Мистер Уайлдер и я Коу Джонатан

— С тех пор как открылся ресторан. Билли — его владелец, так что…

Я уставилась на мистера Уайлдера:

— Правда?

— Я один из акционеров, — небрежным тоном пояснил мистер Уайлдер.

— Нам хотелось, — сказала Одри (и я отметила про себя местоимение первого лица множественного числа), — привнести немного Парижа в Беверли-Хиллз. Здесь все очень… пластмассовое, очень новое. А Билли хотел, чтобы ресторан напоминал ему о старой Европе.

— В моем воображении ресторан вырисовывался куда более простецким, — подхватил Билли. — Клетчатые скатерти, кувшины с вином, что-нибудь в таком роде. Но потом за дело взялась она.

— Интерьер создан по рисункам Билли, — продолжила Одри. — Все, что здесь есть, — бар, освещение, панели…

— Нежная Ирма, — пробормотал ее муж, но я не поняла, что он имеет в виду[8].

Явился официант взять у нас заказы:

— Вам как обычно, мистер Уайлдер?

Билли коротко кивнул.

— А вы, миссис Даймонд, что предпочтете сегодня?

Миссис Даймонд заказала что-то легкое — салат, кажется, — ее муж, однако, не пошел по проторенной супругой дорожке.

— Паштет для начала. — Он посмотрел на жену, одобряет ли она его выбор; миссис Даймонд не возражала. — А потом, да, знаю, надо бы тоже заказать салат или что-нибудь не слишком тяжелое, но…

Он опять посмотрел на жену, более просительно на сей раз, и она избавила его от мучений:

— Да ладно, Иц, бери стейк. Тебе же хочется.

— С картошкой фри?

— Только в виде исключения. Здесь картошка ужасно вкусная.

Официант наклонился к нему.

— Стейк с картофелем фри, сэр?

Мистер Даймонд захлопнул меню и улыбнулся официанту в знак согласия. В тот вечер я не часто видела улыбку на его лице — впрочем, как и впоследствии.

— Сгодится, — ответил он, и все за столиком переглянулись украдкой, сдерживая смех.

Я заказала то же, что и мистер Даймонд. Он мне уже нравился, и я уже считала его самым надежным и прямодушным проводником в социальном лабиринте, куда меня ненароком занесло. Джилл выбрала луковый суп и омлет. Официант удалился, ему на смену явился сомелье с винными бутылками. Замысловатый ритуал откупоривания, обнюхивания, пробы и последующего одобрения. И лишь затем шесть бокалов наполнили вином.

— Выходит, — сказала Барбара, когда винная церемония закончилась, — вы, девочки, путешествуете вдвоем по Америке, так?

— Точно так, — ответила я, одним глотком опорожнив свой бокал едва не на треть, что немного подняло мне настроение.

— Уже побывали на Восточном побережье? (Мы обе кивнули.) И как вам Нью-Йорк?

Вспоминая этот разговор много лет спустя, я могу только корчиться от стыда. Мы безумно стеснялись, и у каждой язык будто к небу прилип. Обстановка и компания вгоняли нас в ступор, ведь ни с чем подобным мы раньше не сталкивались. К счастью, прежде чем стало окончательно ясно, что ни одна из нас не способна мало-мальски увлекательно поговорить о Нью-Йорке, от несмываемого позора нас уберег незнакомец, возникший у стола, — мужчина лет за тридцать в деловом костюме в клетку, от которой рябило в глазах, и с невероятно широкими лацканами по моде 1970-х; на голове копна кудрявых волос, на лице почтительное выражение.

— Мистер Уайлдер? — произнес он.

Мистер Уайлдер повернулся к нему, не вставая с кресла и не выказывая ни раздражения, ни приветливости.

— Не хочу вам мешать…

— Все нормально. Продолжайте.

— Я только хотел сказать… я ваш самый большой поклонник.

— Правда? Самый большой?

— Такая честь познакомиться с вами.

— Вы очень любезны, спасибо.

— Вы не представляете, какое влияние… На самом деле именно из-за вас я пришел в этот бизнес.

— Вы в киноиндустрии?

— Работаю в дирекции Уорнера. Могу я дать вам свою визитку?

— В дирекции Уорнера? В таком случае мне следовало бы обхаживать вас, а не наоборот.

Мужчина нервно хихикнул в ответ на комплимент и вручил мистеру Уайлдеру визитку. Тот приподнял очки, чтобы прочесть имя поклонника.

— «В джазе только девушки»[9], — продолжил мужчина, — это… ну, величайший фильм.

— Вы очень любезны, — повторил мистер Уайлдер.

— Шедевр американского комедийного кино, — добавил мужчина. — Честное слово.

Мистер Уайлдер кивнул. Кивок был красноречивым, посылавшим четкий сигнал новоявленному поклоннику: время его истекло, беседа завершена.

— Что ж… простите, что побеспокоил вас, — закруглился мужчина. — Но я увидел вас из другого конца зала и не смог удержаться…

— Все совершенно нормально, — сказал мистер Уайлдер. — Было приятно познакомиться.

— Не знаю, работаете ли вы сейчас над каким-либо проектом и с какой студией сотрудничаете, но… В общем, у вас есть моя визитка.

— Именно.

Прежде чем удалиться, мужчина спросил: «Можно мне?..» — и протянул ладонь. Они пожали друг другу руки, и поклонник отчалил.

Мистер Уайлдер развернулся к столу, отхлебнул вина и глянул искоса на мистера Даймонда:

— Слыхал? «Шедевр американского комедийного кино».

— Слыхал.

Хохотнув, мистер Уайлдер продолжил:

— Снятый по мотивам немецкого фильма, в свою очередь снятого по мотивам французского фильма. И по сценарию, сочиненному австрийцем и румыном!

Улыбка тенью мелькнула на губах Ици Даймонда и пропала.

Я же раскладывала по полочкам услышанное. Австриец — мистер Уайлдер, судя по акценту. Следовательно, его друг — румын. А исходя из его разговора с «поклонником», я не могла не догадаться, что «В джазе только девушки» — название фильма, снятого мистером Уайлдером. Признаюсь, я понятия не имела, что это за фильм. Упомяни кто-нибудь Мэрилин Монро, наверное, я бы наконец внесла свою лепту в застольную беседу, ибо даже я слышала о ней. Но никто не упомянул. Наверняка Джилл могла бы высказаться вместо меня, невежды, но было очевидно, что к разговорам наших новых знакомых она почти не прислушивается. Все, на что ее хватало, — пронзать пространство взглядом, исполненным трагизма.

— Опять же, — хмыкнул мистер Уайлдер, — может, он и в глаза не видел этого фильма. Почем нам знать?

— Ой, Билли, — укорила его жена, — нельзя быть таким циником.

— По-моему, парень был искренен, — сказал мистер Даймонд.

— Ладно, я ее припрячу. — С этими словами мистер Уайлдер сунул визитку в нагрудный карман рубашки. — Пути господни неисповедимы, а вдруг окажется, что без нее нам никуда.

Фраза явно не задумывалась как шутка и была воспринята соответственно. Подавленность мистера Даймонда мгновенно усугубилась. Барбара сосредоточенно вращала в руке бокал с вином, словно пытаясь увидеть дно. Откликнулась только Одри, и довольно свирепо:

— Прекрати, Билли. Марлен не хочет сниматься в картине. Ну и что?

Позднее я поняла: этой репликой Одри била точно в цель. Ее муж не любил обсуждать рабочие вопросы в кругу друзей и знакомых, и тем более когда тема была столь деликатной и конфиденциальной, как нынешняя. Реакция жены не рассердила Билли. (На Одри он никогда не сердился.)

— Давай не будем об этом сейчас, окей? — сказал он.

— Давай. Я и говорю, прекрати.

К счастью, я знать не знала, кто такая Марлен. Как и о том, что эту загадочную Марлен Билли надеялся снять в главной роли в своем новом фильме. А также о том, что с утренней почтой он получил от нее письмо, сообщавшее в самых решительных выражениях, что работать с ним она не намерена. Это известие повергло Билли и мистера Даймонда в глубокое расстройство, и за весь день они ни на строчку не продвинулись в работе над сценарием. Словом, я ничего не знала, но даже если бы знала, на восхитительный шмат по-деревенски комковатого арденского паштета я набросилась бы с не меньшим рвением, ведь почти две недели, с тех пор как я уехала из дома, мне не удавалось вкусно поесть. Мой гастрономический энтузиазм возымел по крайней мере одно благотворное действие: мистер Уайлдер повеселел, и за линзами его очков опять вспыхнули озорные огоньки. Неторопливо отхлебнув вина, он сказал:

— Что-то подсказывает мне, что, путешествуя по Америке, вы не слишком хорошо питались.

Я кивнула пристыженно: могла бы и не демонстрировать, насколько я оголодала.

— Bon apptit[10], — добавил он.

И сосредоточился на своих устрицах (выглядели они, по-моему, омерзительно, а пахли еще хуже), однако проглотить успел только три штучки, когда к столику приблизился новый незнакомец. Этому было лет около сорока пяти, черные волосы до плеч, усы с опущенными до самого подбородка кончиками, рубаха в сеточку, линялые джинсы, а на шее цепь с увесистым медальоном. Он казался более уверенным в себе, чем предыдущий визитер.

— Мистер Уайлдер? — начал он.

Билли, как раз поддевавший вилкой четвертую устрицу, обернулся, глянул на мужчину и смиренно полюбопытствовал:

— Чем могу быть полезен?

— Я понимаю, вы кушаете… в дружеской компании и все такое, но можно я вам кое-что скажу, коротко, в двух словах?

— Пожалуйста, приступайте.

— Я только хотел сказать, что ваши фильмы… они изменили мою жизнь, — торжественно провозгласил мужчина, а затем его понесло: — Видите ли, давно это было, еще в начале шестидесятых, когда я плюнул на все и перебрался на Западное побережье. То есть ни драг-культуры, ни хиппи, ни контрреволюции тогда еще и в помине не было, но в воздухе что-то такое витало, ну вы в курсе, да? Сперва я подался в Сан-Франциско, поэзия там была реально клевая и джаз играли по кайфу, и я типа погрузился в атмосферу и сам начал пописывать, и… хм-м (смешок)… стихи мои реально не были такими уж хорошими, врать не стану, но, с другой стороны, поэзия заставила меня пересмотреть мое отношение к жизни, понимаете? И я осознал, что моя жизнь до того была такой… узкопрофильной, то есть я был таким лохом, но искать себя… за это я взялся не сразу, а только когда все кругом завертелось, ну сами знаете: власть цветов, психоделия, вечный кайф, наркота… Именно тогда я понял, чего я реально хочу, поэтому рванул в Лос-Анджелес и начал продвигаться в музыкальной сфере, какое-то время торговал пластинками в магазинчике на Мелроуз-авеню, его там больше нет, теперь там зубоврачебный кабинет или какая другая фигня, точно не скажу, но потом я занялся менеджментом, некоторое время был менеджером у «Мазере Файнест», помните таких? В то время они были ого-го, по три-четыре тысячи слушателей собиралось на их концерты… иногда… впрочем, сейчас это уже неважно, потом я переключился на промоушен, и… закругляюсь, простите, вам, наверное, хочется доесть свой ужин… короче, я открыл клуб в Фэрфаксе, а недавно еще один в Восточном Голливуде[11], две площадки, и на обеих дела идут улетно, и самое главное, я чувствую себя самым везучим чуваком на свете, нет, конечно, я понимаю, это не то, что быть всемирно известным кинорежиссером и все такое, но клубный менеджер, в своем кругу он… востребован, сечете, о чем я? То есть я могу менять девчонок каждый вечер, если захочу, иногда я так и делаю, хотя я не то чтобы… (Заметив пристальный взгляд Одри исподлобья.) Без обид, мэм, я не хотел никого задеть и, надеюсь, не задел. Просто мне очень хотелось рассказать вам, мистер Уайлдер, про мою жизнь и поблагодарить. Спасибо за все.

Секунды две Билли молча разглядывал парня, прежде чем спросить:

— Я не улавливаю смысла. При чем тут, черт возьми, мои картины?

Мужчина сообразил, что, надо же, в своем повествовании он пропустил самую главную часть, и смущенно рассмеялся:

— Извиняюсь, я туплю, ведь я первым делом должен был сказать об этом: все пошло-поехало из-за вашей картины, той самой охеренной «Квартиры»[12]. Помните такую?

— Мм-да-а, припоминаю.

— Так вот, персонаж Джека Леммона — вылитый я в начале шестидесятых. Я был таким же безмозглым чмо, вкалывал на крупную корпорацию в Нью-Йорке, и когда я посмотрел ваш фильм, до меня дошло: я должен поступить как он, послать все на фиг и мотать из Нью-Йорка куда подальше, вы меня понимаете?

После продолжительной паузы Билли кивнул: — Понимаю. Выходит, все это из-за меня?

— Все из-за вас.

Мужчина постоял еще немного, словно в ожидании похвал.

— Что ж… — Билли протянул ему руку, — полезно знать такие вещи. Спасибо.

Они обменялись рукопожатием.

— Спасибо вам, мистер Уайлдер. И без обид, мэм.

— Никто и не обиделся, — милостиво улыбнулась Одри.

Мужчина ушел. Билли снова выпил вина и отправил в рот четвертую, заждавшуюся своей очереди устрицу. С паштетом я управилась в два счета и теперь отщипывала потихоньку от куска хлеба.

— Слыхал? — Билли воззрился на мистера Даймонда, сидевшего на другом конце стола. — Вот так-то.

— Так-то вот, — согласился Ици.

— Парень каждую ночь при живой грелке, чего без нас у него бы никогда не было.

— И ты вроде как посланец небес, да?

Мистер Уайлдер покачал головой, словно дивясь роли случая в человеческой жизни. Он улыбался. Но тему развивать не стал и две последние устрицы съел молча.

Я решила поддержать беседу. Большой бокал вина, только что допитый, придал мне отваги.

— Наверное, это здорово — услышать от людей такое. О том, что ваши фильмы изменили их жизнь.

— Да, это приятно, — сдержанно откликнулся мистер Уайлдер. — Знать, то не все, сделанное тобой, забыто.

— Его пресыщенный тон, — прокомментировала Одри, — объясняется тем, что подобное происходит довольно часто. На улицах, в магазинах. Не удивляйтесь, если сегодняшним вечером к нашему столику подойдут еще человек пять-шесть.

— И не удивляйтесь, — дополнил Билли. — если они назовут одни и те же картины. И все пятнадцатилетней давности. А иногда и более ранние. Они даже могут припомнить совсем старые ленты. Снятые лет двадцать, а то и тридцать назад. После «Квартиры» мы с мистером Даймондом поработали над семью фильмами. Посмотрим, скажет ли кто-нибудь сегодня, что хотя бы один из этих семи изменил их жизнь.

Дабы прервать последовавшее тягостное молчание, я снова открыла рот:

— Да, но это же потрясающе…

Билли повернулся ко мне:

— Говорите, вы из Греции, я правильно понял?

— Правильно.

— Но у вас превосходный английский. И даже английский акцент.

— Моя мама англичанка.

— То есть с самого раннего детства вы владеете двумя языками?

— Да.

— Скажите что-нибудь на греческом.

— , — сымпровизировала я, особо не задумываясь.

— И что это значит?

— Это значит «Думаю, я выпила бокал вина слишком быстро».

Билли рассмеялся.

— Вам очень повезло, вы говорите на двух языках. Вам пришлось выучить их, когда вы были еще ребенком. Мне было под тридцать, когда я приехал сюда, и приехал я, не зная английского. Ну, может быть, с десяток слов, не больше. Учил язык, слушая радио, в основном комментаторов на бейсбольных матчах. И однако, акцент мой так никуда и не делся, и даже теперь я говорю не всегда гладко. Французский я знаю куда лучше. У меня хороший французский. Вы говорите по-французски?

— Говорю, — ответила я. — И по-немецки тоже. Оба языка мне преподавали в университете.

— Этой весной мы с мистером Даймондом побывали в Греции, — сообщил Билли. — Поездили по островам, высматривая натуру для съемок. Вам знакомы эти места?

— Греческие острова? Да, кое-какие знаю. Мы отдыхали на Санторини, на Икарии… Почему вы спрашиваете?

— Мы не нашли того, что нам нужно, — ответил Билли. — Но если студия все же раскошелится на нашу новую картину — если, поскольку в нынешней киноиндустрии никогда не знаешь, чем дело кончится, — нам потребуется подходящий греческий остров.

Сгорая от любопытства, я задала, казалось бы, невинный вопрос:

— А о чем ваш новый фильм? — И была поражена смятением, отразившимся на лицах Одри и супругов Даймонд.

С тех пор, за минувшие долгие годы, я, конечно, усвоила: никогда и ни под каким предлогом нельзя расспрашивать творческих людей о том, над чем они в данный момент работают, — но в те времена я была совершенной naif[13] и мое любопытство казалось мне естественнее некуда.

Как бы то ни было, сам мистер Уайлдер неудовольствия не выразил. Вероятно, уже тогда во мне было что-то (не знаю, что именно), побуждавшее его разговаривать со мной запросто.

— Это фильм о постаревшей кинозвезде, — ответил он. — Об актрисе. По имени Федора. Никто не видел ее годами, известно лишь, что живет она на каком-то греческом острове. Затворницей. В духе Гарбо. Некий продюсер разыскивает ее, а когда находит и остров, и виллу, где она обитает, у него никак не получается подобраться к ней поближе. Свита кинозвезды, те люди, что ее опекают, постоянно чинят ему препятствия.

— Она вроде как в заключении, да?

— Э-э… в некотором смысле.

Что означало «в духе Гарбо», я и вообразить не могла, но продолжила, и не только из вежливости:

— Звучит увлекательно. Я бы точно захотела посмотреть такой фильм.

— Правда?

— Да. Обожаю фильмы, в которых есть тайна.

Мистер Уайлдер бросил торжествующий взгляд на мистера Даймонда:

— Вот тебе пожалуйста. Мы наконец охватим молодую аудиторию.

Мистер Даймонд грустно покачал головой:

— Нам нужна выборка пошире, Билли. — Он обратился к Джилл: — А как насчет вас, вы часто ходите в кино?

— Бывает.

— И какие картины вам нравятся?

Джилл пожала плечами:

— Разные.

— Например?

Джилл наморщила нос:

— «Челюсти» — классное кино.

— О да, «Челюсти», это потрясающе, — энергично закивала я. Мы с родителями ходили на премьеру этого фильма, когда он вышел на экраны Греции, в День подарков в семьдесят пятом, и потом я по крайней мере еще раза два смотрела это кино.

Выслушав наши отзывы о «Челюстях», мистер Уайлдер протяжно вздохнул (впрочем, скорее с бесконечной терпеливостью, нежели с укором):

— Господи, картина с акулой про акулу. И когда люди прекратят судачить об этом зубастом фильме? Знаете, проклятая акула заработала в Штатах больше, чем любая другая картина в истории Голливуда. Даже Монро, даже Скарлетт О’Хара не собрали столько денег, как эта рыбина. И отныне все тупые воротилы в городе жаждут побольше фильмов с акулами. Ведь как они рассуждают, эти люди. Мы сделали миллион долларов на акуле, и теперь нам нужна новая акула. Нам нужно много акул, и чтобы они были поогромней и поопасней. И тогда я придумал снять фильм под названием «Челюсти в Венеции». По Гранд-каналу, как обычно, курсируют гондолы, битком набитые японскими туристами, и тут в канал заплывает сотня акул и нападает на них. Смеха ради я пересказал этот сюжет парню из «Юниверсал». Он был уверен, что я всерьез делаю заявку на фильм. И моя «заявка» ему ужасно понравилась. Картина, содержание которой можно пересказать в трех словах, им ведь такое нравится, они обожают простые истории, и он решил, что «Челюсти в Венеции» — проект его мечты. «Окей, — сказал я, — прекрасно, дарю вам идею и денег с вас не возьму, но в режиссеры этой картины я не гожусь. С рыбами у меня как-то не ладится, знаете ли. Вспомните мои картины, среди них нет ни одной, где бы фигурировала крупная рыбина. Я из тех режиссеров, кто более склонен работать с человеческими существами». Этот мистер Спилберг, он по-настоящему талантлив. Он из нового поколения, как и мистер Коппола, и мистер Скорсезе. Мистер Даймонд называет их «юнцами бородатыми». — Билли рассмеялся, выказывая искреннее восхищение (чему позднее я не раз была свидетелем) способностью своего друга играть словами. — Я действительно думаю, что Спилберг лучший в этой команде и, следовательно, самый талантливый человек в Голливуде на данный момент. Я видел его «Шугарлендский экспресс». Вы смотрели этот фильм? (Мы с Джилл дружно помотали головами.) Вот именно, потому что это картина о людях, а теперь никто не хочет смотреть на людей. Понятно, там есть автомобильные погони, перестрелки и прочее в том же духе… возможно, под конец саспенса становится многовато… и все же нам рассказывают нормальную историю о людях, которые могут быть нам интересны. Но ради акулы мистер Спилберг свернул на другую дорожку, погнался за пресловутым «сделай так, чтобы зритель забыл про попкорн» — острые моменты один за другим, лишь бы вогнать публику в дрожь. Больше похоже на ярмарочный аттракцион, чем на драму, жизненную историю. Такое у меня впечатление складывается, по крайней мере.

Он умолк, когда двое официантов принесли нам горячее и мы отвлеклись на еду; вооружились столовыми приборами, пробовали наши блюда, и я зажмурилась почти в экстазе, когда вонзила зубы в первый нежный кусочек стейка и кровавый мясной сок оросил мой язык. Покосившись на мистера Даймонда, я обнаружила, что он испытывает примерно то же самое. На мгновение мы почувствовали себя счастливыми сообщниками.

— Можно сделать так, чтобы на Федору напали акулы, — как бы между прочим предложил мистер Даймонд.

Мистер Уайлдер кивнул, нарезая картофельное соте ломтиками помельче:

— Когда она плывет на судне к своему острову? Несомненно, это сработало бы. «Челюсти в Греции». Неплохо. Неговоря уж о том, что акулы решат нашу проблему со второй частью сценария. — Наколов на вилку кусочек картошки, он обронил: — Давай обсудим это завтра утром. — Затем, откинувшись на спинку кресла, Билли оглядел ресторанный зал. И совершенно другим тоном — куда более заинтересованным — спросил своего друга: — Видел, кто только что явился?

Мистер Даймонд и головы не повернул. Чувствовалось, что другие посетители его ни капли не интересуют, сколь бы знаменитыми они ни были. Барбара, однако, проследила за взглядом мистера Уайлдера:

— Аль Пачино, нет?

— Мистер Пачино, да. И по-моему, очень красивая женщина, что сидит напротив него, темноволосая, — его девушка, и она тоже актриса. Прочих за тем столиком я не знаю.

— Подойдешь поздороваться с ним? — спросила Одри.

— Не подойду и не поздороваюсь, — ответил Билли. — По крайней мере, пока мы едим.

Мистер Даймонд, вызывающе равнодушный и к Аль Пачино, и к его спутнице, снова взялся за нас с Джилл:

— А что насчет комедии? Что вызывает у людей смех в наши дни? Вы видели какие-нибудь смешные фильмы?

Я честно попыталась вспомнить, но безрезультатно. Ведь в кино я тогда ходила нечасто. Что касается Джилл, я даже не уверена, слышала ли она вопрос. Я слегка встревожилась: лицо у моей подруги становилось все более и более страдальческим, и казалось, она вот-вот разразится слезами.

— К примеру, вам нравится «Монти Пайтон»? — дал нам подсказку мистер Даймонд.

— Признаться, я не в восторге от «Монти Пайтона», — вставил мистер Уайлдер, не отрываясь от своей тарелки.

— Ну а «Сверкающие седла»? — допытывался мистер Даймонд. — В целом забавное кино.

Ответил ему опять мистер Уайлдер, поскольку мы с Джилл были немы как рыбы.

— Да, забавное, — согласился он. — Мне нравится мистер Брукс[14]. Он парень смекалистый. Очень смекалистый и с хорошим чувством юмора. Но даже у него, знаете ли… — Он повернулся к нам с Джилл, словно обращаясь к ученикам в классе: — Та сцена, в которой ковбои, сидя вокруг костра, начинают портить воздух поочередно. Это не то, что я называю тонким юмором, вы согласны со мной? Мы с мистером Даймондом никогда бы не написали подобную сцену. Мы по большей части учились у Любича. (Еще одно имя, ничего нам не говорившее[15].) Не стоит раскладывать все по полочкам. Достаточно тонко намекнуть. Не надо проговаривать все до конца, пусть зритель сам делает выводы. До знакомства с мистером Даймондом я работал в паре с мистером Брэккетом, и я… мы написали для Любича сценарий под названием «Ниночка»[16]. Успех был огромный, невероятный успех. Потому что это была первая комедия, в которой снялась Гарбо, понимаете? И рекламщики в «Метро-Голдвин-Майер» сочинили очень хорошую фразу для продвижения фильма и рекламных плакатов: ГАРБО СМЕЕТСЯ. Всего два слова, но их оказалось достаточно, чтобы привадить зрителей. ГАРБО СМЕЕТСЯ — это их заинтриговало. Но заметьте, не ГАРБО ПЕРДИТ. Ибо тогдашние зрители привыкли к юмору более деликатному и чуть более осмысленному. Сейчас ситуация другая, и, возможно, мы с мистером Даймондом идем не в ногу со временем, но, как я уже говорил, мы пишем сценарий о постаревшей кинозвезде, очень элегантной, очень красивой, очень загадочной, поэтому у нас не будет сцены, в которой она выпрямляется в кресле, приподнимает ягодицу и портит воздух посреди диалога с другим персонажем.

— Ох, Билли! — со смехом пожурила его жена.

— Нет, ничего подобного не случится. Мы на такое не способны. — Мистер Уайлдер подлил себе красного вина из графина. — Вдобавок, наша новая картина даже не комедия. Это будет серьезная картина. Мелодрама, близкая к трагедии. Вот почему этот сценарий причиняет мистеру Даймонду столько беспокойства.

Я взглянула на мистера Даймонда, действительно ли он обеспокоен, но по нему было трудно судить. (Всегда трудно, не только в нашу первую встречу.) Вид у него был задумчивый, меланхоличный и в общем непроницаемый, разве что он откровенно наслаждался стейком.

Внезапно Джилл поднялась с кресла:

— Мне нужно в туалет.

Заявление было настолько кратким и бесцеремонным, что Одри на секунду оторопела, но быстро пришла в себя:

— В дамскую комнату? Конечно же, это там, в конце зала.

Мистер Уайлдер также встал на ноги и промокнул губы салфеткой:

— Пожалуй, мне тоже не помешает наведаться в мужскую комнату. Идемте, я провожу вас.

Они удалились вдвоем, но мистер Уайлдер не добрался до мужской комнаты. По пути он остановился у столика, за которым сидел Аль Пачино; надо полагать, он изначально направлялся именно туда и вскоре увяз в продолжительной беседе с кинозвездой. Билли нависал над Пачино, и, разговаривая, они часто смеялись, вроде бы к обоюдному удовольствию.

Минуты через две к нашему столику подошел официант. С клочком бумаги, на котором Джилл нацарапала записку, адресованную мне.

— Ваша подруга просила передать, — сказал официант.

Развернув бумажку, я прочла:

Все плохо, и это невыносимо. Сегодня вечерам я уезжаю в Феникс со Стивеном. Прости, мне очень жаль.

Одри с Барбарой пристально наблюдали за тем, как расширяются мои глаза и вытягивается лицо, пока я читаю. Как она могла? Бросить меня в ресторане с четырьмя чужими людьми? Что я им скажу?

Правда виделась наиболее простым и достойным выходом из положения.

— Ей необходимо уехать, — сказала я.

Будучи дамами благовоспитанными, они и виду не подали, что мой ответ их не слишком удовлетворил.

— О боже! — воскликнула Одри. — Надеюсь, ничего серьезного.

— Она объяснила, почему уезжает? — спросила Барбара.

— Несколько дней назад она познакомилась с парнем, — ответила я. — И они безумно влюбились друг в друга. Сегодня вечером он возвращается домой. Она рванула следом за ним.

— Как неимоверно дерзко и романтично, — отозвалась Одри.

— Хотя вам от этого не легче, — заметила Барбара, за что я была ей благодарна.

Вернувшийся за столик мистер Уайлдер воспринял новость об исчезновении Джилл с полнейшим спокойствием (да и жалеть ему было особо не о чем — за весь вечер они с Джилл и словом не перемолвились). Вдобавок ему не терпелось рассказать о своей встрече с Аль Пачино.

— Ну и как прошло? — сухо, как всегда, осведомился Ици.

— Мы приятно побеседовали, — уклончиво ответил Билли.

— Надеюсь, он был польщен, когда ты остановился поболтать с ним, — сказала Одри.

— Насколько он был польщен, с уверенностью сказать не могу, но обо мне и мистере Даймонде он наслышан. И с нашими картинами хорошо знаком. — Повернувшись ко мне: — Вы, конечно, знаете мистера Пачино. Видели его в «Крестном отце»?

— Не видела, — призналась я.

— Замечательная картина. Я имею в виду вторую часть, ту, что вышла недавно. Блистательный фильм, один из лучших, виденных мною. — Далее он обращался ко всем сидящим за столом, при этом своего друга из поля зрения не выпускал, отслеживая его реакцию: — Нелегко было понять, что он говорит, он жевал гамбургер и что-то мямлил с набитым ртом. Мистер Пачино и в жизни говорит так же, как и на экране, а вы не знали? Дайте ему монолог Гамлета «Быть или не быть» — и все равно не поймете ни слова. И кстати, наш ресторан не гамбургерная. Мсье Шомей — наш шеф-повар — не умеет толком готовить гамбургеры. В меню их нет. Следовательно, Пачино пришлось сделать специальный заказ. Гляньте, сколько всего вы можете заказать здесь — буйабес, кассуле, потофе, — а он заказывает гамбургер! Его девушка извинилась за него. Сказала, что он неотесанный.

— Как ее зовут?

— Зовут ее Марта. Марта Келлер. Дама из Швейцарии. — Он недоуменно оглядел присутствующих. — Чудно, не находите? В Голливуде не так уж много швейцарцев. А швейцарских актрис и во всем мире не так уж много. Ни одной другой и припомнить не могу. Эта страна выпускает куда больше часов с кукушкой, чем актеров. — Затем, резко обернувшись ко мне: — Что стряслось с девочкой Фоли? Кто-то сказал ей, что у нас десерты невкусные?

— Нет, нет.

— Рад слышать. Потому что они очень вкусные. Давайте-ка снова заглянем в меню.

Он посмотрел по сторонам, щелкнул пальцами, и к нему подбежал официант. Я опять подумала о моем отце, милом скромном человеке за пятьдесят, который не сумел бы поймать взгляд официанта даже во спасение собственной жизни. А потом я подумала, что, наверное, это удобно, когда все вокруг столь к тебе внимательны. И ты привыкаешь к такому положению вещей, но все меняется, и утрата внимания к твоей персоне может быть очень болезненной.

— Она помчалась вдогонку за парнем, — сообщила Одри мужу, — на крыльях любви.

— Неужто? — Новость, кажется, позабавила его. — Вряд ли мистер Фоли отнесется к ее бегству с пониманием. Он человек исключительно здравомыслящий. Вероятно, она пошла в мать.

Без Джилл я начала ощущать себя незваной гостьей.

— Вы все были так добры, — сказала я, — позволив мне отужинать с вами. Но теперь, когда она уехала, мне неловко оставаться дольше. Я здесь только потому, что Джилл меня позвала за компанию…