Война за океан Задорнов Николай
НОВОЕ ПОРУЧЕНИЕ
— Зима, Николай Матвеевич! Снег валит вовсю, — сказал губернатор.
«Вот почему я спал так крепко», — подумал Чихачев.
Он взглянул в окно. Там бело. Николай Николаевич, видно из вежливости, отвернулся, пока Чихачев надевал сапоги. Неловко перед генералом и вида своего заспанного стыдно. И в то же время очень лестно, что генерал почтил посещением.
А были в этих казенных комнатах нижнего этажа, о которых слышал Николай Матвеевич и прежде, уют и своя привлекательность. Большие окна хороши, и изразцовые печи тоже, тепло, простая, но чистая и строгая обстановка, удобная кровать с накрахмаленным бельем, большой письменный стол с круглыми, точеными ножищами, цветы на лесенке — забота Екатерины Николаевны.
В этих комнатах жил когда-то Геннадий Иванович, он в Иркутске потом женился так удачно. Николаю Матвеевичу сейчас казалось, что ему тоже предстоит пережить тут что-то особенное, может быть, и его ждет свое счастье. Корсаков тут жил, и у него судьба сложилась отлично — в двадцать семь лет полковник.
Оттого, что снег на улицах, в комнатах особенно светло.
— Не только погода переменилась, но и политика! — сказал Муравьев, оборачиваясь. — Прискакал курьер!
«Неужели я колокольцы проспал?»
— Идемте, — дружески сказал генерал, беря Чихачева под руку.
Поднявшись по узкой лестнице с позолоченными рельефами-полубалясинами, Николай Матвеевич услыхал голос Екатерины Николаевны в комнатах левого крыла. Она оживленно разговаривала с прислугой.
— Курьер «из Петербурга… с секретным поручением», — полушутя сказал Муравьев в кабинете. — Предстоит исполнить высочайшее повеление. Мне нужен герой для отважного подвига.
Курьер приехал еще вчера, и Муравьев уж многое обдумал. О многом думал он и прежде, до прибытия курьера.
— Из Кронштадта вышла в Японию эскадра адмирала Путятина для заключения трактата о мореплавании и торговле! Вот вам поразительная весть! Пока идет один фрегат «Паллада». В Англии адмирал купит паровое судно. По прибытии в Восточный океан эскадра должна быть усилена двумя судами: транспортом Российско-американской компании «Князь Меншиков» — он должен пойти на соединение к ней из Ситхи — и вот главное, что касается нас, — нашим крейсером «Оливуцей». Место сбора — Сандвичевы острова.
Мне приказано приготовить для отсылки на эскадру курьера. Но курьеру пока не ехать, а ждать почты на имя адмирала из Петербурга. Пока «Паллада» в Англии, ей могут слать бумаги туда, но когда она уйдет, то почта будет послана через нас. К этому времени могут поспеть важные новости. Видимо, в Петербурге ожидают политических событий и все настороже и начеку. А по получении бумаг из Петербурга — с богом, через хребты и пустыни мчитесь зимним путем на Камчатку. К марту быть там во что бы то ни стало, взять крейсер «Оливуцу» и на нем — в плаванье к Сандвичевым островам.
— Кроме бумаг из Петербурга, — многозначительно сказал Муравьев, прищуриваясь и тычком выкидывая палец, — на имя адмирала пойдут бумаги от меня, в которых я постараюсь объяснить его превосходительству всю суть и огромное значение амурско-сахалинской проблемы. Но на бумаге всего не скажешь. Я решил воспользоваться случаем и отправить курьером человека, который сможет великолепно объяснить все адмиралу на словах. Такой человек у меня теперь есть. Это — вы! Да, мой выбор падает на вас. Вы знаете все не хуже меня и Невельского и, кроме того, вам знаком край и плавание в тех морях. Вы объясните адмиралу все: об Амуре, Сахалине, о проливе, объясните, почему необходимо описать лиман, пролив и фарватеры. Вы сможете быть лоцманом наших кораблей. Надо склонить адмирала к быстрейшему посещению эскадрой лимана и устьев.
Отдавая «Оливуцу» адмиралу Путятину, мы лишаемся нашего единственного военного судна. Но мы должны настоять на том, чтобы вся эскадра послужила нашему делу, чтобы Путятин продолжал то, что начато нами, и занимался бы не только дипломатией с японцами, но и исследованиями у наших берегов. У меня есть сведения, что адмирал Путятин принадлежит к партии графа Нессельроде в Петербурге, он друг канцлера Нессельроде, поэтому, возможно, недостаточно верит в открытия, совершенные вашей экспедицией. Но он прекрасный моряк и благонамеренный человек. Постарайтесь убедить его и доказать истину.
Только вы, с вашим опытом, сумеете за короткий срок добраться зимой до Петропавловска. Итак, вы должны готовиться и ждать почты здесь и с ней и моими бумагами отправиться на Камчатку, взять там «Оливуцу», идти к Сандвичевым островам на соединение с судном Компании, которое к тому времени прибудет туда из Аляски. Будете ждать прихода на Сандвичевы острова эскадры.
От посещения эскадрой Японии, возможно, ожидают выгод акционеры Российско-американской компании. Я убежден, что они хотят открыть новый рынок, чтобы торговать мехами из Аляски, найти им сбыт, так как порты Китая закрыты и возить меха через Кяхту накладно. Конечно, и они не без головы и в будущем, после заключения нашим правительством выгодного трактата с Японией, надеются продовольствовать все фактории Компании, в том числе и Амурскую экспедицию, которую они считают лишь обычной своей факторией, из Японии. Они желают открытия Японии из своих соображений. Об этом разговоры шли давно. Но никто с места до сих пор не трогался. Видимо, произошло что-то, дан какой-то толчок извне! Хотя главный толчок — открытие Амура!
Вы объясните адмиралу, что у нас настоящая торговля с Японией будет, когда присоединим Амур и на берегах разовьется промышленность и землепашество, когда все будет подкреплено по-русски, как следует, своим куском хлеба. В этом — главное. Суть в развитии богатейшей Сибири, из-за чего наш Геннадий Иванович и все вы, его сподвижники, так благородно жертвуете собой.
Чихачев примерно эти мысли о будущем развитии Приамурья уже слышал от Невельского и сам читал в его бумагах, которые не раз переписывал. Разница в том, что генерал говорит лишь о берегах реки, а Геннадий Иванович видит будущее не только на Амуре, но и в южных заливах.
— Невельской будет держать устье, — продолжал губернатор. — Я ободрю его, он воспрянет, когда узнает, что эскадра идет к нему на помощь, и я поддержу его всеми моими средствами. Вы действуйте на эскадре, а я отправлюсь в Петербург и тоже не стану сидеть сложа руки. Вам будут награды и чин!
«Конечно, нелегко в зимнее время добраться до Якутска, а потом в Петропавловск. Но поручение важное, надо постараться. Потом Сандвичевы острова, Япония, — думал Чихачев, — шутка ли! Может быть, в Китае придется побывать. Тропические страны снова!»
И вдруг Николай Матвеевич покраснел. Он вспомнил косу у залива Счастья. Там уж зима, все снегом замело, Екатерина Ивановна все так же жарит рыбу, у нее, верно, ребенок. Геннадий Иванович, может быть, опять ничего не дождался, сидит в ватной куртке за чертежами и картами терпеливо, или бежит на лыжах по лиману, заменяя заболевшего офицера, или опять с топором работает в сарае, строит новое судно. Дмитрий Иванович даже как-то съязвил, что, мол, не на Петра ли Великого хочет походить… Голод, верно, все тот же в экспедиции, свежего ничего нет, если китобои не привезли. Впрочем, нынче, верно, рыбы запасли, составили артели, как Парфентьев говорил. Где же Коля Бошняк? Неужели он в Де-Кастри зимует? Был ли он в Хади? Если не ехать в Петербург, то надо возвращаться в экспедицию!
— Николай Николаевич, — горячо сказал Чихачев, краснея до корней волос, — честь очень велика, каждый охотно отправился бы. Но я желаю вернуться в экспедицию!
— Как? Я поражен.
— Мой долг быть там. Ваше поручение охотно исполнит любой из офицеров.
— Николай Матвеевич, — с ласковой укоризной сказал губернатор, — это ваш долг! Кроме вас, не может никто. Вам неловко перед товарищами по экспедиции? Напрасно! Именно для них вы сделаете больше, если добьетесь содействия Путятина. Эскадра может сделать все описи и промеры и поможет экспедиции. У адмирала будут паровые средства. Надо эту эскадру к нам! Помните: в случае, если они подойдут к нашим берегам, то поступают в мое ведение. Поймите меня верно. Ваша помощь экспедиции будет неоценима! Мы должны с вами указать этой экспедиции верную основу. Кто может это сделать? Конечно, ваше поручение желал бы исполнить каждый. Но никто не сможет! Только тот, кто сам геройски жертвовал собой! Вы один из тех, чьи имена принадлежат истории. А вы хотите обратно на устье! Вот теперь, по всем признакам, в Европе ждут войны! Поэтому все осторожности! Экспедиция пошла, несмотря на это! В канун войны можно ли поручение мое к адмиралу сравнивать по значимости с разъездами на собаках по приказанию Невельского к гилякам и маньчжурам, как бы важно и трудно это ни было! Невельской там прекрасно управится, хоть и трудно ему без вас. Я еду к государю! Вы — третий, кто все решит. Об экспедиции я позабочусь. Я пошлю туда продовольствие любыми средствами. Я поддержу Невельского при первой же возможности. У меня двадцать пять тысяч войска. Я строю пароход на Шилкинском заводе. Это сила, и при первой возможности я пущу ее в ход.
— Но как можно послать продовольствие? Ведь сейчас зима.
— Для губернатора не существует невозможного! — с пылом ответил Муравьев, вскидывая руку над головой, хотя отлично понимал, что теперь уж поздно. — Стада оленей погоним из Аяна! И вы со спокойной душой отправляйтесь на подвиг, на большие океанские пути! В этом — великий смысл появления эскадры. Я не оставлю экспедицию. В Петербурге ударю во все колокола! Подниму на ноги всех. Повторяю: мы должны дать эскадре свою цель! Вы — спаситель Японской экспедиции. Я уверен, что в бумагах, которые я жду из Петербурга, мне будет прислано предписание дать лоцмана адмиралу Путятину.
«Если в самом деле Амурская экспедиция будет снабжена, то я смею отправиться, — думал Чихачев. — Командировка, предложенная Муравьевым, во всех отношениях очень заманчива».
— Будет время, вы еще вспомните меня! В ваши годы такое поручение дается не зря! Помните, что великие адмиралы и морские министры тоже были когда-то мичманами. Кстати, со дня на день я жду бумаги, и вы — лейтенант!
— Скажу откровенно, ваше превосходительство, — снова вспыхнул Чихачев, — я бы охотно. Но мне стыдно перед Геннадием Ивановичем и товарищами.
— А вам не стыдно будет перед Россией?
Очень лестно! Да беда, Николай Матвеевич замечал, что и у Муравьева на словах одно другому иногда, кажется, противоречит. То губернатор хотел повернуть неверную политику правительства на верный путь и для этого слал его к Путятину, то говорил, что за каждым шагом Чихачева будут смотреть из царского кабинета, — значит, это как бы желание государя.
А Муравьев стал говорить, что, конечно, заключить трактат с Японией важно для России и что одно другому не помешает, он сам восхищен, что русские высадятся в Японии.
— Вы сумеете объяснить! Никто другой! Вы выстрадали Амур! А что касается Геннадия Ивановича, то он будет ждать Японской экспедиции, как манны небесной. Ваши же товарищи поблагодарят вас!
Екатерина Николаевна вывела отличные нарциссы. Они впервые зацвели.
Она вела мужа по домашней оранжерее, и каждый из них говорил про свое. Она — про цветы, он — про политику. Оба слушали со вниманием и не перебивали друг друга.
— Про Путятина говорили, что ханжа, узкий человек, приятель с Нессельроде, потому, верно, и послан. Если бы Путятин мог взять в свои руки то, с чем не справляется Геннадий Иванович! Ведь экспедиция Невельского почти обречена.
— Ты сказал это Николаю Матвеевичу перед отъездом? — отвлекаясь от цветов, спросила Екатерина Николаевна, хмурясь, и слегка скуластое лицо ее приняло сильное выражение, как бы побуждающее мужа к энергичным действиям.
— Конечно, не старался его разочаровать слишком, — уклончиво ответил он. — Пусть обрушится на адмирала со всей страстью и надеждой! Геннадий Иванович займет Сахалин, Путятин станет перед свершившимся фактом.
Чихачев уехал успокоенный и умиротворенный. Муравьев перед отъездом показал ему бумаги с приказаниями о снабжении экспедиции Невельского.
В пути он часто думал, что увидит Японию, проведет суда в устье реки, явится перед Геннадием Ивановичем и Екатериной Ивановной. Постарается объяснить все адмиралу.
Страшная нынче зима, в самые трескучие морозы приходится ехать, но у Чихачева одежда отличная, продовольствие с собой и вино, всего взято с избытком. Проводники отличные. Упряжки меняются часто, и все время едешь на свежих собаках. А впереди — океан, тропики. Он помнил, как океан ревет и мечет алмазные тучи.
Зимними вечерами, сидя у себя в кабинете после прогулки, не раз думал Муравьев о том, что положение экспедиции на устье Амура в самом деле тяжелое.
«Матросы бежали к китобоям. Чихачев уверяет, торгаши распространяют слухи, будто бы придут маньчжуры и всех вырежут, очень упрямо это держится среди наших команд, и что те, кто чем-либо недоволен, всегда твердят об этом. Ужасное положение у Геннадия Ивановича. С женой, с ребенком, людей горсть… Вокруг — гиляки».
Муравьев очень основательно выспросил Чихачева о каждом пункте письма Невельского, переписанного и разбитого на пункты трудолюбивым и дельным Мишей.
Чихачев был доведен до такого состояния, что под конец стал совершенно откровенен. Это далось нелегко. Он настоящий ученик Невельского, и тот может гордиться. Клялся, что все, о чем пишет Невельской, — истинная правда.
Муравьев решил сказать государю на аудиенции, что канцлер Нессельроде, пресекая действия Амурской экспедиции и ослабляя ее, сам внушает маньчжурам то, чего нет. Он провоцирует их. Конечно, все это надо изложить в соответствующей форме, но суть остаться должна!
Муравьев написал Невельскому, что едет в Петербург, что в пятьдесят третьем году сплава войск и снаряжения по Амуру быть не может и что надо быть готовым к этому, но что в пятьдесят четвертом году сплав будет обязательно.
Главной силой, которая лучше всех транспортов с провизией и людьми должна была подкрепить железную волю Невельского, будет известие о том, что к нему идет эскадра. Муравьев не писал, что она идет в Японию. «Я не имею официального известия о подробностях назначения этой эскадры», — написал губернатор, но сообщал, что решено определенно, что она войдет в Амур с юга, через пролив, что в составе ее паровая шхуна, которая присоединится к эскадре в Англии. А уж он сам должен понять, что эскадра будет в пятьдесят третьем году, и если нынче осенью не напали на их экспедицию, то теперь она спасена. Придет эскадра, будет и охрана, и средства для описи, и все, все, что желает Невельской.
«Я ожидаю самых благоприятных последствий от путешествия адмирала», — писал он.
В канун отъезда Муравьева в Петербург пришла почта из Аяна. Опять письмо от Невельского. Оно начиналось: «Невозможно выразить на бумаге, что с нами делают. Писать — значит раздражать ваше превосходительство. Бог с ними и господь с нами!»
«Ужасное письмо! Но, слава богу, никакого на них нападения! Продуктов на зиму не хватит, парохода нет… Все это я предвидел и об этом представлю государю. Пока ничего нельзя переменить».
Наутро Муравьевы уезжали в Петербург. Николай Николаевич был очень мрачен.
— Я уж не вернусь больше сюда служить, — как бы по секрету сказал он еще три дня тому назад Бернгардту Струве — своему чиновнику.
Екатерина Николаевна, высокая, оживленная, со здоровым цветом лица, вышла из дворца на снег сияющая и счастливая, в легкой собольей шубке. За два месяца, что прошли с тех пор, как государь повелел мужу быть зимой в Петербурге, ее Николай не раз говорил: если в столице не согласятся на все, что он потребует, то, испытав все средства борьбы, он уедет из Иркутска. России служить честно нельзя! Тогда — в Париж! А если все благополучно будет — обещал исхлопотать отпуск с правом выезда за границу.
На возке огромная труба, и она дымит. Эта карета зимняя, на полозьях, длинная, спальная, в ней широкие скамьи, как диваны — ложись и спи, как дома. Труба от печи так высока, что искры не падают на кожаный верх. Правда, он сделан мехом внутрь. Это целый домик для Екатерины Николаевны и Николая Николаевича. Даже есть маленький туалет, как в вагоне.
Струве тут же, суетится, помогает усесться. Муравьевы едут в трех экипажах. С ними адъютант, повар, слуги.
— С богом! Счастливого возвращения, Николай Николаевич.
— Вряд ли! Вряд ли я вернусь… — обнимая Струве, повторил ему на ухо генерал.
Чиновники и офицеры толпились на снегу.
— Прощайте! — Сияющее лицо Екатерины Николаевны появилось за стеклом. Видна маленькая ручка в перчатке и милая улыбка, локоны. «Как она величественна», — думает Струве. Бернгардт собирался жениться. Его будущая жена — баронесса Розен, она во всем будет брать пример с Екатерины Николаевны, так решил Бернгардт. И сам Струве во многом подражает Николаю Николаевичу и теперь выглядит совершенно русским барином.
Снег заскрипел, возки тронулись. Труба дымит, словно идет паровоз.
Муравьев сидит рядом с женой. Вчера он пил вечером ромок… Почти не спал всю ночь. «Скажите милостиво, что это значит? — писал Невельской. — Я, право, не постигаю… Я теперь замолчал и более ни строчки…» — «И дерзко, и грубо. Обидно получить такое письмо. А что я могу сделать, когда кругом воры, негодяи, когда воруют, моих распоряжений никто не исполняет под тысячью предлогов…» Муравьев достал письмо из кармана, куда спрятал его, как школьник, получивший строку от возлюбленной… «Научите меня: что и как делать?» — «Чему я могу его научить! Я ответил правильно: «Терпение и спокойствие прежде всего!» Пишу в конце письма, что великий князь Константин ныне товарищ министра и управляет, по сути дела, морским ведомством и что я еду туда, что я не забуду, я спешу… Сам же Невельской виноват: нельзя же без конца все строить несбыточные планы и требовать невозможного».
Глава двадцать третья
ТРОПИКИ
Странный остров: ни долин, ни равнин, одни горы.
Там ожидали нас: корвет из Камчатки, транспорт из Ситхи и курьеры из России…
И. Гончаров. Фрегат «Паллада»[27]
«Рай тут земной, особенно после года, проведенного в Амурской экспедиции. Послал же бог счастье и отдых! — думал Чихачев, глядя на гористые берега островов Бонин-Сима с борта «Оливуцы». Когда зимой прошлого года в один из длинных январских вечеров в домике у Невельских зашел про эти острова разговор, не думал Николай Матвеевич, что самому придется вдруг тут побывать. — Как тут легко и просто жить!» Вспомнился разговор, что адмирал Литке советовал снабжать Камчатку всем необходимым отсюда, устроить здесь фермы, разводить скот, сеять. «Вот планы были! Геннадий Иванович иначе как с бранью их не поминал, хоть и уважает своего учителя. Место благодатное, да как отсюда снабжать во время войны, когда кругом англичане? Да и зачем это, когда из Сибири сможем привезти все необходимое, если разрешат плавание по Амуру. Чего бы проще, казалось! Так нет: мечтали устроить для кормления Сибири фермы на островах Бонин-Сима! Вот и бранит Геннадий Иванович ученых!
Впрочем, может быть, есть какие-то иные, высшие соображения, почему и Путятин идет сюда, а не на Гаваи. Неужели он хочет здесь нашу колонию со временем образовать? Скорее всего, не рискнул идти вокруг Горна. «Паллада» — судно старое ведь и гнилое».
Скалы с пышными лесами полукругом обступили бухту. Под ними раскрылась веером широчайшая ровная отмель. Бухта ограждена от океана тянущейся с мыса на мыс проредью больших и малых камней, накиданных природой. Зеленые волны, почти невидимые вдали, подходя, на камнях вдруг поднимаются во весь рост, выскакивают с бешенством, все в пене, и перемахивают в бухту вместе с облаками брызг.
Весной, когда льды разошлись в большой Авачинской губе, губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко, желая ускорить ход дела, поставил команду порта прорубать канал во льдах ковша для вывода «Оливуцы».
Вскоре Чихачев плыл к югу в обществе старых своих сослуживцев… Встреча с кораблями Путятина назначена была на Сандвичевых островах. Туда же для усиления эскадры должен подойти с Аляски транспорт Российско-американской компании «Князь Меншиков», с тем чтобы адмирал явился в Японию не с двумя судами, а с целой эскадрой.
Но на Гавайских островах эскадры не оказалось. Получено было от Путятина письмо из Англии. Он шел вокруг мыса Доброй Надежды и назначал свидание в порту Ллойд на островах Бонин-Сима.
На «Князе Меншикове» прибыли с почтой курьеры из Петербурга. По случаю ожидаемой войны следовали они через Америку. Лейтенант Кроун оказался знакомым Николая Матвеевича.
Американский коммодор Перри с эскадрой из четырнадцати судов, из которых чуть не половина пароходы, уже прошел к берегам Японии, чтобы потребовать там заключения трактата о мореплавании и торговле и открытия японских портов для всех европейских наций. Среди шкиперов и торговцев только и разговора было, что про эту эскадру. О ней пишут во всех газетах.
Курьеры также сообщали об этой армаде любопытные сведения. Американцы провожали ее с энтузиазмом, и по всей стране происходили патриотические манифестации.
Второй курьер, дипломатический чиновник Федор Николаевич Бодиско, — совсем еще молодой человек, как и сам Чихачев. Оказалось, сын бывшего русского посланника в Вашингтоне, вырос и воспитан в Америке и сам поэтому производит впечатление совершенного американца, в хорошем смысле слова. Держится просто, с достоинством. Тому, что Чихачев рассказал про действия в Приамурье, придал, кажется, какое-то особое значение. Вид у него был такой, словно его осенило, как будто вдруг для него решилась задача, с которой он давно не мог справиться. Задал несколько вопросов, но сдержанно, словно не желал прежде времени обнаруживать интереса. Либо беспокоился, не дутое ли это все, может быть знал, как у нас дела делаются. Вообще с ним невольно чувствуешь себя как с иностранцем.
«Красив и молод!» — думал Чихачев, возвратившись на «Оливуцу» после первой встречи. Хотелось бы подружиться. Впрочем, неудобно это выразить. Николай Матвеевич и сам держался с достоинством и сразу не сходился, как бы ни нравился ему человек.
Право, американец, но не похож на тех, что шляются у побережий Охотского моря. Там само слово это понимается как пугало.
Черноволос, высок, голубоглаз, кровь с молоком, пышет здоровьем. В нем чувствуется дух республиканский во всем, какие бы ни были его убеждения. Видно по человеку, что вырос в иных условиях, смотрит прямо, просто, с оттенком трезвой смелости. Чиновник, а нет в нем ничего чиновничьего. Один вид его — пропаганда республиканских идей, да и только. Жизнь, конечно, совершенно не так сложилась, как у Николая Матвеевича, таких тягот он не испытал, да и не знает, каковы они. Тем не менее никакой неприязни к себе он не вызывал.
Встречался еще с ним Николай Матвеевич и заметил, что Бодиско в восторге от Америки, может быть влюблен в нее, но предан России искренне и горячо, желает в душе чего-то, что сказать неудобно, либо… несбыточно.
Говорил много о торговле и о промышленности в Америке, о том, что большое будущее принадлежит акционерным обществам. Все запоминалось. Говорит всегда так спокойно, холодновато даже, но серьезно и значительно. Про Амур только один раз спросил, установлено ли сообщение по реке с устьями, и, узнав, что нет, более не поминал.
«А что-то на нашей косе? — думал Чихачев, оставаясь один и глядя на волны, что бьются во время прибоя на рифах. — Дочь или сын у Геннадия Ивановича и Екатерины Ивановны? Екатерина Ивановна хотела дочь. Доставил ли Кашеваров для экспедиции продовольствие осенью? Были ли еще суда? Как зима прошла? Пошла ли экспедиция в гавань Хади?»
Сами мысли эти не вязались с той роскошью и благодатью, которая была разлита вокруг в природе и такое влияние имела на всех окружающих, за исключением матросов, которых школили и тиранили, как обычно, не давая им опомниться, заставляя делать зачастую ненужные дела: драить без конца палубу или медь, только бы не сидели без дела.
Чихачев не представлял себе, что за личность адмирал Путятин и как он встретит. Как-то странно адмирал действует! Ведь американцы уже пошли в Японию. Зачем же наши ходят в Манилу, на Яву и еще куда-то? Не зря ли теряют время? Знакомятся? Ждут, что американцы первые явятся, да и покажут себя во всей красе? А мы пойдем с целями более гуманными, и разница будет видна. Если так, то, во всяком случае, эскадра должна прежде всего пойти туда, где самое важное: к Геннадию Ивановичу, на Амур, помочь там и, основываясь на открытиях, совершенных экспедицией, продолжать ее дело, описать свои гавани, изучить фарватер. Одновременно действовать в Японии. Снестись с Муравьевым и действовать сообща. Как, верно, обрадуется адмирал, узнав о наших открытиях. Но неужели и тут скажутся отзвуки той ужасной интриги, что ведется в Петербурге между партиями?
«Торговля и договоры с Японией нужны. Это счастье, если с ней и с Китаем у нас будут естественные и правильные отношения.
Но прежде всего надо свои позиции укрепить. Это важней, чем знать, какие силы у европейцев на Яве и Маниле. А у нас в Приморье вот-вот все может на волоске повиснуть».
Но вот в море видны очертания двух судов. Какой вид торжественный! Да, волнуешься, ожидая. Опытный глаз сразу различает: фрегат и шхуна. Идут гордо и величаво, под всеми парусами. Сердце застучало у Николая Матвеевича, когда стих грохот якорей и цепей в бухте и пришло время отправляться на «Палладу».
Хотелось бы с Федором Николаевичем кое о чем посоветоваться, да не следует выказывать себя неопытным. С «Оливуцы» отправились Чихачев и Назимов[28], с «Князя Меншикова» — капитан Фуругельм и оба курьера — Кроун и Бодиско.
На «Палладе», как кажется Чихачеву, вид у матросов бравый, рослые все, плечистые, один к одному. Офицеры обступили прибывших. Объятия, расспросы. Выстроился караул, оркестр из четырнадцати трубачей. Вышел адмирал…
«Паллада» и шхуна «Восток» только что из Сингапура и Гонконга. В каютах у многих — обезьяны, попугаи и еще какие-то птицы. Масса китайских безделушек. Чучела черепах, змей и разных экзотических зверей.
Офицеры были очень благодарны всем трем курьерам, что с разных сторон привезли письма. С большим интересом слушали новости.
Политические новости более чем полугодовой давности, привезенные Николаем Матвеевичем из Иркутска через Камчатку, давно устарели. Еще на Сандвичевых, едва он выложил их, раздались веселые замечания. Но с тех пор события в Европе пошли еще дальше. Никто из курьеров, например, ничего не слыхал о неудаче чрезвычайного русского посольства в Турции[29]. Князь Меншиков, оказывается, взял обратно свои грамоты и покинул Турцию. Английская печать резко винит Россию в желании властвовать на Ближнем Востоке. Английский флот стоит в проливах. Тучи сгущаются, и вот-вот может вспыхнуть всеевропейская война.
После Англии «Паллада» побывала на островах Зеленого мыса, на Мадейре, на Капском мысу, в Гонконге, Шанхае. Офицеры всюду съезжали на берег, жили в лучших гостиницах, обедали в лучших ресторациях, с лучшими винами, ездили на загородные прогулки в отличных экипажах, привыкли к изобилию всяческих благ земных, к обществу благородных английских дам и девиц… Насмотрелись на цветных красавиц…
Несмотря на показавшуюся Чихачеву склонность палладских офицеров к сибаритству, тут все приведено в боевую готовность, это сразу заметно. И все эти молодые люди, конечно, готовы будут сражаться с отвагой.
— Что дальше? — спрашивали офицеры Чихачева. — Что будем делать в случае войны? Вы говорите, в Амур?
Чихачеву обидно. Русские офицеры с такой холодностью судят о том, что должно составлять предмет их гордости. Каково видеть скуку, которая охватывает этих отважных молодых людей при одном упоминании об Амуре!
«Легко сказать Муравьеву, чтобы я убедил адмирала!»
Курьеров пригласили к адмиралу. Как только Бодиско, задержавшийся несколько на палубе с капитаном «Паллады», лысым, молодым еще человеком, вошел в адмиральский салон, все невольно посмотрели на него.
И его ловко сшитый красивый темный костюм, подчеркивающий рост, стройность, красоту сильных ног, и лакированные туфли с обрубленными носами, и его многочисленные брелоки на жилете на обводной цепочке, а главное, спокойное, сытое, тонкое, но сильное лицо с густыми черными бровями, пышный шелковый шарф под белоснежным большим воротником, черные кудри, свободно вьющиеся, — все обращало на себя внимание и было необычным для чиновника. При всем том он был безукоризненно вежлив со всеми и почтителен с адмиралом. За обедом, разговаривая с ним, смотрел прямо, ровно, без тени подобострастия. Путятин — с усами по углам рта, прямые волосы зачесаны на сторону на пробор и чуть завиты.
Знаменитый писатель Гончаров, который в качестве секретаря посольства идет на «Палладе», что-то не появился. Говорят, у него нога болит.
Рассказы Федора Николаевича живо захватили всех. Бодиско быстро овладел за столом всеобщим вниманием.
«Америка и Америка, — подумал Чихачев. — Все про нее!»
Федор Николаевич серьезно и обстоятельно рассказывает подробности об эскадре Перри, о нем самом, о его офицерах, об энтузиазме, с которым американцы отправляли эскадру. Говорит веско, спокойно, без тени угодничества или восторга от присутствия адмирала.
«Но, господа! — хотелось крикнуть Николаю Матвеевичу. — Не будьте слепы. Что Америка, когда у нас есть своя Америка! Поглядите на Сибирь! Каков климат там, каков народ! Что за прелесть будут порты, да надо бухты исследовать, побережье занять. Займитесь этим, Христа ради! Разве это непонятно? Что же восхищаться Америкой, а пренебрегать тем, что есть у нас. Ведь все с малого начинается. Неужели вы не в силах увидеть в нашем зародыше — в экспедиции — великое дело? Ведь сам Бодиско, кажется, просветлел, как я ему сказал…»
Федор Николаевич ни словом не упоминал о Приамурье, не сказал: «Господа, обратите внимание на все, что скажет вам лейтенант Чихачев, присланный из Сибири. В руках экспедиции, в которой он служил, ключи к нашему будущему. Американцы уже теперь более, чем вы, заинтересованы будущим развитием на нашем побережье…»
Но Бодиско не сказал ничего подобного, может быть, имел в виду в будущем сказать.
У Николая Матвеевича вспыхнуло какое-то чувство, похожее на ревность. «Мы там старались в тяжелых условиях… Впрочем, кому тут до этого дело, и поминать нельзя, это непонятно».
«Ах, он сын посланника?» Николай Матвеевич в стороне скромно держится, но ведь он сын богатейших родителей, наследник одного из крупнейших в России состояний. Он вспомнил это сейчас с гордостью.
«Мое богатство я могу поставить себе на службу не хуже любого американца».
Он почувствовал себя членом этого общества, откуда его желали вытеснить, а он совсем не желал уходить. Он понял — нельзя позволить наступать себе на ногу, надо постоять за себя. И что он отстал, конечно, почувствовалось сейчас, но при желании мог бы ни в чем не уступать этому блестящему молодому человеку.
Опять слушая рассказы Бодиско, он подумал вдруг: «Да разве я не могу составить акционерного общества для разработки богатств Сахалина? Да, я могу своими личными начинаниями пробудить край. Надо бы с Геннадием Ивановичем посоветоваться. Что бы он сказал об этом?» Но на другой день, когда срочно пригласили к адмиралу, он почувствовал, что уж идет туда не в прежнем боевом виде, а ослабленным. Боевого духа, с которым он намеревался доказывать все адмиралу, не было, и это поразило Чихачева. Он подумал: «Неужели я безволен?»
Он подумал, что сегодня, видимо, адмирал заинтересовался письмом Муравьева, желает поговорить с курьером. Решили посвятить ему время и позаниматься как следует, после того как сначала перечли главное — петербургские бумаги. Решительная минута настала. Николай Матвеевич взял себя в руки.
Прибыв на фрегат, он услыхал в салоне адмирала пение священника, потом хор.
— Это у нас каждый день! — шепнул Николаю Матвеевичу молоденький мичман, заметив его расстроенный вид.
Чихачев вошел осторожно, как в детстве в церковь. Все офицеры и сам адмирал — с постными лицами, совсем не похожие на вчерашних. Служил иеромонах. Пел хор из матросов. Офицер управлял им.
Когда обедня закончилась и все разошлись, адмирал ушел отдыхать.
Чихачев отправился к себе. Под вечер, солнце еще не заходило, его снова вызвали на фрегат.
Глава двадцать четвертая
ПУТЯТИН
За длинным полукруглым столом целый военный совет.
— Отправляя эти бумаги, в Петербурге, конечно, не могли знать о происшедшем позже почти полном разрыве с Турцией и об угрожающей близости войны. Его высочество предписывает нам воспользоваться сведениями, которые доставлены ему из Восточной Сибири, о доступности устьев Амура с юга, из Японского моря. В случае возникновения опасности наша эскадра, по этим сведениям, может быть введена в реку. Нам предлагается установить там связь с нашими постами.
Так говорит адмирал Путятин, обращаясь то к командирам своих кораблей, то к своему секретарю, писателю Ивану Александровичу Гончарову.
Чихачев посажен прямо напротив Путятина и может разглядеть всех как следует.
Путятин сидит прямо в широком кресле, во главе большого стола. За его спиной угол с иконами.
По правую руку сидит капитан Константин Николаевич Посьет[30], такой же сухощавый, как адмирал. Чихачеву вчера сказали, что Посьет — знаток голландского языка, а японцы знают по-голландски, так как в Нагасаки у них голландская фактория, единственное поселение европейцев по всей стране.
Рядом с Посьетом знаменитость — писатель Гончаров, широколицый, с густыми черными бровями и светлым взором.
Лысый краснолицый капитан «Паллады» Уньковский[31] сидит на другом конце стола. Рядом с ним командир паровой шхуны Воин Андреевич Римский-Корсаков, высокий, с открытым лицом, видно лихой моряк. Это старый приятель и сослуживец Геннадия Ивановича. Он так и ест Чихачева глазами. Еще вчера подумалось, что так смотрят, когда желают поближе познакомиться.
За этим же столом командир «Оливуцы», на которой прибыл Чихачев, — лейтенант Назимов, и командир «Меншикова» лейтенант Фуругельм.
Адмирал стал расспрашивать Чихачева. Николай Матвеевич сразу заговорил с жаром.
Путятин иногда сухо покашливал, выражение лица его менялось, он слушал с таким видом, словно хотел посторониться, как будто неслись и пылали скачущие кони и надо было переждать, перетерпеть пыль.
— А-а, так вы сами служили в Амурской экспедиции у Муравьева? — спросил адмирал.
Вопрос и небрежный тон, которым он был задан, обдали Чихачева как холодной водой. Казалось странным, что адмирал так спрашивает, ведь в бумагах, только что им прочитанных, губернатор просит адмирала посетить и по возможности описать устье Амура. Посылается офицер для проводки судна, знакомый с лиманом. Когда, явившись на судно, Чихачев с Назимовым представились на юте адмиралу и потом на обеде, Путятин был довольно внимателен к тому, что говорили.
Чихачев отбросил чувство неловкости, помня, что от того, как он поведет себя, зависит судьба его товарищей.
Путятин заерзал в кресле. Скуластое лицо его выразило беспокойство, и взор, до того мягкий, вялый и довольный, стал колюч и зол.
Путятин и прежде не раз слыхал, что порты наши должны быть соединены надежным путем по рекам с развитыми внутренними областями России.
Теперь он получил приказание великого князя установить связь с Амурской экспедицией, что необходимо особенно на случай войны, — и принимал его как должное. Конечно, очень удобно укрыть эскадру в лимане. Но это только временное укрытие. А все планы Муравьева и радужные надежды его сподвижников, прозябавших, видимо, на неудобных устьях, адмиралу казались недостаточно основательными.
Японскую экспедицию, значение которой всемирно велико, Муравьев желал впутать в свои губернские дела.
Путятин прибыл с важнейшим поручением. Он должен открыть Японию для русских. Во время переговоров с японцами он намекнет, что в случае беды и опасности от американцев Россия подаст помощь. Японцы в свое время закрыли двери под носом у посла Рязанова[32].
Нужна гавань на побережье вблизи Японии и Китая. Эту сторону деятельности Амурской экспедиции адмирал из очень многих, одному ему известных обстоятельств мгновенно понял и принял, а, как можно понять из рассказов Чихачева, Муравьев ее еще не принимал. А Путятину она как раз представлялась единственно полезной.
— Уголь нашли? — вдруг тонким голосом спросил адмирал, вытягивая руки.
— Да, ваше превосходительство!
Судя по тому, что говорил курьер о Невельском, у которого он служил, и что пишет о нем Муравьев, из этого капитана тщатся раздуть важную особу. Конечно, и тут рука Муравьева!
— А вы знаете, — перебил адмирал Чихачева, — что Невельскому не очень доверяют в Петербурге? И вы не очень доверяйте, когда он станет доказывать, что у него уголь и золото! Уголь! Конечно, хорошо бы… Но…
Чихачев был в том задоре, который еще не успели тут укротить.
— Ваше превосходительство! — ответил он, слегка улыбаясь. — Как же я могу не доверять капитану Невельскому, когда я сам видел уголь.
— Вы видели угольные пласты?
— Я видел бухту, где уголь лежит на отмелях. А также видел уголь, привезенный оттуда, и сам слышал от мичмана Бошняка и его казака, который повсюду находил уголь. Позже я слышал подтверждение всего этого от поручика Воронина. А потом я сам рубил этот уголь на Сахалине.
Писатель Гончаров быстро взглянул на адмирала и чуть заметно улыбнулся, как подчиненный, когда давно досаждавшего начальника невзначай, но больно уязвит кто-то посторонний. В то же время во взгляде Гончарова все время были та самостоятельность и высота, которой нет у подчиненного чиновника. Рассказы Чихачева он слушал с большим интересом и проницательностью, как бы посылая ему взором безмолвное одобрение.
— Ну, что вы! Какой там уголь! — коротко махнул своей длинной рукой адмирал.
— Уверяю вас, ваше превосходительство. Целые скалы. Отличный. Не хуже кардифского. Будучи на Сандвичевых островах, я прочел в американской газете, которую я доставил сюда, что на Сахалине есть уголь. Американцы знают об этом, заинтересовались этими залежами, и, по сведениям, которые открыто и публикуются, коммодор Перри часть эскадры отделяет для обозрения берегов Сибири и Сахалина.
Адмирал замер, подняв брови. «Ах, в американских!» — как бы говорило выражение его лица.
— Ваше превосходительство, Сахалин не принадлежит Японии.
Тут голова у Путятина затряслась.
— Я сам знаю, что не принадлежит!
— Я был на Сахалине. Японцы, конечно, постараются захватить его и…
— И? И? Ну, и? — замахал руками и завизжал Путятин.
Путятин молча несколько раз махнул рукой, как бы предваряя попытки Чихачева снова заговорить. Потом адмирал встал. Лицо его стало строгим и серьезным. Кивком головы он дал знать присутствующим, что этот разговор окончен и он отпускает всех. Взглянул на Чихачева, как бы показывая, что прощает его.
С адмиралом остались Посьет и Гончаров.
«Комик какой-то», — выходя, подумал Чихачев.
Чихачеву не удалось сказать всего, что надо было.
А уже наступила ночь и кругом темь. Чуть отделяются горы на фоне звездного неба. Бонин-Сима, теплое море, тепло — все потеряло прелесть, так грубо поступил адмирал…
Подошел Римский-Корсаков. Чихачев почувствовал, как он в темноте радушно улыбается. Протянул руку и пожал крепко.
— Я очень рад, Николай Матвеевич, услышать все ваши рассказы! Отлично! Так пойдемте в кают-компанию… Разве вы никогда ничего не слыхали про нашего адмирала? — весело спросил он, спускаясь чуть впереди Чихачева по трапу.
Чихачев почувствовал, что отношение к нему переменилось. Видимо, смело держался и на него обратили внимание.
— Ваша экспедиция Амурская, — заговорил Римский-Корсаков, — очень меня занимает. Ведь даже начальника вашего я прекрасно знаю, служил с ним на «Авроре» и учился с ним одновременно.
Римский-Корсаков почувствовал в симпатичном курьере из Иркутска человека с убеждениями и достоинством и решил заговорить.
В кают-компании ужин великолепный, подали очень вкусное легкое вино.
Расспросы и рассказы продолжались. Пришел адъютант барон Криднер[33] и сообщил Римскому-Корсакову, что Чихачев назначается к нему на судно, а лейтенант Шлиппенбах переводится со шхуны на «Палладу».
— Хороший признак! — сказал Римский-Корсаков. — Я так и знал! Ведь если идти для установления связи с экспедицией Невельского, то мне со шхуной придется!
Криднер присел, сказал, что японки, говорят, особенно хороши, и со вздохом предупредил Чихачева, что при адмирале на эту тему приходится держать язык за зубами.
Чихачев понимал, что и здесь людям нелегко. Вон какой штормище перенесли, фрегат плох, опасно их плавание. Была у них и цинга, и холера, на днях двух матросов похоронили.
— Я откровенен буду с вами, — говорил по-французски Корсаков, идя с Чихачевым на вельботе к себе на шхуну. — Вы пытались заинтересовать адмирала. Но это трудно. Однако когда он все увидит, то сам поймет. Расскажите откровенно, что такое Амур? Как живет там Геннадий Иванович?
Вельбот пристал к борту паровой шхуны.
Офицеры поднялись на палубу. Вещи Чихачева унесли.
— Пойдемте в мою каюту. Я очень, очень рад, что вы будете у меня служить.
Корсаков был очень воодушевлен предстоящим открытием Японии, придавая этому огромное значение, и уверял Николая Матвеевича, что с Японией разовьется торговля.
— Камчатка, Аляска, Охотский край оживут необычайно. Адмирал все прекрасно знает! Ведь на эскадре штурмана Халезов и Попов[34]…
— Позвольте…
— Да, да… Александр Антонович Халезов был старшим штурманом Геннадия Ивановича на «Байкале». Он и Лев Попов производили описи устья реки и лимана. Адмирал многое знает от них. Получив ныне почту и распоряжение великого князя, сразу же пригласил Халезова. Я познакомлю вас. Халезов прозван у нас Дедом за то, что бывал всюду. А Лев Попов переводится ко мне на шхуну. Значит, готовится экспедиция в лиман, и вы одержали победу!
На другой день Чихачева снова пригласили к адмиралу. Командиры судов и Римский-Корсаков уже там.
— Великий князь пишет, что следует установить связь с Амурской экспедицией на случай войны, — сказал адмирал. — Для промеров надо послать шхуну. Об этом же просит и Муравьев. Если действительно есть уголь, то мы это исследуем!
Чихачев заметил перемену. «Чье это влияние? Или сам одумался?» Путятин сказал, что окончательно с посылкой шхуны все решится в Японии.
— Не будем, господа, загадывать! Дайте сначала прийти в Нагасаки! Как бог даст!
«Кажется, он в самом деле все обдумал», — решил Чихачев. Путятин сказал, что прочел газеты, привезенные с Сандвичевых островов.
— Если вход в реку есть, то честь Невельскому! — сказал Путятин, отпуская офицеров.
«Умри, Денис, лучше не напишешь!»[35] — подумал Римский-Корсаков, выходя из каюты адмирала и натягивая фуражку покрепче.
Чихачева познакомили с Халезовым. Коренастый, сухощавый офицер. Он был очень сдержан при упоминании о Невельском, словно об этом ему запрещено говорить.
Чихачев и Корсаков вернулись на шхуну. Воин Андреевич становился откровенней.
Чихачев замечал, что, кажется, тут принято острить по адресу адмирала.
— А как вам Гончаров? — спросил Чихачев. — Вот этот, я думаю, все опишет. Мог бы разобрать все по косточкам! В том числе и адмирала.
Римский-Корсаков не ответил. Если про адмиралов можно говорить что хочешь, то с художником, полагал Воин Андреевич, надо осторожнее, это нежный, сложный инструмент…
Перед обедом Путятин в каюте, залитой по полу солнцем, сидел за столом в приятной тени в халате, надетом на голос тело, прямой, сильный, рослый, и быстро писал.
Голова его чуть наклонена на сторону, а на лице хитрейшее выражение. Он делал этой бумагой тонкий ход, хотя пишет пока начерно.
Перед отъездом Путятина из Кронштадта в Англию решено было, что экспедиция наша будет поддерживать самые дружественные отношения с американцами и действовать в согласии и контакте с Перри, о чем он будет поставлен в известность и прямо Путятиным, и через Вашингтон.
Но в то же время следовало проводить независимую твердую русскую политику, которая в основе отлична и противоположна американской, и дать это понять японцам.
Подчеркивать, что русские пришли как добрые соседи, и, не хуля американцев, доказать на деле разницу действий их и русских и так уравновешивать влияние. Американцы пойдут в Иеддо[36], в столицу, куда иностранцам доступ воспрещен, то есть они идут на риск и на оскорбление. Русские, уважая традиции и обычаи страны, шли лишь в Нагасаки.
Читать бесплатно другие книги:
