогда все же ответил – пришлось весь параграф в учебнике вызубрить, как стихотворение. Рассказал – и из головы выкинул. Думал, что выкинул. А видишь, где пригодилось… Вот это мне покоя и не дает.

– Получается, раз соли там нет, то и пещер солевых быть не может. А Хасан обратное утверждает, – пробормотал Данил, косясь сквозь стекло на внутренности кунга. – Ну и зачем, скажи ты мне, майору нам лажу гнать?

Сашка развел руками:

– Причин много можно придумать…

– Или напутал он? Может, не в соляных пещерах шахту делали, а в угольных?

– Нет, не напутал. Припомни-ка – он специально тогда отметил, подробно расписал, что это именно соляные копи, да еще и добавил, что в них воздух очень хороший и такие шахты раньше оборудовались для лечения астматиков. Помнишь, еще вопрос кто-то задал, как там с воздухом…

– Да, было… то ли Бармаглот, то ли Лютый…

– Лютый, точно. И Хасан прямо тогда про копи и ответил. Зачем говорить, если это не так?

Данил задумался. И впрямь, зачем говорить то, чего нет? Казалось бы – мелочь, но мелочь непонятная и неприятная, настораживающая. Нестыковка. А где нестыковка – там и обман недалеко. Подстава…

– Ладно, – принял решение он. – Поглядим, что дальше будет. Наблюдай, подмечай. Что заметишь – сразу мне. И не устраивай ты больше клоунаду с ОЗК Проще надо быть…

– Будешь тут проще, когда целыми днями в одном кунге сидим, – проворчал Сашка. – Тут не только «проще» – пантомиму целую разыграешь! Эх, чую я – неспроста…

– Ладно, прикрыли тему, – быстро пробормотал Данил, наклоняясь и помогая перевернуть костюм. – Проф идет…

Семеныч, открыв дверь, с минуту глядел, как напарники самозабвенно драят ОЗК. Потом не вытерпел и посоветовал то же, что чуть ранее хотел посоветовать Данил – выкинуть костюм к чертовой матери.

– Тебе эта тряпка теперь зачем? На память о босяцких временах оставишь? – ехидно поинтересовался он.

Санька отмахнулся, и Семеныч, ухмыльнувшись и пожав плечами, закрыл дверь.

Уже и на привал встали, улеглись да огни погасили – а Данил, лежа на полке, все думал над словами товарища и не находил объяснения. Может, все-таки Санька ошибается, путает что-то? Вполне возможно, хотя раньше за ним такого вроде бы не замечалось. Напротив – друг, имея мозг, склонный к анализу, всегда был чуток к различным нестыковкам. Да и шестое чувство у него развито будь здоров, не единожды он это доказывал. Какой смысл Хасану врать? Обман рано или поздно откроется, и тогда майору просто-напросто предъявят счет, который придется оплатить. Тем более что людей у него сейчас меньше раза в полтора, а по качеству экипировки теперь все бойцы равны. Начнись внутренние разборки – еще неизвестно, кто кого. Особенно если подключатся те, кого подберет бронепоезд – их ведь тоже, получается, за нос водят. Так что никакого смысла в обмане Данил не видел.

Так ничего и не решив, он не заметил, как погрузился в сон. И снилось ему, что нашли они шахту, отбили, открыли многотонные двери и попали на склады, битком набитые ящиками, мешками и коробками самого различного веса, формы и содержания. Да только рано радовались – не давались те коробки в руки, уплывали, словно кто магнитом их оттягивал. Бегали за ними, бегали – все впустую. Так, в бесплодных гонках по коридорам и переходам комбината и прошла ночь.

* * *

Следующий день начался адским пеклом. С самого утра караван двигался по открытой местности под немилосердно палящим солнцем, среди полей, заросших чахлым кустарником, перемежавшимся с островками высокой травы, в которой изредка попадались одиноко стоящие о дуваны и стелящиеся по земле вьюны. Бойцы, раздевшись до трусов, сидели мокрые, злые, хлестали воду, которая тут же выступала на коже крупными каплями пота. В полдень, когда стало совсем невмоготу и духота в кунге достигла предела, включили вентиляционную установку. Температура упала на пару градусов, и только. Санька с Кубовичем, пытаясь отвлечься, пробовали было играть в карты – чуть до драки не дошло. Один сжулил, другой заметил – и понеслось, насилу разняли. Полдня потом, до самого вечера по углам сидели, зверями друг на дружку зыркали, клыки скалили да отфыркивались.

Полегчало только к девяти. Из раструба под потолком подул прохладный ветерок, и одуряющая дневная духота начала постепенно сдавать позиции.

– Слышь, Семеныч! Ты вроде как уник на днях обещал показать… – первым к жизни вернулся Ван. – Так, может, хоть теперь продемонстрируешь?

Семеныч в позе ленивца Сида, валяющийся на полке, заворочался. Проворчал: