Картонные стены Елизарова Полина
– Пф… Он же дома почти не бывает! Нет, эти посиделки проходили в его отсутствие.
– И для чего она это делала?
– Откуда я знаю? – пожала плечами Жанна. – По доброте души, имхо…
– Но вы ведь принимали в этом участие?
– Я?! А мне не надо ходить к народу. Я и есть народ! – театрально воскликнула Жанка и картинно насупилась.
«То ли она в детстве в школьном театре переиграла, то ли действительно считает, что так жеманно и неестественно должна вести себя хозяйка большого дома…»
– Но если вы отождествляете себя с народом, отчего ж вы с ним так разговариваете?
– Что вы имеете в виду? – вскинула свои густые черные брови распоряжайка.
– Я имею в виду, что вы не представили им меня, не сказали, кто я и зачем я здесь, – устало вздохнула Самоварова. Этот местечковый цирк стал уже надоедать. Видимо, прав Валерий Павлович: поездка сюда была ошибкой, и делать им здесь совершенно нечего. Только вот очень жаль хрупкую, с большими грустными глазами Алину. Варваре Сергеевне вспомнился портрет на стене и вдруг дико захотелось увидеть его вновь, в оригинале, а не на фото в своем айфоне.
– Я бы хотела сегодня же переговорить с вашими рабочими об Алине, – безучастным тоном продолжила Самоварова. – А вечером Андрей принесет… – с трудом подобрала она формулировку, – официальную историю своей жены.
– А моим словам вы, значит, не доверяете! – обильно накрашенное лицо Жанны, кажется, демонстрировало теперь обиду.
– Мне нечему пока доверять, – спокойно парировала Самоварова. – Вы дали мне очень мало информации.
Вчера распоряжайка сунула ей в руки записанный на клочке бумаги пароль от вайфая, который, с ее слов, она с трудом отыскала в большом доме, и после утреннего разговора с Валерием Павловичем Самоварова наконец подключила мобильный к высокоскоростному местному инету (билайновский в этой зоне постоянно зависал) и тут же глянула расписание ближайших «Сапсанов».
Будто считав, о чем она думает, Жанна в своей обычной манере резко сменила тон и, перестав выделываться, глубоко вздохнула:
– Варвара Сергеевна, миленькая вы моя, – заговорила она и впрямь как с любимой тетушкой, хватая Самоварову за плечо. В ее голосе сквозил неподдельный испуг:
– Мы же с вами хотим одного и того же… чтобы она нашлась. Вы спрашивайте, а я отвечу, если смогу. Просто Алинка действительно такая… Словно одна ее часть существует здесь и сейчас, а другая – в каком-то ином мире. При этом она, в отличие от меня и своего мужа, собранна и уравновешенна. Часто, при смене погоды, ее беспокоили скачки давления, в эти дни она могла подолгу лежать у себя. Но даже в такие моменты – а ведь от этого чертового давления каждый второй в этом сраном климате страдает! – мне казалось, что она врет…
– Она только здесь такая стала? – решив пока не отступать от выбранной тактики, равнодушно уточнила Самоварова.
– Нет. Я замечала и раньше.
– Раньше – это до Андрея?
– Да. Какое-то время мы вместе снимали квартиру. Но в последние дни в Алине появилось то, чего раньше в помине не было.
– И что же?
– Высокомерие! – не скрывая засевшей в ней обиды, взвизгнула Жанка. – Я вам говорила, она со мной в молчанку играла с вечера пятницы, а в воскресенье вообще меня послала!
– Погодите… Возможно, то, что вы приняли за высомерие, было связано с внутренней напряженной работой мысли.
Самоваровой необходимо было перво-наперво узнать подробную биографию пропавшей, а не опускаться до бабьих разборок из-за пропавших заколок и прочего житейского вздора.
– Когда вы снимали квартиру?
– Да какая разница! Пять лет мы вместе прожили, целых пять лет… А потом появился он, и мне пришлось съехать.
– Об этом позже. Как вы с ней жили?
– Хорошо, – Жанна теребила длинную веревочку-завязку от капюшона своего черного худи. – Случалось, у нас даже любовники были общие.
– Одномоментно?
– Конечно, нет! – глухо хохотнула распоряжайка. – Но… вы же понимаете, две молодые симпатичные девушки в большом и жадном городе… В тот период нам приходилось выживать. Это были мужчины ради…
Она явно не могла подобрать подходящий, по ее мнению, для ушей Самоваровой эвфемизм. Конец веревки уже дошел до колен, и она безжалостно за него дернула.
– Денег? – подсказала Варвара Сергеевна.
– Не совсем… Вы только не подумайте, проституцией мы не занимались! Ради поддержки, иногда просто ради фана.
От Валерия Павловича, который часто общался с сыном, Варвара Сергеевна переняла кучу молодежных словечек, и ей это нравилось.
Но слово «фан» ей прежде не встречалось.
– Не совсем понимаю, что это.
– Фан? Это молодость. А молодости свойственно особо не париться.
– И в этом ее преимущество.
Веревка вылезла из капюшона и оказалась в руках распоряжайки. С мольбой во взгляде Жанка покосилась на собеседницу.
И Самоварова ей подыграла:
– Представьте, я тоже была молода, а опрометчивые поступки совершаю и по сей день, – с иронией произнесла она. – Расслабьтесь, Жанна, не в моих правилах осуждать людей. Меня пригласили сюда, чтобы помочь, а не разоблачать ваше общее прошлое.
– Но вы же сажали людей в тюрьму?! – как будто внезапно опомнилась распоряжайка.
– Не я сажала, суд. Но вовсе не за фан.
– А за что?
– За нарушения закона, перечисленные в уголовном кодексе Российской Федерации.
– Ясно… А вы совсем не похожи на следователя. Я бы подумала, что вы из творческой интеллигенции – какой-нибудь ответственный редактор, решающий судьбы рукописей.
– В каком-то смысле мы все решаем чьи-то судьбы. А что касаемо меня, то я уже давно не следователь, а расследователь. – И Варвара Сергеевна улыбнулась своей коронной рассеянно-задумчивой улыбкой. – А сейчас вот пытаюсь писать роман.
– Вы очень интересный человек, – после паузы продолжила Жанна. Теперь она явно старалась подольститься, закрепиться в снова пойманной тональности общения. – Кстати, может, по кофейку, для связки слов в предложении? А еще лучше – по коньячку?
– Для коньяка рановато, а от кофе не откажусь.
– Тогда пойдемте в дом!
– Но у меня тоже кофе есть, а сегодня, благодаря вам, есть уже и чашки.
– Там ваш Валерий Павлович, и я ему явно не нравлюсь. Не обижайтесь, но у он у вас больно заумный. Ни слова, как говорится, в простоте… Мне сложно с такими людьми.
– Глупости. Хотя, как скажете, можно и в большой дом.
Этого Самоварова и хотела.
Жанна повела ее через террасу, на которой рабочие, допивая кофе, что-то негромко обсуждали.
На сей раз даже не взглянув в их сторону, распоряжайка приоткрыла дверь.
Отуда-то из глубины, видимо, со стороны центрального входа, послышался разговор.
– Я буду ждать маму здесь! – раздался тоненький упрямый голосок.
Ему что-то совсем тихо, так, что было не разобрать, отвечали.
– Нет! Я хочу здесь! Я не хочу наверх!
Жанна замешкалась на пороге.
– Что-то мало они сегодня погуляли, – оправдывающимся голосом обратилась она к Самоваровой, но лицо ее при этом потемнело.
По мере приближения вошедших голос мальчика становился все громче и истеричнее:
– Я тебя ненавижу! Я хочу ждать маму здесь!
И тут за спинами Варвары Сергеевны и Жанны, застывших у открытой двери на террасе, послышался жуткий грохот.
Маленький кривоногий дядя Ваня лежал на бетонном полу, похожий на пойманного в банку паука, и бился в конвульсиях. Лицо его исказила судорога, изо рта шла пена.
Михалыч схватил со стола ложку и ловкими опытными руками разжал товарищу маленький, неестественно красный рот.
19
Из дневника Алины Р. 1 мая.
В этом доме у меня постоянно мокрая после душа голова. Толком подкраситься, в отличие от Жанки, не успеваю, а с ресницами, бровями и ногтями вопрос решаю два раза в месяц – спасибо современным технологиям, ногти всегда красные, а брови и ресницы – почти соболиные.
Из запланированного на день, как правило, удается сделать все, но на себя времени почти нет. Когда я предложила Жанке остаться, точнее, она не мытьем, так катаньем, оставшись без работы, вынудила меня сделать это предложение, я поначалу обрадовалась: мы снова, как в добрые старые времена, были вместе.
Каждый день мы готовили для Тошки затейливые блюда, играли с ним в прятки, гуляли в лесу и два-три раза в неделю, как раньше, занимались вместе йогой.
Привыкнув к ней заново, я начала бояться, что она вдруг передумает и уедет.
Тогда я стащила у нее заколку.
Вдруг сработает?
Сработало, но не так, как хотелось.
Произошло неизбежное: Жанка залипла на Ливрееве.
С тех пор йогу (и все остальное) ей заменяет наш прораб, а что до меня, то здесь включается моя обычная амбивалентность: с одной стороны, мне проще оттого, что не приходится подолгу уговаривать ленивую подругу принести коврики и уделить практике хотя бы двадцать минут, а с другой – я злюсь на себя за всегдашнее потакание чужим желаниям и следование на поводу у чужих обстоятельств.
Вообще, если подумать (как же я хочу повесить на разум железные замки, чтобы навсегда закрыть себя от этих изнуряющих мыслей!), я всю жизнь только и делаю, что иду на поводу у чужих обстоятельств.
Если бы Жаннет, скажем, была больна ревматизмом, – другое дело, но она манкирует йогу, прогулки в лесу и наши совместные игры с Тошкой только потому, что сутки напролет чего-то ожидает от своего телефона. И теперь в нем, сука, поселился один Ливреев – лебезящий передо мной, грубоватый с рабочими, примитивный до тошноты… Даже не знаю, что мне в нем противнее: простота в общении (он может и яйца при нас ненароком почесать!) или многозначительное (типа тактичное) молчание, когда тема крутится вокруг его семьи. Жену он называет не по имени, а просто «жена», и первая буква вылетает из его рта, будто надоедливая муха, которую он лишь из жалости не может прихлопнуть, а когда она ему при нас звонит – он голосом робота, какой включают при телефонном обзвоне, говорит благоверной, что «занят на работе».
Вчера эта дура восхищалась его якобы упругой не по возрасту задницей. Я же вижу под одеждой рыхлое, давно подуставшее от нехитрых пороков тело.
Обидно, что сквозь свою восторженную глупость Жанка не в состоянии разглядеть, что наши с ней переживания несопоставимы.
Да, когда-то она пережила страшное, но сколько лет уже прошло с тех пор…
И вот парадокс – о том, действительно жутком, что случилось с ней еще в Ростове, пока жила с мужем, она если и вспоминает, то отстраненно, как про бабкину соседку. Ровные, круглые слова, жесткие сухие факты.
Зато про Ливреева!
Мое сознание, конечно, фильтрует поток бесполезной инфы, но даже сквозь этот фильтр в меня нет-нет да падают и оседают в памяти подробности его скучнейшей жизни, такие же банальные, как и рожа подсмотренной нами на фейсбуке его жены, дешево и похабно напичканная филлерами.
И здесь я снова завишу от чужих обстоятельств: от того, во сколько Ливреев позвонил Жанке и позвонил ли вообще, целиком зависит ее настроение, а значит, во многом и мое.
И получается, что от этого сукодея так или иначе зависит настроение в нашем доме!
Но я по-прежнему хочу, чтобы она осталась…
Вероятно, потому, что я прячусь за нее от Андрея.
От его безразличия и эмоциональной скупости.
Вероятно, потому, что при всем своем эгоизме и тупости Жанка имеет способность проживать каждую минуту своей жизни, то рвя воздух в клочья, то расцеловывая цветы на поклеенных работягами Ливреева обоях.
Здесь мне с ней лучше, чем без нее.
Она живет, даже когда играет…
А я живу только благодаря тому, что играю.
Ну а если со мной что-то случится, она, эта до треска в ушах громкая и неважно воспитанная девка, не оставит Тошку, я это точно знаю…
И даже если Андрей бросит свою сверхважную работу и посвятит себя воспитанию сына (что вряд ли), он не посмеет отказать ей в возможности навещать Тошку. Не по доброте душевной, а потому, что она знает (и прекрасно помнит!), как все было на самом деле.
А для сына это останется единственной настоящей ниточкой к его проклятой маме.
20
– Пока мы с Алиной вместе жили в доме, я их в основном из окна только видела. И они, замечая, что мы на них глазеем, хвосты расправляли и начинали работать не то чтобы усердней, но вызывающе – словечками своими местечковыми громко перебрасывались, а то и ржали, и мне всегда казалось, что надо мной, ну не над ней же…
– А почему вы так уверены, что ржать можно только над вами?
– Смеяться над Алинкой?! Она вся такая выверенная здесь стала, будто оступиться в каждом шаге боялась. Хотя и держалась с ними на короткой ноге, это было уловкой с ее стороны. Ясен пень – ржали надо мной. Я ж их прорабу очень нравлюсь. И все уже давно всё понимают…
Последние две фразы распоряжайка произнесла с таким достоинством, словно речь шла не о Вадике Ливрееве, а о какой-то знаменитости.
Они стояли в столовой у большого окна и, продолжая переговариваться, наблюдали, как рабочие возвращаются на свои места.
После свалившихся разом двух происшествий – истерики Тошки и падучей дяди Вани женщины словно приблизились друг к другу на несколько шагов. Распоряжайка убрала из голоса дешевые опереточные интонации, а Варвара Сергеевна заметно смягчилась.
Минутами ранее Жанна, не в силах дольше терпеть истошный плач, ворвалась в дом, схватила ревущего мальчишку на руки и что-то лепетала в его зареванные глаза, а пальцы ее перемещались по его дрожащему тельцу на удивление ловко и ласково, будто эти пальцы перенянчили уже не одного ребенка. Крепко прижимая худенького, на вид лет шести-семи ребенка к себе, она кружила с ним по столовой, а когда окончательно выдохлась, села на стул и усадила к себе на колени. Щечка мальчика устало дернулась и машинально прижалась к ее щеке.
И Жанна тут же нашлась, на ходу придумав следующее: поиграть после обеда в прятки в новом большом составе: с нянькой, Варварой Сергеевной и рабочими.
Мальчик, продолжая тихо всхлипывать, подумал и согласился. И только после этого, утирая глаза ладошками, позволил няньке, приземистой, незаметной, в повязанном по мусульманскому обычаю платке, отвести себя наверх, в детскую.
Варвара Сергеевна спорить не стала: прятки так прятки.
Мальчишку ей было так жаль, что сердце саднило.
Насколько она сумела рассмотреть, светленький парнишка, чертами лица чем-то смахивающий на актера, сыгравшего Гарри Поттера, на Алину был не похож, впрочем, на Андрея – тоже.
Вышли на улицу предупредить об этой затее рабочих.
Дядя как ни в чем не бывало сидел на ступеньках террасы и с помощью ручной бетономешалки готовил раствор в большом железном корыте.
На Жанну и Варвару Сергеевну он взглянул удивленными и слегка виноватыми глазами.
– В прятки играть будем, – огорошила его распоряжайка. Судя по ее будничному тону, такие припадки у него случались и раньше.
– Че, дюже треба? – промямлил себе под нос рабочий.
Выглядел он уже совершенно нормально, только веки слегка набрякли и порозовели, а под глазами залегла нездоровая синева.
– Дюже. Сам-то как? Тебе, может, кофе сделать?
– Сделали уже. А то без тебя бы тут никто не догадался, – хмуро бросил подошедший Михалыч.
– Не хами, бригадир, и так тошно.
– Тошно ей! – Михалыч чуть развернулся и неожиданно смачно и зло сплюнул.
«И эта бездумная кокетка еще будет заливать, что большую часть времени видела их только из окна. Она не столько меня, сколько себя убедить пытается. Нет, и тут все намного сложнее и глубже… Поистине, любой коллектив подобен импровизирующему оркестру: сфальшивила скрипка – и вот уже альт, пытаясь прикрыть лажу, силится изобразить какойто иной пассаж, тотчас сбивается фортепьяно, сердито глохнет виолончель, и чудная мелодия превращается в набор режущих слух звуков».
– Помощь нужна, – будто не обратив на хамский жест внимания, безо всяких кривляний пояснила Жанна. – Слышал же, что там с ребенком творилось? Пообещала ему в прятки большим составом поиграть, только это и успокоило.
– Ясно… А Вадим Петрович потом с нас за прятки не вычтет? – дерзко спросил Михалыч, глядя Жанне прямо в глаза.
Она выдержала взгляд:
– Не боись, командир, не вычтет.
– Ну что ж… Свисти, как будете готовы. Ради невинной души можно и в прятки.
– Спасибо, – тихо поблагодарила Жанна.
Михалыч не ответил, развернулся и пошел обратно на свое рабочее место.
* * *
Валерий Павлович сидел за столом и что-то сосредоточенно правил в своем ноутбуке.
– Ты что, так и будешь здесь до вечера отсиживаться, пока Андрей не приедет?
Настроение у Самоваровой было поганое – заходящийся в отчаянном плаче мальчишка все еще стоял у нее перед глазами.
– Почему? – оторвался от монитора доктор. – Сейчас перекусим, если покормят, или сами что-нибудь сварганим и походим с палками по поселку.
– Палки пока отменяются. В прятки будем играть.
– Твоя затея? Это какой-то новый тест, чтобы выявить злодея? – невесело усмехнулся Валерий Павлович.
– Нет. Скорее акт милосердия.
И Варвара Сергеевна максимально сдержанно, стараясь не выпустить наружу переполнявших ее эмоций, рассказала о только что произошедшем в доме. Слушая ее, Валерий Павлович насупился и тяжело молчал, а когда она закончила, бросил короткое и злое «сука».
Кому конкретно он адресовал это слово, было неясно, но Самоварова знала его собственную историю о том, как бывшая жена практически сразу после того, как Лешка научился ходить, подолгу пропадала на богемных тусовках, а потом и вовсе их бросила. Варвара Сергеевна почувствовала, какую глубокую рану ковырнул в нем этот рассказ. В те далекие времена подобное поведение женщины являлось из ряда вон выходящим. Если кто и имел условное право оставлять гнездо, то только мужчина, но подробности той истории таковы, что гнезда там толком и не было. Женился доктор сразу после армии, без любви, по залету, а девушка оказалась совсем непригодной к семейной жизни, зато позднее успешно самореализовалась как художник – в другой стране.
– Ладно, – словно уговаривая себя оставаться беспристрастным, подытожил Валерий Павлович, – ты поиграй, а я еще поработаю.
– Угу… Договорились.
– В бетон только не вляпайся, – вяло пошутил доктор. – А то мы отсюда точно долго не уедем.
– Ты уже решил, когда хочешь ехать?
– Вечером решим. Посмотрим, что за инфу принесет Андрей.
– Согласна.
Играли с несколькими оговорками: нельзя было прятаться на мансардном этаже, где все еще продолжались строительные работы, в каминной (там стояло несколько хрупких шкафов-витрин с посудой из тончайшего стекла) и в жилой части гостевого домика, где сейчас работал Валерий Павлович.
Жанна взяла на себя функцию аниматора, громко и терпеливо объясняла не столько малышу, сколько строителям и перепуганной обществом грязных мужчин няньке правила игры.
Самоварова по мере необходимости ей помогала.
Играть договорились на время: если один из спрятавшихся не «застукается» на выбранной для роли воды колонне более, чем через пять минут от конца счета, он считается проигравшим. Так же, как и в том случае, если вода нашел игрока и успел добежать до колонны первым.
Михалыч, по просьбе Жанны, наломал разной длины спички, чтобы определить, кому начать водить.
Во время этой подготовительной суеты Самоварова заметила, как грустные глаза Тошки наконец засветились радостью – да, как верно подметил Михалыч, ради невинной души взрослым не зазорно пойти на любую дурость… Глазки у мальчишки были точно мамины, встревоженные и любопытные одновременно. Тошка был хорошо сложен и развит для своих лет – речь правильная, чистая, только сразу бросалось в глаза, что одевает его не мать: заметно коротковатая футболка, на тоненьких щиколотках приспущенные носочки с растянутыми резинками, в неотстиранных пятнах шорты.
Варвара Сергеевна почему-то была уверена, что при Алине мальчик (тем более в присутствии посторонних) был бы одет стильно и аккуратно.
Первой выпало водить Самоваровой.
Делать было нечего, она подошла к выбранной для воды колонне и начала громко и медленно считать, как и договорились, до тридцати.
Пока считала, элементарная логика подсказала ей, где и кого искать.
Дядя не спрятался, а, пользуясь случаем, зашел по нужде в стоявший у забора вагончик перевозного биотуалета, Жанку с Михалычем, как и предполагалось, легко было обнаружить в кустах летней курилки, где они сидели на корточках и тихо, будто добрые друзья, о чем-то пересмеивались. Колян, так и не вынувший из ушей наушники и особо не заморочившийся игрой, влез на строительные леса и что-то подправлял на фасаде, а тихушница-нянька просто заскочила в ближайший закуток – гостевой туалет на первом этаже.
Бегать с гостьей наперегонки никто из нашедшихся, разумеется, не собирался.
Взрослые, не сговариваясь, разыгрывали этот спектакль для одного участника – Тошки.
Мальчишку же Самоварова нашла в его похожей на Диснейленд комнате под кроватью, куда он забился вместе с Пресли.
Варвара Сергеевна не без усилий улеглась на пол и пощекотала ребенка за пятку:
– Вот я тебя и нашла!
– Не меня, а нас!
Вылезая, Тошка попытался, потянув за хвост, прихватить с собой кота.
Строптивый Пресли, как ни странно, лишь вяло фыркнул и действительно выскочил следом за малышом.
– Вы разрешите мне с ним поиграть? – с надеждой в голосе спросил ребенок.
– Ну конечно… Только за хвост его не таскай, коты этого не любят.
– А вы к нам надолго?
Не дожидаясь ответа, Тошка, словно забыв про то, что ему нужно поскорее добежать до колонны, полностью переключил внимание на кота. Он даже попытался взять его на руки, но тот, успев запрыгнуть на стол, хоть и поглядывал с любопытством на мальчишку, но вовсе не горел желанием стать его новой игрушкой.
Тошка не отступал и пытался, осторожно поглаживая, захватить кота то с одной, то с другой стороны. Тот пятился назад и в руки не давался.
– Можно его взять? – наконец вспомнив, что у кота есть хозяйка, обратился к Самоваровой мальчик.
– Давай попробуем. – Она умоляюще посмотрела на Пресли: мол, помоги, дружок, видишь, как оно все… Подыграй – а я тебя потом лакомством угощу…
Выказывая всем своим видом недовольство, кот позволил Варваре Сергеевне взять себя на руки, а после, под ее чутким контролем, на несколько секунд перекочевал к с трудом удерживавшему его мальчишке. Кот пару раз легонько прошелся по Тошкиному лицу хвостом, чем вызвал у того звонкий и радостный смех.
– А если он захочет со мной сегодня спать, вы его отпустите?
– Знаешь, коты – такие существа, они никого не ставят в известность, с кем и где захотят спать. Но если он к тебе придет, обещаю, ругать его за это не буду.
Втроем они спустились вниз.
– А знаете, почему мы считаем до тридцати?
– Догадываюсь…
– Почему?
– Ты дальше не знаешь.
– Мы с мамой знаем уже до ста, – важно подчеркнул Тошка, – просто я быстро сказать еще не могу!
– Это успеется.
Варвара Сергеевна протянула ему руку, и он доверчиво вложил в нее свою маленькую вспотевшую ладошку.
Проходя мимо портрета Алины, Самоварова вновь почувствовала, как ее остро кольнуло в самое сердце.
«Сука», – отозвалось в ушах.
«Кто – сука?! Она? А если она лежит сейчас в яме, в лесу, сжираемая червями… Нельзя пока и думать о таком!»
И Самоварова вдруг поняла, что впервые за свою долгую практику оказалась по эту сторону несчастья. Раньше членов семей ей приходилось видеть лишь наскоро, как правило, на кухнях, почти всегда одинаково тесных, пропитанных запахом валокордина или спиртного, или же в своем кабинете, где ворох писанины словно прикрывал ее от чужого горя. В этом (а после пятиминутного контакта с ребенком тем более ставшим особенным) случае отгородиться уже не получится, остается лишь уехать…
Неугомонная Жанна успела выстроить нашедшихся участников игры у колонны.
На сей раз водить, к его радости, досталось Тошке.
Как только мальчик начал громко и медленно считать, Самоварова бросилась в гостевую хибару, чтобы удостовериться, осталась ли с завтрака вареная колбаса, которой мальчик мог бы задобрить Пресли.
Но, заскочив в домик, она тут же вспомнила условия игры: в жилой зоне, где стоял холодильник и работал доктор, прятаться возбранялось.
Запыхавшись, она решила притаиться в прихожей и прижалась к стене, наскоро прикрыв себя ворохом старых курток, висевших на крючках. Ноги она сунула в чьи-то огромные резиновые сапоги, стоявшие тут же, под одеждой.
Одежда пахла затхлой сыростью.
Самоварова попыталась разгрести ее, чтобы добыть себе щелочку свежего воздуха.
И тут рука ее наткнулась на что-то твердое.
В одном из внутренних карманов мужского выцветшего, давно вышедшего из моды широкого плаща лежала небольшая книжка.
Забыв про игру, Варвара Сергеевна выпуталась из старья и извлекла находку из плаща.
Это был стандартного размера красный блокнот известной итальянской фирмы «Moleskine». На первой странице, размеченной для записи сведений о владельце, аккуратным почерком было выведено: «Дневник Алины Р.»
Дверь в хибару с шумом распахнулась.
На пороге стоял возбужденный, с прилипшими ко лбу светлыми кудряшками Тошка.
– А я тебя нашел!
– Точно…
– А почему ты не бежишь?
Читать бесплатно другие книги:
