Мистер Уайлдер и я Коу Джонатан
Они запротестовали наперебой, громко и единодушно.
— Глупости, дорогая, — сказала Одри.
— Мы и слышать об этом не хотим, — заявила Барбара.
— Давайте-ка, — Билли наполнил вином мой бокал, — прикончите его, ибо мы намерены заказать еще одну бутылку.
— Но вы даже не…
Одри накрыла ладонью мою руку, а ее взгляд заставил меня умолкнуть.
— Пожалуйста, просто расслабьтесь и развлекайтесь. Мы очень рады, что вы здесь с нами. И непременно закажите десерт, какой вам понравится, потому что вы его уже заработали.
— Я? Но как, что я такого сделала?
— Думаю, вы удивитесь, — продолжила Одри, — но сегодняшний ужин — событие из ряда вон выходящее. Билли с Ици никогда не едят вместе по вечерам. Да и с какой стати? Они каждый день проводят в обществе друг друга. С девяти утра до шести вечера всегда вдвоем. Друг с другом они остаются наедине много чаще и дольше, чем со мной и Барбарой. И они куда более преданны друг другу, чем своим женам. (Билли с Ици невозмутимо слушали Одри, изредка кивая и не оспаривая ни единого слова.) Но им обоим очень хотелось познакомиться с вами. И знаете почему?
Вопрос поставил меня в тупик.
— Все очень просто, дорогая. Потому что вы молоды. Разве вы не заметили, как они весь вечер пытались вас расколоть, выведать, что вы думаете о кино? Билли отчаянно жаждет узнать, чего современная молодежь ждет от кинематографа. Но ему решительно не с кем об этом поговорить. Так, а теперь… я искренне рекомендую шоколадный мусс, за него можно душу продать.
— Я бы не сказал, что я в отчаянии, — возразил Билли, подливая вина в мой бокал, хотя тот был почти полным, — но мне всегда любопытно узнать, что люди хотят увидеть в кинотеатре. Не могу же я просто снимать картины для полдюжины человек из Бель-Эра[17]. Или для того, чтобы получить… Золотого Бурундучка на кинофестивале в Лихтенштейне. Кино — это бизнес. Победа или поражение определяется кассовыми сборами. Все прочее… пфф! — Он посмотрел на Одри: — Ты не против, если я закурю?
— Валяй. Может, и я последую твоему примеру.
— Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, — в свою очередь обратился ко мне Ици, — но ваша подруга нас слегка подмораживала. Ну а теперь, поскольку у нас с Билли был трудный день из-за того письма от Марлен, лично я намерен напрочь забыть обо всех трудностях разом.
— Отличная мысль. — Барбара наполнила бокалы, сначала мужу, потом остальным. — Пусть вино льется рекой. И я созрела для кусочка лимонного торта. Тебе крем-брюле, полагаю?
Просияв, Ици захлопнул меню.
— Сгодится, — ответил он.
Одри с Барбарой переглянулись и залились смехом: Билли тем временем доверительно склонился ко мне, поясняя:
— Не стоит делать вывод, будто мистер Даймонд не в восторге от крем-брюле. Здешний крем-брюле лучший в Лос-Анджелесе, а то и во всей Америке. Но когда узнаешь мистера Даймонда получше, начинаешь понимать, что именно так он выражает свой восторг и одобрение. Двадцать лет мы вместе сочиняем сценарии, и «сгодится» — величайшая похвала, какую я когда-либо слышал от Ици. Я могу подбросить ему прекрасную реплику, лучше которой ни в одном фильме не было, вроде концовки «Квартиры», когда она говорит: «Кончай трепаться, лучше сдай карты» … Ах да, вы не в курсе, потому что смотрите только фильмы про акул, но поверьте, это очень даже выдающаяся реплика, и когда я предложил ее Ици, что он, по-вашему, сказал? «Билли, ты гений»? «С этой фразой картина обречена на успех»? Нет. Ничего подобного. Он лишь посмотрел на меня, как всегда, уныло и произнес: «Сгодится». И так я понял, что он в восторге, хотя прямо никогда не скажет, хоть режь его. И крем-брюле он обожает, хотя ни за что не признается в этом, только будет твердить «сгодится», и ничего иного вы от него не добьетесь.
Слушая эти речи, Одри с Барбарой переводили взгляд с Билли на Ици и обратно, глаза обеих женщин задорно поблескивали.
— Ну разве эта парочка не прелестна? — сказала Барбара. — Разве не было бы куда восхитительнее, женись они друг на друге, а не на нас? Не знаю, как ты, Одри, но я порою чувствую себя виноватой за то, что встреваю между ними.
— О да! — расхохоталась Одри. — Со мной то же самое происходит. Не подцепи я Билли за несколько лет до того, как он познакомился с Ици, не видать бы мне его никогда.
— Заметьте, мы не гомики, — предостерег меня Билли. — Но никому об этом не рассказывайте.
Я кивнула с серьезным видом, выпила еще вина, и последующие несколько минут их беседа слышалась мне как журчание воды в ручье. За столом все дымили сигаретами, кроме меня, я никогда не курила. Мне было так хорошо, как еще ни разу не было за все время моего путешествия по Америке, даже когда я лежала под солнцем рядом с Джилл на пляже в Санта-Монике. С тех пор минуло всего часа три-четыре, но, если честно, мне было абсолютно безразлично, увижусь ли я снова с Джилл после того, как она со мной поступила. Она определенно рехнулась, иначе не сбежала бы с этого ужина ради того, чтобы провести всего день или два рядом со Стивеном в Фениксе, ибо вот он, рай на земле, здесь и сейчас, — сидеть в одном из самых роскошных ресторанов в Беверли-Хиллз, в окружении красивых, талантливых, богатых, знаменитых людей, насыщаясь вкуснейшей едой. Я словно шагнула в иную вселенную, на совершенно иной уровень существования. Через два дня я опять сяду в междугородний автобус и буду семь часов, потея, ехать до Сан-Франциско, и в моем рюкзаке не отыщется никакой еды, кроме сэндвичей с плавленым сыром, но сейчас я не хотела об этом думать. Мои мысли были только об этих людях, о том, какие они элегантные и очаровательные и как они дружелюбны со мной, отчего я тоже ощущала себя элегантной и очаровательной.
Одри опять смеялась. Над чем-то, сказанным ею самой. Смех был лукавый, проказливый, и Барбара вторила ей. Речь шла об их ресторане. Как я поняла, недавно его использовали в качестве интерьера для съемок фильма и особо скандальную сцену сняли в комнате для особых гостей на верхнем этаже.
— Ей-богу, вы лишь иллюстрируете мою мысль, — сказал мистер Уайлдер полушутливым, полусерьезным тоном, к которому я начинала привыкать. — Для нас с Ици это настоящая проблема. Мы стараемся сочинить нечто изысканное, романтическое, а публика жаждет совсем иного. И вот вам пожалуйста, на десятой минуте фильма, не раньше и не позже, девушка плюхается на колени, чтобы сделать парню минет. Трудновато представить в такой роли Гарбо, Одри Хепберн либо Ингрид Бергман, не правда ли?
— Нельзя отставать от жизни, Билли, — сказала его жена.
— Поверь, я изо всех сил стараюсь не отстать. В наших фильмах уже появлялись голые титьки, дважды.
— Дважды? — усомнился Ици.
— А то, титьки в фильме о Холмсе, забыл? Медовый месяц с обнаженкой.
— Титьки вырезали.
— Да, вырезали. Всю картину изрезали. Но изначально они были.
— Титьками уже никого не удивишь, — сказала Одри.
— Разрази меня бог, если я когда-нибудь уверую в то, что женской грудью более никого не удивишь.
— В «Федоре» у вас будут титьки? — спросила Барбара.
Ици покачал головой, но Билли напомнил ему:
— Конечно, будут. В сцене, когда молодую Федору снимают в картине «Леда и лебедь».
— Ах да… я забыл.
Я подперла ладонью лоб, голова моя отяжелела. Я чувствовала, что сейчас зевну, и ладно бы только зевну — пространство вокруг внезапно слегка накренилось. Перед глазами у меня плыло.
— Кстати, мы до сих пор не решили, как нам быть с этой сценой, — напомнил своему другу Билли.
— Освежи мою память, что нам нужно решить?
— Как он отреагирует. У нас есть паренек, юный Детвейлер, в студии он на подхвате, и когда снимают ту сцену, его обязанность прикрыть их, эти самые титьки Федоры. Прикрыть необходимо из-за цензуры. Но сперва он видит ее голой. Как он отреагирует?
— Как и любой другой паренек. Ошалеет.
— Да-а, но это скучно. Потому что ничего другого от него и не ждут.
Зевок не унимался. Раздвинув уголки моего рта, он медленно распространялся по челюсти, я попыталась сдержать его, но позыв был сильнее меня.
— Ну не знаю… — размышлял Ици вслух. — Наверное, было бы любопытно, если бы его реакция оказалась прямо противоположной той, что обычно выдают юнцы.
— И какой именно? — спросил Билли.
Последовала долгая пауза, а потом Одри указала на меня:
— Как у нее.
Я пребывала посредине широченного и невероятно продолжительного зевка. Рот я старалась прикрыть ладонью, но, заметив, что все уставились на меня, зачем-то отняла руку — вероятно, с намерением закрыть рот, но он не закрывался. Зевок длился и длился, пространство вокруг меня колыхалось, а лица мистера и миссис Уайлдер и мистера и миссис Даймонд виделись очень расплывчато.
— Точно! — раздался торжествующий возглас мистера Уайлдера.
— Точно что? — спросил мистер Даймонд.
— Он зевает. Смотрит на самую красивую женщину на свете, что лежит голышом прямо у него под носом, и зевает. Потому что он не выспался. Такая реакция для нее новость. Ничего подобного с Федорой прежде не случалось. И тогда у нее возникает желание переспать с ним.
В ожидании ответа Билли не сводил глаз со своего напарника-сценариста. Мистер Даймонд, откинувшись на спинку кресла, смотрел куда-то вдаль, обдумывая услышанное.
Наконец он кивнул очень медленно и произнес так же очень медленно:
— Ага. Это должно сработать. Определенно сработает.
Билли вынул из коробки маленькую сигарку и закурил. Продолжать разговор он не стал, но думаю, все поняли, что он разочарован. От мистера Даймонда он ожидал услышать «сгодится», но не дождался.
* * *
Что до меня, я не отключилась, ну разве что чуть-чуть. В сознании я пребывала до конца. Но совершенно не помню, как я оказалась в квартире Уайлдеров. Должно быть, они пожалели меня, сообразив, что до хостела мне самостоятельно не добраться. Видимо, погрузили свою «гостью» в такси, затем в лифт, но ничего из этого я не помню. А на следующее утро я очнулась в гостиной Уайлдеров, где хозяйничало калифорнийское солнце, слегка утихомиренное полуопущенными жалюзи. Ночь я провела на кушетке, недостаточно просторной для распластанного человеческого тела, и спина моя болела адски, голова раскалывалась, а веки не желали подниматься.
В соседней комнате раздался шум. Решив, что это Одри, я собрала волю в кулак, поднялась и побрела к двери. Однако за дверью я обнаружила не Одри, но женщину средних лет в униформе прислуги, протиравшую всяческие кухонные приспособления.
— Доброе утро, — поздоровалась она. — Вы, должно быть, та самая гречанка.
Я кивнула и спросила:
— А где Одри? И Билли?
— Мистер Уайлдер в конторе у себя, они там работают с мистером Даймондом. Миссис Уайлдер отправилась на прием к глазнику. Она велела накормить вас завтраком, и если вы подождете немного в той комнате, я быстренько чего-нибудь сготовлю.
Промямлив «спасибо», я вернулась в гостиную, где стоял обеденный стол из темного дуба. Квартира казалась небольшой, но только потому, что была переполнена вещами. Стены, все до единой, увешаны картинами — современной живописью в основном, множество работ абстракционистов и множество ню. Лишь много лет спустя я поняла, что мистер Уайлдер был вдумчивым коллекционером произведений искусства, одним из наиболее уважаемых в Соединенных Штатах, и что изрядное число картин на стенах были оригиналами Шиле, Климта и Пикассо. Книг здесь тоже было несметное количество (на разных языках), и граммофонных пластинок (классическая музыка и джаз), и несколько статуэток «Оскар».
Прислуга вернулась с кофе, булочками, разными джемами и апельсиновым соком на серебряном подносе. Налила мне крепкого черного кофе, за что я поблагодарила ее, прежде чем выпить жадно этот целебный напиток. Когда я села за обеденный стол, она подала мне книгу. Называлась книга «Коронованные головы», автор Томас Трайон — имя, абсолютно мне незнакомое.
— В книгу вложена записка вам от мистера Уайлдера, — сказала прислуга и деликатно удалилась.
Я вынула записку: плотная кремовая бумага, наверху имя БИЛЛИ УАЙЛДЕР четкими заглавными буквами, внизу адрес, напечатанный на машинке, без телефонного номера. Я решила, что это адрес квартиры, куда меня поместили заботливые хозяева, но я ошиблась.
В записке говорилось:
Возможно, Вы не помните, но вчера вечером Вы решили нашу проблему со сценарием. Именно эту книжицу мы с мистером Даймондом пытаемся адаптировать для кино. Одалживаю Вам мой экземпляр на тот случай, если у Вас найдется время на чтение и Вас осенят новые гениальные идеи.
С наилучшими пожеланиями,
Билли.
Р. S. Пейте побольше кофе и принимайте аспирин горстями.
Книга состояла из четырех повестей, и на странице с оглавлением мистер Уайлдер обвел кружочком первое название: «Федора». Страницы повести изобиловали пометками. Я выпила еще кофе и, запихнув в рот полкруассана, начала читать.
Читала я примерно с полчаса, а затем выразительный взгляд прислуги дал мне понять, что пора освободить помещение. Книгу я забрала с собой.
* * *
Я думала, что никогда не прощу Джилл за то, что она бросила меня вот так, отшвырнула даже, но в общем простила. Спустя несколько месяцев она написала мне в Афины, известив о помолвке со Стивеном, а спустя несколько лет сообщила, что они поженились, из чего я сделала вывод, что их курортный роман не был пустым увлечением. Потом мы обменивались рождественскими открытками, и хотя в 1980-е я переехала в Лондон и мы клялись друг другу, что непременно встретимся и поужинаем вместе, мы так ни разу и не встретились, и в конце концов рождественские открытки иссякли, и мы потеряли друг друга из вида. Жаль. Правда жаль. Пока я настукивала воспоминания о Лос-Анджелесе, во мне крепло желание вновь отыскать Джилл, что в наше время сделать нетрудно. Любопытно, до сих пор ли они вместе со Стивеном? У них родились две дочери, если я ничего не путаю.
В Лос-Анджелесе я провела еще два дня — в одиночестве. Как и полагается, посетила Большой Центральный рынок, побродила по музеям, и ничто меня не затронуло. Но с каким же наслаждением я, доехав на автобусе до Малибу, разлеглась на пляже и принялась читать «Коронованные головы», одолженные мне мистером Уайлдером. И разумеется, книгу необходимо было вернуть.
По совести говоря, я не нашла «Федору» такой уж потрясающей историей. Стиль автора порою раздражал цветистостью, а главная героиня — загадочная состарившаяся кинозвезда — казалась неубедительной. Со мной всегда так: я недоверчива, когда писатель создает на бумаге вымышленный образ великой знаменитости, ведь, по определению, знаменитость — некто, чье имя известно всем, а если не всем, но только автору, то какая же это знаменитость, и, наверное, по этой причине повествование, не успев начаться, тонет в нарочитости и фальши. Но вряд ли стоило делиться подобными соображениями с мистером Уайлдером. Тем более что, закончив читать, я не сумела придумать ничего, что могло бы помочь ему в работе над картиной. Вдобавок я понятия не имела, как книгу превращают в фильм.
Однако вернуть «Коронованные головы» я считала своим долгом, и поэтому днем, часа за два до своего следующего междугороднего рейса, я отправилась на автобусе в Беверли-Хиллз. (Из Лос-Анджелеса мы с Джилл предполагали заехать в Сан-Франциско, а затем двинуть дальше на север, и я собиралась твердо придерживаться этого плана.) Подъехав к дому, адрес которого был указан в записке мистера Уайлдера, я обнаружила, что попала вовсе не туда, где я ночевала двумя днями ранее. Передо мной, на углу бульвара Санта-Моника и Родео-драйв, высилось скучное офисное здание, и по его ничем не примечательному фасаду я бы никогда не догадалась, что это знаменитый «Клуб писателей и художников». На домофоне два ряда кнопок с различными именами, но ни мистера Уайлдера, ни мистера Даймонда среди них не было, и я растерялась. Минут через пять из здания вышли двое мужчин лет пятидесяти с хвостиком, оба в клетчатых пиджаках и хлопковых брюках.
— Вам помочь? — спросил один из них, заметив, что я бестолково топчусь у входа; я сказала, что ищу мистера Уайлдера и мистера Даймонда. — Они ушли с полчаса назад, — ответил мужчина. — И я не знаю куда.
— Ици говорил, что у него встреча, — сообщил другой мужчина (своему приятелю, не мне).
— А вы не знаете, когда они вернутся? — спросила я.
Мужчины покачали головами и зашагали прочь. На другой стороне улицы я заметила кофейню, где и обосновалась за столиком у окна, откуда хорошо просматривался вход в здание напротив. В кофейне я просидела около часа, дольше оставаться было нельзя, иначе автобус до Сан-Франциско ушел бы без меня. Ужасно огорченная неудачей, я вырвала листок из тетрадки, хранившейся в моем рюкзаке, и написала:
Дорогой мистер Уайлдер,
Спасибо, что одолжили мне эту книгу и за то, что Вы были так добры ко мне в тот вечер в ресторане. Это был один из самых прекрасных вечеров в моей жизни. Простите, что я напилась и заночевала на Вашей кушетке. Книга мне очень понравилась, и я уверена, что вы с мистером Даймондом сотворите из нее выдающийся фильм. Боюсь, новых сценарных идей у меня не прибавилось. Та, что я выдала вам за ужином, была чистой случайностью.
Я подписалась, а затем, поеживаясь от стыда и смущения, добавила адрес и номер телефона моих родителей в Афинах. Забежала в канцелярский магазин, находившийся неподалеку, купила конверт, сунула в него книгу с запиской внутри и опустила в почтовый ящик на двери «Клуба писателей и художников». Я спешила, и на то, чтобы передумать, у меня просто не было времени. Что сделано, то сделано. Под палящим солнцем я взвалила на спину рюкзак и отправилась из Беверли-Хиллз на автовокзал, путь туда был неблизкий.
Мои последние дни в Америке тянулись невыносимо долго. Я побывала в разных интересных местах, но ни с кем более не познакомилась и не подружилась. Чувствовала себя одинокой и несчастной, и не потому что скучала по Джилл, а потому что, жуя мясной сэндвич и картофельные чипсы в «Макдоналдсе» в Сиэтле, я мечтала только об одном — вернуться в Беверли-Хиллз, поужинать в «Бистро», посмеяться шуткам мистера Уайлдера и выпить дорогущего красного вина, зная, что в другом конце зала сидит Аль Пачино с его прекрасной швейцаркой. Путешествие более не радовало меня, ничем и ничуть. Я бы улетела домой раньше срока, если бы мне хватило денег, чтобы поменять билет.
ГРЕЦИЯ
Наверное, это было предсказуемо — то, что я не перестану обращаться с моими дочерями как с детьми малыми, хотя они давно уже выросли, — ведь из истории моего знакомства с мистером Уайлдером в Лос-Анджелесе ясно видно, до чего ребячливой была я сама в возрасте двадцати одного года. Ныне, оглядываясь назад, я понимаю, что мои родители столь же чрезмерно заботились обо мне. Я была единственным ребенком в семье, и жили мы в большой квартире на улице Ахарнон в центре Афин. На улице многолюдной, шумной, провонявшей автомобильными выхлопами, да и больших денег у нас никогда не водилось, но мы были счастливы там и тогда — каждый из нас и все трое вместе, — нерушимо счастливы на протяжении более двадцати лет. Люди, знакомые с Грецией лишь поверхностно, но достаточно осведомленные о военной хунте, правившей страной в то время, удивились бы: как вы могли быть счастливы? На что я бы ответила коротко и правдиво: жизнь шла своим чередом. Обстоятельства должны быть совсем уж плохими, чтобы жизнь остановилась. Внешний мир, мир истории и политики, существовал отдельно от моего внутреннего мира, мира музыки и моей семьи, и эти две сущности никогда не пересекались. Во внешнем мире была стагнирующая экономика, власть военной хунты, политическая цензура, пытки в тюрьмах и концлагерях; в моем внутреннем мире — музыка и смех, домашний уют и вкусная еда и согревающая безоговорочная любовь моих родителей друг к другу и ко мне. Я жила в воздушном шарике счастья и едва обращала внимание на то, что происходит вокруг. Когда в 1973-м взбунтовались студенты Афинского политехнического университета, эти «беспорядки» прошли мимо меня. Когда в том же году мой отец потерял работу, я обрадовалась: теперь папа будет проводить больше времени дома, и даже не поинтересовалась причиной увольнения — отец обозвал Димитриоса Иоаннидиса[18] дураком, коллега донес на него, и на следующий день отца уволили.
У моего папы, человека доброго, отзывчивого и склонного к полноте, было две страсти: классическая литература (которую он преподавал) и греческая выпечка (которой он объедался). Мама преподавала английский в университете, и по умолчанию считалось, что я займусь тем же. Сперва музыка была для меня увлечением, хобби, хотя и весьма страстным. Жили мы на первом этаже, и в нашей квартире стояло пианино, унаследованное отцом от его родителей. Сам он играть не умел, но мама могла, спотыкаясь, сыграть по нотам парочку простых классических пьес, я же нот никогда не учила и никакой теорией не овладевала, но у меня был талант к импровизации, а играла я на слух, даже когда была маленькой девочкой. По греческому радио редко транслировали хорошую музыку, полковничья хунта обожала военные оркестры и псевдонародные бренчания, этим и заполняли по большей части эфир, к недовольству почти всех и каждого. Но дважды в год мама ездила в Лондон и домой возвращалась с пластинками классической музыки, купленными в больших музыкальных магазинах на Оксфорд-стрит, благодаря чему я прониклась любовью к некоторым композиторам — Равелю и Дебюсси, например, чью музыку я слушала часами напролет. Постепенно я наловчилась исполнять упрощенные версии их произведений на пианино, зачастую просто наигрывая мелодию правой рукой и добавляя левой неуклюже взятые аккорды. Что мне больше всего нравилось в этих композиторах, так это их манера избегать пышных, торжественных пассажей, свою музыку они исподволь обрамляли иронией, создавая вселенную, в которой joie de vivre[19] всегда сосуществовала с непреходящей и неминуемой грустью.
Со временем я начала сама сочинять музыку, ориентируясь на моих любимцев. Поначалу я сочиняла для пианино, а затем для пианино и скрипки. Моя подруга Хрисула играла на скрипке, и когда она приходила ко мне, мы исполняли пьесы, написанные мною для нас двоих, а потом записывали наши дуэтики на кассетный магнитофон, поскольку у моих родителей имелся музыкальный центр. Вернувшись из Америки, я написала пьесу для тех же инструментов и окрестила ее «Малибу». Длилась пьеса около четырех минут, и сочинила я ее затем, чтобы освежить в памяти, каково это — сидеть на пляже в Малибу, читая «Федору» с радостным возбуждением и в то же время с чувством утраты, понимая, что врата рая, распахнувшиеся предо мной на несколько часов, заперты на замок и вряд ли я попаду туда снова. Пьеса базировалась на очень простой мелодии, сыгранной с педалированием перемежающихся малых минорных и больших мажорных септаккордов. Ничего особенного в ней не было, но мне говорили, что пьеса прелестная и запоминающаяся, чем я ужасно гордилась. Однако представления не имела, что мне делать с этим моим музыкальным творением. Мысль сыграть «Малибу» на публике или записать в студии мне и в голову не приходила. На кассету в нашем с Хрисулой исполнении я записала музыку лично для себя и, признаюсь, слушала и не могла наслушаться.
По возвращении в Грецию для меня настал трудный период. Университет я закончила, но ни внятных перспектив, ни цели в жизни не обрела. Попробовала преподавать английский, но страшно стеснялась и нервничала перед большой аудиторией, поэтому я давала частные уроки в нашей семейной гостиной. И кроме уроков и моей музыки заняться мне было нечем. Вскоре такая жизнь начала казаться серой и монотонной.
Конечно, я стремилась узнать как можно больше о Билли Уайлдере, но это было непросто. Порою, когда мои дочери были много моложе и мне очень хотелось задать им жару, я рассказывала девочкам о жизни в 1970-х: считаное количество телеканалов и радиостанций, и большинство вещают лишь по несколько часов в день; никакого интернета, никаких социальных сетей; ни мобильников, ни планшетов и ни малейшей возможности посмотреть фильм, если его не показывают в кинотеатре или по телевизору; ни тебе мобильников с коллекцией музыки, ни скачиваний. ни стриминга. Глазки у дочек на лоб лезли, а уважение к родителям пополам с восхищением возрастало многократно, а то: ведь мы с Джеффри сумели выжить, хотя и были лишены самых основных, по мнению девочек, прав человека. Меня же, когда я перебираю в памяти те годы, более всего поражает нехватка свободного доступа к информации. К тому времени, если не ошибаюсь, о Билли Уайлдере было издано три книги. Ни в одном книжном магазине, ни в одной библиотеке Афин этих книг не было, можете мне поверить, ибо я перерыла все магазины и библиотеки. Попадались кинематографические справочники с самыми общими сведениями, Билли в них упоминали, но без подробностей, — впрочем, мне и этого хватило, чтобы осознать наконец, что по какому-то несусветному и счастливому стечению обстоятельств я приволоклась на ужин к режиссеру не просто знаменитому, но чрезвычайно знаменитому. Легендарному на самом деле. А я даже имени его тогда не знала! Я краснела от стыда, припоминая глупости, которые наговорила, и дурацкие вопросы, которые ему задавала, думая про себя, что он похож на университетского профессора или на пластического хирурга.
Впрочем, его фильмы по греческому телевидению все равно не показывали по причине запрета на голливудскую продукцию, отмененного лишь в середине 1980-х. В то Рождество, Рождество 1976 года, мы поехали в Лондон в гости к маминой родне (проживавшей в непритязательном Бэламе, в Южном Лондоне), и я первым делом отправилась в книжный магазин Фойла на Чэринг-Кросс-роуд в поисках изданий о кино. Купила две книги, одна называлась «Киногид Халливелла», другая — «Спутник кинозрителя от Халливелла», и, вернувшись в Грецию, я месяцами, днем и ночью, листала эти справочники, заучивая не только факты, но и отзывы о фильмах. Отзывы отдавали замшелостью, если не ретроградством, для автора тех двух толстенных справочников картин, снятых после 1950 года, будто не существовало; но так ли уж он отличался в этом смысле от мистера Уайлдера, думаю я. Как бы то ни было, к лету 1977-го я помнила названия и год выпуска сотен и сотен голливудских фильмов, пусть даже и не видела ни одного из них.
А жизнь по-прежнему шла своим чередом. Текла в мареве едва выносимой скуки — до тех пор, пока в конце мая 1977-го все резко не переменилось, опять. На последней неделе мая моему отцу позвонила женщина из греческого филиала съемочной группы фильма «Федора» и сказала, что мистер Уайлдер велел ей связаться со мной. Три дня спустя я летела на Корфу.
* * *
На сходку в афинском аэропорту, кроме меня, явились трое. Ассистент режиссера — бородатый длинноволосый парень по имени Ставрос; француженка-блондинка — в чем заключалось ее участие в создании фильма, я так никогда и не узнала; и, наконец, директор картины — женщина на шестом десятке, высокая, надменная, с командирскими повадками, — мне она, если честно, внушала ужас.
Четверых работников для съемок фильма явно маловато.
— Остальные едут из Мюнхена, — пояснила директор.
— Чем они занимались в Мюнхене? — поинтересовалась я.
— Предпродакшеном, целый месяц.
Чем? Я и слова такого никогда не слыхивала.
Моя работа официально сводилась к «услугам переводчика». Мне дали понять, что мистер Уайлдер лично затребовал мисс Фрагопулу на эту должность. Я обалдела. На какой срок меня наняли, спросила я, но определенного ответа не получила; правда, сказали, что съемочная группа вряд ли задержится в Греции дольше чем на две-три недели. Из предосторожности я отменила все мои частные уроки на двадцать один день.
В середине дня мы уже направлялись из аэропорта Корфу в центр города, и я представления не имела, что меня ждет. Начало лета, солнце слепило глаза, а на улице было полно туристов. Неужели мистер Уайлдер собирается снять кусок фильма прямо здесь? Мои спутники упорно помалкивали. Директор картины, водрузив толстую папку на колени, листала бумаги и пыталась делать пометки, даже когда таксист круто поворачивал либо резко тормозил на перекрестке. Двое других пялились в окна, и лица у них были каменными. Как же мне хотелось поговорить с ними, порасспросить, но вопросы замирали у меня на губах.
Таксист высадил нас у отеля «Кавальери», стоявшего на окраине старого города, напротив площади Леонида Влаху, и до моря оттуда было рукой подать. Все пять этажей красивого старого отеля, которым заканчивалась улица, были прочерчены пунктирной линией изящных балконов с коваными ограждениями. И я тут же вообразила себя в номере на одном из верхних этажей, а может, и в крошечной мансарде, где я каждое утро начинаю с того, что выхожу на балкон и под звон церковных колоколов оглядываю крыши старого города и просыпающиеся улицы. Впрочем, если что, обойдусь и без балкона. С меня было бы довольно распахнуть ставни поутру и любоваться насыщенной, ничем не оскверненной синевой небес, вдыхая соленую свежесть морского бриза. «Кавальери» не мог тягаться с «Бистро» в Беверли-Хиллз, но после серого афинского смога, липкого от загрязнений воздуха на улице Арханон, я бы и здесь чувствовала себя как в раю, пусть и иного сорта, чем рай в Лос-Анджелесе.
Когда мы вылезли из такси и направились к дверям отеля, директор картины всучила мне бумажку с адресом, отпечатанным на машинке.
— Что это? — спросила я.
— Место, где вы будете жить, — ответила директор.
— A-а… не здесь?
— Нет. Номеров на всех не хватило.
На моих спутников, однако, хватило, поскольку все они исчезли внутри отеля вместе со своим багажом. Я же, не зная, где находится улица, указанная в бумажке, принялась наводить справки у прохожих. Минут за пятнадцать я дошагала до современного многоквартирного дома в тихом жилом районе на окраине города. Мне предстояло поселиться у мистера и миссис Плумиди, четы пенсионеров и счастливых обладателей маленькой гостевой спальни, выходившей окнами в зеленый дворик. Безмерно дружелюбные, они искренне радовались моему появлению, и им не терпелось узнать как можно больше о фильме. К сожалению, на данном этапе мне почти нечего было рассказать.
Прежде чем распаковать чемодан, я присела на край односпальной кровати и внимательно изучила свое рабочее расписание, которое мне выдали еще в такси. В комнате было невероятно тихо и сумрачно. Пришлось включить лампу на прикроватной тумбочке. К своим обязанностям я приступала в одиннадцать тридцать следующим утром. Предполагалось, что мистер Уайлдер даст два коротких интервью местной прессе и я должна ему переводить. Но упоминалось и мероприятие более раннее — ужин в отеле для актерского состава и съемочной группы в половине девятого нынешним вечером. Я успела спросить у директора картины, приглашена ли я на этот ужин, и она сказала:
— В бюджет фильма не входят расходы на ваше питание, но мы будем не против, если вы придете посидеть с нами.
Я надеялась на несколько иной ответ, но решила, что это лучше, чем ничего.
Памятуя о своем позоре, когда я заявилась в «Бистро» в футболке и джинсовых шортах, я прихватила с собой кое-какие наряды. Мне предстояло ужинать со знаменитыми кинематографистами и кинозвездами, и повторять прежнюю ошибку я не собиралась. Извлекла из чемодана маленькое черное платье, и в восемь часов, повоевав с душем в ванной Плумиди, что поливал меня едва теплой водичкой, но при этом грохотал и гремел, словно группа ударных на генеральной репетиции афинского госоркестра, я надела платье и для пущей нарядности повесила на шею нитку искусственного жемчуга.
— Прекрасно, прекрасно! — провозгласила миссис Плумиди и не выпустила меня из дома, пока не сделала полароидный снимок со мной и своим мужем, а затем проводила меня до выхода на улицу, наказав не возвращаться без двух-трех, по меньшей мере, автографов лауреатов «Оскара».
Для улиц Корфу я была чересчур разодета и по дороге в отель едва ли не на каждом шагу ловила на себе удивленные взгляды, и когда я поднялась по трем ступенькам, что вели к парадному входу в «Кавальери», сердце мое бешено колотилось от смущения и беспокойства. Мужчине за стойкой я представилась членом съемочной группы «Федоры», и он тоже не без удивления оглядел меня с головы до ног, прежде чем объяснить, как пройти к лифту и подняться в ресторан, находившийся на крыше отеля.
В лифте я посмотрела на себя в зеркало. Выгляжу очень даже недурно, подумала я, не хватает только бокала мартини в ладони для полного сходства с киношницей, — но когда двери лифта раскрылись и в слепящем зареве заката я увидела, куда попала, то первым моим поползновением было попятиться и дать деру. Человек тридцать сидели за столиками, и все до единого выглядели более расхристанными, чем самый расхристанный турист. Джинсы, футболки, баретки, тапки, шорты… Официанты сновали между столиками, наливая из кувшинов местное вино, рецину, и подтаскивая на поднятых руках тарелки с традиционными греческими блюдами: мусака, сувлаки, клефтико. Все, казалось, знают друг друга. Все, казалось, чувствуют себя как дома и даже чуть-чуть томятся такой обыденностью. И тут я, в черном коктейльном платьице, с клатчем в тон, топчусь на пороге ресторана под открытым небом, сознавая, что я опять катастрофически неуместна.
Из затруднительного положения меня вывел пробегавший мимо официант, усадив за длинный стол со скамьями вместо стульев, — точнее, втиснув между двумя незнакомцами. Оба были настолько увлечены едой, что, похоже, не обратили внимания ни на меня, ни на мой нелепый наряд. Еда пахла умопомрачительно. Я проголодалась, однако, если я правильно поняла, делать заказ мне возбранялось. Но поскольку никто за мной не наблюдал, я принялась таскать хлеб из корзинки на столе, а когда официант налил мне бокал белого вина, возражений с моей стороны не последовало.
Я огляделась в поисках мистера Уайлдера. Он сидел за столиком в углу напротив в сугубо мужской компании. Был там и мистер Даймонд. Пока я судорожно размышляла, надо ли подойти и поздороваться, мужчина, сидевший по диагонали от меня, произнес:
— Кушать не позволено? Мне тоже.
С «мужчиной» я, пожалуй, погорячилась. На вид он был моложе меня, а длинные светлые волосы и тощая бороденка окончательно убеждали в том, что передо мной юнец. Но у него была приятная улыбка, и он дружески подмигнул мне, отхлебывая вина из своего бокала.
— Мэтью, — представился он, протягивая руку.
— Калиста, — ответила я рукопожатием.
— То есть ты здесь тоже ради халявы, как и я? — спросил он.
— Халява? — Я знала много английских слов, но не это.
— Выпить и закусить за чужой счет. Причем явиться без приглашения.
— Нет, я здесь по работе… переводческой. — И почему у меня всегда такой робкий, извиняющийся голос, когда я говорю о себе, подумала я.
— Ну, тогда ты в полном праве заказывать что угодно, — сказал Мэтью. — Все путем. Да и никто тут не следит за этим.
Что-то в его интонации навело меня на мысль, что он куда лучше разбирается в подобных ситуациях, чем я.
— Ты и раньше так делал?
— Заваливался к киношникам? Бывало. Моя мама… — мотнув головой, он указал на женщину, сидевшую в конце стола, — по гримерной части. Иногда я увязываюсь за ней.
Акцент у него был английский, но мне незнакомый, и я спросила, откуда он. Оказалось, что родился он в Корнуолле. После чего мы с ним мило поболтали о том о сем. Парень был симпатичный — не лишенный чувства юмора, спокойный, уверенный в себе, он забрасывал меня вопросами о моей жизни, и почему-то его любопытство не раздражало. Его интерес ко мне был откровенным и нескрываемым; ни с чем подобным я прежде не сталкивалась. Предыдущие годы в Греции трудно было назвать эпохой сексуального и эмоционального освобождения. Обстановка в стране и обстоятельства в семье, будто сговорившись, чинили препятствия моему общению с противоположным полом, и я толком не понимала, что считать нормальным поведением, а что нет. Например, это нормально, когда приятный молодой человек в паузах между вопросами, а иногда и между словами, разглядывает исподтишка мои обнаженные руки, волосы, линию подбородка, мою грудь? Откуда мне было знать. Я остро чувствовала на себе его изучающий взгляд, и в этом чувстве смятение восхитительно смешивалось с блаженством. Мне был известен расхожий термин для того, чем занимался Мэтью, — «флирт». Но я понятия не имела, как себя при этом вести. Разве что принялась сбивчиво рассказывать о моем знакомстве с мистером Уайлдером и мистером Даймондом в Беверли-Хиллз, и когда, слушая мое бормотание, Мэтью сообразил, что я до сих пор не подошла к их столику и не напомнила о себе, хотя нас разделяло небольшое расстояние, он вытаращил глаза:
— Вперед! Ступай поздоровайся с ними. Не стесняйся.
— Думаешь, надо?
После чего он практически вытащил меня из-за стола, и я послушно зашагала к укромному угловому столику, где сидели мистер Уайлдер с мистером Даймондом и еще четверо неизвестных мне мужчин. Я негромко покашляла и сказала:
— Мистер Уайлдер?
Он оглянулся посреди беседы и, задрав голову, уставился на меня. Одет он был так же, как и в тот вечер в «Бистро», разве что теперь на нем была соломенная шляпа, походившая на обычную фетровую, только с тульей пониже. Позднее я обнаружила, что он редко выходит из дома без соломенной шляпы, каковых у него имелось в избытке.
— Здравствуйте, — откликнулся он, явно не узнавая меня. — Вы кто? И почему, простите за нескромный вопрос, вы одеты как Одри Хепберн?
— Это я, Калиста. Припоминаете? Странная гречанка, заночевавшая в вашей квартире.
— А-а-а… — расплылся в улыбке мистер Уайлдер. — Гречанка-переводчица! Ну почти как в «Шерлоке Холмсе»![20] — Повернувшись к мистеру Даймонду: — Ици, ты помнишь эту даму?
— Разумеется. — Пристроив сигарету у кромки пепельницы, Ици встал и пожал мне руку. — Рад, что вы смогли приехать. Нашего полку прибыло. Прошу, присоединяйтесь к нам.
Сотрапезникам мистера Уайлдера пришлось потесниться, когда к столу придвинули еще один стул, и я уселась между мистером Даймондом и другим мужчиной, которого мне представили как «мистера Холдена, звезду нашей картины».
— О. — Я пожала ему руку, изо всех сил стараясь держаться легко и непринужденно. Я даже, незаметно для самой себя, перешла на аристократический английский акцент и, наверное, уже не только походила на Одри Хепберн, но и говорила как она. — Счастлива познакомиться с вами.
— Взаимно, — ответил он. — Могу я налить вам вина? Если уж мне запретили притрагиваться к алкоголю, я, по крайней мере, за вас порадуюсь.
— Запретили? — переспросила я, когда он наполнил вином чистый бокал, предназначенный для меня.
— По настоянию врача. — Он чокнулся со мной бокалом «перье»: — Будьте здоровы. И добро пожаловать в дурдом.
— В четвертый раз вы работаете над картиной вместе с мистером Уайлдером.
Поскольку фраза не являлась ни спорной, ни вопросительной, он не сразу нашелся что ответить.
— Верно.
— Первой была «Бульвар Сансет» в 1950-м. — В конце концов, стоило ли заучивать наизусть «Киногид Халливелла», если при случае не пускать в ход добытые мною сведения. Да и представится ли мне случай более подходящий, чем этот? — Саркастическая мелодрама, — продолжила я, — местами шедевральная, но слегка затянутая.
Мистер Холден с интересом смотрел на меня:
— Неужели?
Я снова хлебнула вина.
— А затем, конечно же, «Лагерь для военнопленных № 17».
— Было такое.
— Снятый в 1953 году.
— Уверен, вы не ошибаетесь.
— Тонко выверенная смесь из разудалого веселья, насилия и предательства, — сообщила я мистеру Холдену. — По атмосфере изрядно отличающаяся от недооцененных британских фильмов той же тематики.
— Сильно сказано, — отозвался мистер Холден. — Вы способны дать характеристику всем моим картинам? Эй, Билли, — окликнул он режиссера, — у нас тут ходячая киноэнциклопедия.
Вместо ответа мистер Уайлдер спросил меня:
— Не подскажете вашу фамилию?
— Франгопулу.
— Точно. Мисс Франгопулу, пожалуйста, поаккуратнее с рециной. Не хочется, чтобы вы свалились мне на голову в состоянии бесчувствия, как в прошлый раз. Нам с вами работать завтра утром. Что до вас, — он грозно ткнул пальцем в мистера Холдена, — сегодня ложитесь спать пораньше, сделайте одолжение. По-моему, вы не в очень хорошей форме, а завтра я намерен заставить вас побегать.
* * *
Пиарщик киногруппы, договариваясь о двух интервью мистера Уайлдера для местной прессы, назначил встречу с журналистами не ранним утром, но ближе к полудню. К тому времени мистер Уайлдер провел часа два с лишним на съемочной площадке и выглядел весьма довольным собой.
— Итак, мы сняли первую сцену, — сказал он мне. — Начало положено, и путь назад отрезан. Мистер Холден, чего и следовало ожидать от профессионала такого уровня, отыграл превосходно. Вышел из отеля, пересек улицу, сел за столик в сквере и крикнул: «Официант!» Нам хватило одного дубля, и, в отличие от некоторых других актеров, с которыми я работал, он не притащил с собой преподавателя актерского мастерства, который держал бы его за руку и талдычил о приемах глубочайшего погружения в смысл этой сцены. Так что мы все сделали очень быстро, и теперь, пока там перекладывают рельсы для камеры, готовясь к следующей сцене, мы можем поговорить с журналистами. Надеюсь, это не займет много времени.
Каким же он был счастливым, оживленным. С нашего знакомства в Беверли-Хиллз в прошлом году он словно помолодел лет на десять. Глаза его сверкали, а походка была по-юношески легка.
— Мистер Уайлдер, первый журналист уже появился, — сообщил пиарщик.
Бородатый, темноволосый и насупленный парень лет двадцати пяти опустился на краешек кресла, тогда как пребывавший в отменном настроении мистер Уайлдер привольно откинулся на спинку дивана, дымя сигаркой. Мне полагалось сесть на диван рядом с ним, и сидела я с прямой спиной, напряженная, взвинченная. Это был мой первый устный перевод, и я пообещала себе справиться с ним блестяще.
— Первый вопрос, — начал журналист. — В вашем фильме «Дух Сент-Луиса» Джеймс Стюарт исполняет роль выдающегося авиатора Чарлза Линдберга. Входило ли в ваш замысел подвергнуть радикальному анализу фашистские тенденции в Американском государстве?
Я перевела сказанное им настолько дословно, насколько смогла. Мистер Уайлдер метнул на меня вопрошающий взгляд, словно желая убедиться, верно ли я передала суть вопроса, и затем ответил:
— Скорее нет, чем да; знаете ли, я не считаю эту картину политической. Меня более заботило другое, а именно, как показать, чего стоило Линдбергу осуществить свою мечту — перелет через Атлантику.
Когда я перевела его ответ на греческий, молодой человек кивнул и сделал пометку в своем блокноте.
— Линдберг каков он есть — архетип американского самца, чей показной героизм — лишь хитроумная маскировка, скрывающая его глубокие психосексуальные травмы. Вы с этим согласны?
Я опять постаралась перевести как можно точнее. На сей раз взгляд мистера Уайлдера, обращенный ко мне, длился дольше и был даже более вопрошающим.
— Что ж, — ответил он, все чаще затягиваясь сигаркой, — я могу лишь сказать, что мистер Стюарт превзошел сам себя, если у вас создалось такое впечатление. Я, как режиссер, ничего подобного от него не требовал.
Я перевела, и молодой человек, склонившись над блокнотом, нацарапал уже целое предложение. Затем продолжил:
— Фаллическая символика его самолета, «Духа Сент-Луиса», очевидна. Линдберг, по сути, заперт внутри огромного пениса, который несет его вперед к предопределенной цели, и ничего изменить нельзя. А вы, как режиссер, чувствуете себя так же, будучи заперты в вашей собственной маскулинности?
Выслушав перевод, мистер Уайлдер наклонился к моему уху:
— Этот парень, он в своем уме?
— Я просто перевожу слово в слово.
Затянувшись сигаркой раз пять, Билли выпустил облако дыма и сказал:
— Послушайте, вы задали мне три вопроса. Я не только не понял их — несмотря на мою первоклассную переводчицу, — но в придачу все они касаются фильма, который я снял двадцать лет назад. Успеха фильм не имел, мне вообще не следовало его снимать, и с тех пор я о нем ни вспоминать, ни говорить не хотел, и сейчас все, что я могу сказать положа руку на сердце: я бы сжег пленку с этим фильмом, подвернись мне такая возможность. Позвольте спросить, почему вы столь одержимы именно «Духом Сент-Луиса»?
Когда ему перевели вопрос, молодой журналист ответил:
— Из ваших фильмов я видел только этот.
— Прекрасно. — Мистер Уайлдер протянул ладонь журналисту: — В таком случае интервью окончено, и никому из нас более не нужно попусту тратить время. Следующий!
Следующей оказалась дама средних лет в рыжевато-коричневом офисном костюме, и была она намного более самоуверенной — устрашающе самоуверенной; деловито открыв блокнот, она заговорила:
— Мистер Уайлдер, на вашем режиссерском счету двадцать три кинокартины. Вы приехали в Грецию, чтобы снять двадцать четвертую картину. И мы необычайно гордимся тем, что ваш выбор пал на нашу страну. От «В джазе только девушки» к «Первой полосе», от «Двойной страховки» к «Бульвару Сансет», вы перелетали от комедии к трагедии, от сатиры к мелодраме, явив себя мастером любого жанра. Разве можно забыть, сколь великолепно сыграли свои роли под вашим умелым руководством Чарлз Лоутон в «Свидетеле обвинения», Джек Леммон в «Квартире», Одри Хепберн в «Любви после полудня», без вас им бы не достичь таких высот. Сегодня утром я наблюдала, как вы снимаете сцену из вашего нового фильма. Для меня было великой честью и удовольствием наблюдать за истинным гением кинематографа, создающим новый фильм. В процессе съемок вам приходилось время от времени прерывать работу из-за уровня шума на проезжей части. Мой вопрос вот о чем. Дорожные пробки в городе Корфу — серьезная проблема. Что, по-вашему, можно предпринять в этом направлении? Одобряете ли вы предложение мэра Никоса Кандуниаса превратить улицу Академиас в пешеходную и перенаправить транспорт по улицам Наполеонтос Замлели и Мустоксиди, установив одностороннее движение?
Я перевела вопрос. Мистер Уайлдер задумчиво кивнул и стряхнул пепел с кончика сигарки в пепельницу, стоявшую перед ним. Не помню, что он ответил. Помню только, что тогда я впервые почувствовала нечто похожее на жалость к нему.
* * *
Съемки второй сцены, начавшиеся после полудня, доставили мистеру Уайлдеру немало хлопот. Рельсы для камеры тянулись вдоль улицы Никифору Феотоки — шумной торговой улицы и весьма популярной среди туристов, — и поглазеть на съемки собралась большая толпа. Одному из актеров, Готфриду Джону, обряженному в костюм шофера, предстояло выехать на проезжую часть в винтажном «роллс-ройсе». Такой автомобиль и в полной неподвижности привлек бы внимание прохожих. Пока мистер Уайлдер обсуждал с ассистентами, в каком ракурсе «роллс-ройс» выедет на улицу и где остановится, мистер Холден, чей персонаж должен был бежать за автомобилем на своих двоих, стоял в ожидании, прислонившись к стене, в окружении пылких, взволнованных поклонников и зевак. Мне велели находиться рядом с ним и держать этих людей на расстоянии.
— Извините, но никаких автографов, — повторяла я как заведенная. — Мистер Холден готовится к съемкам. — Иногда кто-нибудь из поклонников пытался с ним заговорить, и мистер Холден спрашивал меня, о чем толкует этот человек; отвечала я почти всегда одно и то же: — О том, что видел вас в «Дикой банде»[21].
— Скажите им, что автографов не будет, — наставлял меня мистер Холден.
— Уже сказала, — уверяла я, но люди не желали расходиться.
Наконец мистер Уайлдер подозвал мистера Холдена к себе; стоя около «роллс-ройса», они обсуждали, как будет сыграна сцена. Я не слышала, о чем они беседовали, но разговор их был явно шутливым, они то и дело смеялись как старые добрые друзья.
— Гляньте-ка на этих двоих, — раздался голос позади меня. — Будто две стороны одной монеты. Их прямо-таки водой не разольешь.
Я обернулась — это был мистер Даймонд.
— Такое впечатление, будто они всю жизнь работают вместе, — продолжил он. — Хотя на самом деле в последний раз такое случилось… двадцать лет назад.
— Двадцать три, — поправила я его. — «Сабрина», одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертый. В двух других главных ролях снялись Одри Хепберн и Хэмфри Богарт. Великолепная комедия, хотя и с недостаточно точным подбором актеров.
— Кто бы спорил, — сказал мистер Даймонд. — Кстати, вы делитесь столь охотно собственными мнениями или позаимствованными?
— Я старалась узнать как можно больше о вас и мистере Уайлдере, — не вдаваясь в подробности, ответила я.
— Это многое объясняет, — рассмеялся мистер Даймонд. — Признайтесь, когда вы познакомились с ним в «Бистро», куда пришли со своей подругой, вы и знать не знали, кто он такой, так ведь?
Я тряхнула головой:
Читать бесплатно другие книги:
